Polarissima

      До коронации оставалось чуть меньше недели. Айен был еще юн и беспечен, потому как лет от рождения ему было всего семнадцать, и в его сознании слабо укладывалось то, что на его голову вот-вот будет возложена корона, а на плечи — великая боль и ответственность за жизнь и здравие своего народа.       Айену вообще не нужны были ни власть, ни царство, ни тем более войны — он по-прежнему был всего-навсего обычным смертным мальчишкой, точно таким же, как его старшие приятели Фелиус и Сенмин, уже закончившие начальное обучение при дворце и теперь стоящие перед избранием ремесла всей своей жизни.       Фелиус, пускай и был самым старшим из них, отличался даже большей беспечностью, чем юный принц, и в детстве часто был зачинщиком всех передряг, в которые попадала их маленькая компания. Нынче же он взялся за ум и уже раздумывал о том, чтобы стать подмастерьем столичных целителей, поскольку во время обучения при дворце искусство врачевания начало привлекать его сильнее всех остальных наук.       Сенмин, отличавшийся особой строгостью и аскетизмом, не мог не быть довольным такими переменами в своем товарище. Среди них троих он всегда был голосом разума — матери у него, к сожалению, не было, а потому Фелиус часто любил беззлобно шутить, что Сенмина выносила и родила сама Маат. Обычно он был тих, скромен и учтив, однако никогда не нудил зря и изредка даже помогал с организацией побегов с занятий благодаря своему умению искусно заговаривать зубы учителям и страже.       Грезил же Сенмин о венце чати, который уже несколько верных лет возлежал на челе Лино, единокровного брата бывшего фараона. Однако, если этот титул был Сенмину недоступен, то он был бы рад и доволен по крайней мере почестям жреца в храме Тота.       Айен любил обоих своих товарищей, однако он был младшим в троице и, на фоне их расцветающей взрослой жизни, чувствовал себя нелепо и потерянно. У него не было ни большой мечты, ни желания править, ни возлюбленной, что была у солнечного и обаятельного Фелиуса, ни даже семьи — его отец, бывший фараон, погиб вместе с царицей много лет назад после рождения наследника, и опеку над маленьким принцем взял Лино, который полноценно править не мог по причине нечистой царской крови, но до семнадцатилетия племянника он успешно справлялся с властью в законном статусе регента. Титул чати принадлежал ему уже много лет по доверию покойного брата, поэтому в свои двадцать восемь лет Лино был весьма сведущ в военных и государственных делах.       Айен его глубоко уважал, но едва ли испытывал к нему те нежные чувства, какие должно иметь к своему единственному родственнику. По мнению принца, Лино был крайне «скверной личностью» — постоянно приставал с историей, учениями о политике, древних богах и традициях предков и не давал вдоволь наслаждаться заслуженной юностью.              Уроки за него писал Сенмин за лишнюю плату золотой монетой, поэтому учебой Айен себя не перетруждал, поскольку не видел в ней для себя практически никакой пользы. Однако если все, что было связано с наукой, он мог получить нечестным, хитрым путем, то уже меньше чем через неделю на трон Верхнего Египта должен был взойти новый фараон — Айенмери I, и, увы, сделать за него этого не мог ни Сенмин, ни Фелиус. Айен чувствовал себя преданным и как никогда брошенным во всей этой царственной предкоронационной суете. Лино зудел больше и нервознее обычного (пускай и из-за заботы о непутевом племяннике, который без его разумного влияния и дня в короне не просидит), а товарищи только сочувствующе разводили руками, мол, не в их силах сделать здесь хоть что-либо.       Вся эта неделя, начиная с первого дня, мучительно медленно протекала за подбором тканей, бесконечными примерками короны, изучением царственных атрибутов и зубрежкой священных текстов и молитв для ритуала полноценного посвящения в династию фараонов. У принца голова уже трещала и шла кругом от всего, что наставники пытались уместить в его голову за несколько дней, хотя должны были умудриться сделать это за несколько лет.       Еще на прошлой неделе он веселился и на широкую ногу беззаботно праздновал свой семнадцатый день рождения, а сегодня еле сдерживал слезы обиды на весь мир — и на покойных родителей, что оставили его в этом одиноком огромном мире, и на Лино, и на товарищей, и даже на богов, которые, по всей видимости, были лишь дурацкой выдумкой предков, ведь сколько бы Айен не взывал к солнцу, никто к нему так и не сходил и не прятал его под свое заботливое всепрощающее крыло.       Пнув со злости носком сандалии мелкие камни на берегу в черные воды Нила, принц досадно насупился и поднял взор на висящее над его головой в ночном небе созвездие Апопа. Звездный змей равнодушно сверкал на смертного сверху вниз своим ослепительно белым глазом, или это был хвост — Айен и в астрономии-то не сильно разбирался.       Он частенько любил выбираться из дворца на этот край берега, чтобы побыть наедине с собой, вдали от назойливых нравоучений и нескончаемых советов. Здесь разрастались кустарники священного тамарикса и всегда было тихо и безлюдно — никто бы и не догадался искать принца в этом месте, если бы обнаружили, что ночью его нет в собственных покоях.       Нил убаюкивающе шумел впереди, гоня за своими глубокими водами ночную прохладу, омывающую горячее от дневного солнцепека и частых беспокойств лицо молодого принца. На минуту он смежил веки, глубоко вдыхая чистый от песка пустыни воздух и наполняясь спокойствием, что дарило ему единение с природой, ночью и тишиной. Кажется, когда-то давно его кормилица рассказывала, что он был рожден в точно такое же время — тихое и сонное; что царица сдержанно и мучительно мычала, не размыкая уст, как убиенная ритуальная корова, не желая тревожить людской покой, пока Фивы и весь Верхний Египет мирно спали, не подозревая, что в одной из комнат дворца на свет рождается будущий правитель…       Возможно, всего этого не было — может, Айену это лишь приснилось. Может, он и не сын фараона вовсе? Может, все это — лишь неудачная шутка тех, кого высокомерно именуют богами?       Принц медленно открыл глаза и снова посмотрел на сияющий бриллиант в хвосте звездного змея над своей головой. Наверное, здорово, когда рядом всегда есть тот, кто может хранить твою жизнь, как делают это матери для своих детей или возлюбленные друг для друга…       Внезапно юный взор заметил какое-то движение по реке, и Айен настороженно вскочил на ноги, тут же хватаясь за лук на плече.       По Нилу, практически посередине, где было глубже всего, плыла золотая лодка, изрезанная какими-то древними иероглифами и орнаментами, нос ее был изогнут ровной дугой, а на конце — завершен мраморным набалдашником в виде головы шакала, собаки или волка — с берега этого не было видно достаточно хорошо. Несмотря на то, что течение было сильным, судно не качалось на волнах, а наоборот непоколебимо плыло, как будто даже едва заметно парило над поверхностью воды.       В лодке сидел человек, но невозможно было понять, мужчина это или женщина, поскольку фигура его казалась странно блеклой и растворялась в легком тумане. Одет он был в серые одежды, и голова его была покрыта, так что ни волос, ни лица так же нельзя было разглядеть, но, оценив издалека ширину его плеч, Айен пришел к выводу, что это все-таки мужчина. Вёсел у чужака не было…       Кто это мог быть? Обычный потерянный путник? Но у простака не могло быть судна, отлитого из чистого золота… В таком случае, вор? Засланец из вражеского государства? Но ведь не мог же он незаметно проскользнуть мимо охраны, да и лодка его движется странно, сама по себе… Может, колдун или жрец Шезметет?       Натянув жесткую тетиву и направив острие своей стрелы на незнакомца, Айен резко и решительно крикнул:       — Эй, там! Как ты проплыл мимо стражи?       После этого он еще раз громогласно повторил вопрос, но ответа не последовало ни сразу, ни спустя некоторое время — лодка лишь продолжала плыть вверх по реке и все больше растворялась в туманной дымке вместе с ее пассажиром.       Разгневанный таким неуважением к своей царской персоне, что неожиданно стало для принца очень важным и значимым, Айен несдержанно выпустил стрелу прямиком в сторону судна, не сомневаясь в том, что она достигнет цели, ведь уж в чем в чем, а в стрельбе из лука ему не было равных. Стрела же, однако, не долетев до кормы лодки, рухнула в воду, словно ударившись о незримую преграду. Мужчина на судне даже не шелохнулся, словно был глух, нем и слеп одновременно. Айен сперва опешил, поскольку ни с чем магическим и потусторонним ему до сих пор сталкиваться не приходилось, поэтому, не найдя никакого другого решения, он выпустил еще несколько стрел, но все они, как и первая, утонули в голодных водах священного Нила.       Лодка тем временем уже практически растворилась вдалеке, и теперь Айен не мог видеть ни ее золотых боков, ни таинственного путника в ней.       Внутри, подобно скарабеям в песках, закопошилось некое чувство, будто он только что видел что-то сакральное и доступное ему одному, и чувство это было на удивление приятным. Айен всегда любил узнавать и хранить секреты, и об этом странном ночном происшествии он никому рассказывать не собирался, даже Сенмину с Фелиусом.       Принца мало волновало то, что его могли принять за сумасшедшего, решись он рассказать кому-то о золотой лодке с серым человеком в ней. Он наоборот думал, что в таком случае спугнет эту тайну, и она больше никогда ему не откроется. Хотелось разгадать эту загадку самому, но как? К кому обращаться и в какие свитки нужно было заглянуть, чтобы получить ответ?       Из мыслей озадаченного принца выдернул пронзительный, твердый голос Лино, поймавшего его на следующий день в одном из коридоров дворца.       — Айенмери!       Принц вздрогнул от неожиданности и обернулся на зов, с недоумением воззрившись на своего чати. Тот стоял на широкой лестнице, высокий и прямой, привычно сложив руки в замок на уровне живота и глядя на племянника сверху вниз укоризненным взором.       — Надеюсь, ты направлялся в ту часть дворца, чтобы найти меня и порадовать вестью о том, что ты наконец усвоил порядок проведения процедуры ритуального посвящения? — Лино проговорил это практически без остановки, снизошел на пару ступеней вниз и наклонил голову набок, ожидая ответа от онемевшего Айена.       — Э… — принц, совершенно растерявшись и не ожидая такой неприятности, нелепо замялся и почесал за ухом, звякнув золотыми браслетами на запястье. — Мы с наставником Мерера сегодня планировали закончить изучение всего этого, сен-итф…       Лино, чего и следовало ожидать, не остался доволен таким ответом. Он коротко вздернул узкий подбородок, шумно выдохнул через острый нос и удручающе произнес:       — Думаю, мне не стоит напоминать, что через три дня твоя коронация, а не моя, Айенмери.       Он всегда, без каких-либо исключений, звал племянника полным именем, тем самым превосходно сохраняя ту дистанцию, что была проложена между ними еще с детских лет принца. Тот от последних слов своего сен-итфа кисло сник и надул губы, потупив взор, а Лино разочарованно протянул что-то еще про безответственность и нянек, но Айен этого уже не разобрал, поскольку чати пришлось неотложно отвлечься на слуг и покинуть его.       Оставшись в одинокой тишине коридора, принц посмотрел в ту сторону, куда ушел его дядя, и дразнясь скривил лицо в высокомерной гримасе, пародируя ранее услышанные слова.       — «Через тря дня»… «Твоя коронация, а не моя»… Да будь твоя воля, ты бы с великим удовольствием нацепил корону на свою макушку, и поделом! Мне-то что?!       Озлобленно выругавшись под нос, он стремительно пошел прочь из того коридора в сторону больших балконов, с которых открывался волшебный вид на бескрайние золотые дюны под таким же бескрайним сапфировым небосводом.       На этих же балконах часто устраивались безобидные процессии отдыха и веселья по инициативе самого принца, активно поддерживаемые его товарищами и наиболее приближенными слугами. Однако на неделе перед коронацией балконы были пусты, пыльны и скучны, так что в свободное от учений и подготовок время Айен одиноко вздыхал здесь, не желая никого ни видеть, ни слышать.       Солнце ослепительно сияло золотым диском над пустыней, раздражая принца еще больше и выжигая ему глаза своими вездесущими лучами. Его тяжелые думы уже покинули и золотая лодка, и потонувшие стрелы, и таинственный странник в сером одеянии — остались только обреченное негодование и практически старческая усталость, какой Айен не испытывал до сих пор.       Снаружи дворца была настолько тихо, что можно было практически слышать, как золотые песчинки перекатываются и стелются там, внизу, под дуновениями колючего знойного ветра. Еще раз прищурившись, Айен коротко зевнул и обратил взор на ближайшие дюны, вдоль которых цепью бежали египетские волки. Принц часто видел, как они снуют здесь, буквально под окнами дворца, вечно что-то вынюхивая в куцей траве, не до конца засыпанной песками. Жаль, что сейчас с собой у него не было стрел и лука, — охота на этих клыкастых подлецов могла бы успешно отвлечь его злости и горести.       Надрывно вздохнув в еще один раз, Айен снова бросил скучающий взгляд на животных и изумленно вскинул брови. Один из волков, самый длинный и светлый, отстал от своих собратьев и теперь одиноко сидел на одном месте, повернув морду ко дворцу. С большого расстояния сложно было разобрать, но Айену отчего-то казалось, что взор этого волка был направлен в его сторону и что он осознанно, как будто мог мыслить как человек, искал его глаза. Все выходило так, что принцу просто напекло голову, потому что уже через пару секунд ему на плечо рухнула небольшая, но тяжелая ладонь Фелиуса и ему пришлось оторваться от животного.       — Чего застыл, как истукан? — низко хохотнул его товарищ и ловко запрыгнул на широкий борт балкона, болтая ногами в воздухе. — Мы с Мином тебя уже обыскались. Думали, опять разлагаешься над папирусами, а ты, оказывается, прохлаждаешься здесь, да еще и без нас!       — Погоди, ты видел вон там, внизу, волка? Только что… — Айен, не расслабляя бровей и по-прежнему глядя на пески, указал туда, где мгновениями ранее видел животное.       Фелиус в недоумении проследил за его пальцем, но ничего и никого не увидел, а стоящий рядом с ними Сенмин осторожно приложил влажную ладонь ко лбу принца.       — Нет там никаких волков, совсем уже рассудок растерял со всей этой коронацией…       Он недовольно выдохнул, окинув Айена с Фелиусом своим обычным всезнающим взглядом, и покачал головой, направляясь к выходной арке и жестом руки зазывая за собой обоих товарищей. Второй так же ловко спрыгнул с борта балкона и непринужденно отправился следом за ним, и Айен, бросив еще один непонимающий взгляд на пустыню, сделал то же самое.       Было чрезвычайно странно, что когда он снова смотрел на пески, на них не было ни одного отпечатка лап, а ветер в тот день был не таким сильным, чтобы замести следы животных так стремительно и гладко. Возможно, Мин был прав, и Айен видел лишь мираж от изнуряющей жары и усталости…

***

      До коронации оставалось всего несколько часов, и на душе у будущего фараона было все тревожнее и тяжелее, хотя иногда ему становилось странно спокойно, когда он слышал далекий волчий вой в пустыне за стенами дворца. В прошедшие дни Айен больше не сталкивался ни с чем потусторонним, но странное чувство таинства, которое он испытал в ту ночь на берегу Нила при встрече с путником в золотой лодке, не покидало его до самого начала подготовки к коронации, когда жрецы увели его в особое помещение для омовения, а после — облачили в белые одежды без золота и осторожно завели в храм.       Айен не думал, что коронация будет такой. Даже несмотря на все учения и приготовления, принц представлял себе золото, свет, цветы и радостные торжественные речи. Наставники говорили ему: «Ты станешь богом среди людей», а он всё ещё был мальчиком, которому нравилось бегать вокруг дворца и стрелять из лука в чёрных ибисов у воды. Он так и не знал до конца, каково это — стоять в центре храма, окутанного мраком, пред ликом богов, которым были не нужны цветы и музыка — только кровь, тишина, беспрекословное почтение и безусловная любовь.       Принца вели босиком по каменным плитам храма, ступни его были холодны, и каждый шаг отдавался в сердце. Здесь не было ни Лино, ни кого-либо из слуг и стражи — только жрецы стояли вдоль стен как тени, и лица их были скрыты капюшонами. Они ничего не говорили, лишь пели — низко, тянуто, как будто вели тайную беседу с кем-то, кого принц пока не видел. В центре зала стоял алтарь, а над ним — тёмное изображение волка в золоте и белом фаянсе. Айен был честным с собой и не знал, кто это. Он думал: это, наверное, Анубис. Или Гор. Или ещё кто-то, кого он должен был почитать.              Принца так же молча подвели к ступеням алтаря и немым жестом указали ему преклонить колени. Айен, испытывая странное непривычное волнение в сердце, покорно опустился на прохладные каменные плиты и сосредоточенно выдохнул, подняв голову и встретившись глазами с фаянсовой мордой волка, взгляд которого был пуст, но сиял мягким серебром в полумраке храма. Айен завороженно и долго смотрел в эти звездные глаза, не в силах оторваться, поэтому едва ли не пропустил начало ритуала, когда нужно было начинать читать молитвы.       Если бы Лино сейчас был здесь, то в монотонном гудении от песнопений наверняка можно было бы услышать тяжелый шумный вздох, какой был слышен всякий раз, когда принц в его присутствии ненароком совершал какую-то нелепую глупость.       Когда традиционные молитвы, которые Айен исправно учил всю прошлую неделю, были кончены, лицо его снова омыли водой, но на этот раз холодной, отчего у принца несдержанно перехватило дыхание и ему пришлось мужественно стиснуть зубы, чтобы не нарушать тишину совершающегося под сводом храма таинства.       Ит-Нетер тихо щелкнул длинными сухими пальцами, и по его немому приказу двое близко стоящих жрецов зажгли какие-то смеси в чашах, что стояли длинным рядом по обе стороны от принца. Теперь тот находился посреди огненного коридора, а жрецы, все без исключения, покорно отошли назад, оставляя молодого наследника наедине с огнем и белым изваянием волка напротив.       — Чтобы увидеть — ослепни… Чтобы знать — забудь имя своё…       Айен испуганно осмотрелся по сторонам, ведь в его учениях и приготовлениях к церемонии не было ни единого упоминания о чем-то подобном, хотя, признаться честно, он мог и пропустить этот момент мимо своих ушей и разума.       Ит-Нетер позади него торжественно и зовуще читал священный текст, которого принц раньше нигде не слышал, а по краям другие, ниже поставленные жрецы монотонно стучали в барабаны. Воздух становился плотнее, гуще и душнее, Айен практически терял способность дышать, но внезапно барабаны ударили особенно громко, молитва Ит-Нетера резко прервалась, и в храме стало мертвенно тихо, как будто звук исчез не только под этими сводами, но и во всем мире.       Принц медленно и несмело раскрыл глаза. Вокруг все было неизменно, лишь глаза фаянсового волка сияли ярче, чем прежде. Тогда Айен наконец увидел движение в тени за статуей — тень еле заметно, но неожиданно сдвинулась, и принц замер.       Из той тьмы вышел волк. Шерсть его, серая, как песок ночью, мягко шелестела от каждого плавного движения его высоких сильных лап, а глаза лучились тем же серебристым светом, что и у фаянсовой фигуры. Волк сливался с каменными стенами храма, и его практически невозможно было разглядеть, но в то же время фигура его не казалось здесь чуждой, словно он всегда был в тенях под сводами храма, просто никто не смотрел как надо. Этот волк не рычал, не показывал клыков и не высматривал себе добычу среди стоящих вокруг людей. Он просто шёл — мимо всех, мимо барабанов, огня и алтаря.       Лишь на одно мгновение серебряный взгляд волка встретился с глазами Айена, и ровно в этот миг тот почувствовал странный блаженный толчок в сердце. Принц испуганно застыл, не смея издать лишний вздох, но зверь прошёл мимо — вперед, дальше по коридору из огня, как будто ведя за собой и открывая некий незримый путь. Айен хотел уже вставать и бежать за ним, но на его плечо грубо опустилась сухая ладонь Ит-Нетера, и он покорно остался на месте.       Волка в храме уже не было видно, словно его не было здесь вовсе, лишь странное благоговейное чувство все еще теплилось в груди Айена, напоминая о том, что увиденное им не было бредом. Жрецы кругом него преклонились, в храме стало светлее, и принц расслышал, как кто-то шептал: «Он пришёл… Он принял его».       — О чем они говорят? — все еще тихо, дабы не нарушать торжественный покой в храме, проговорил Айен, пока его медленно поднимали с колен и осторожно выводили из огненного коридора, выстроенного из глиняных чаш на полу.       Ит-Нетер, что шел впереди, коротко повернул свое иссушенное временем и солнцем лицо и снисходительно ответил:       — Апуат. Спутник и покровитель фараонов. Отныне ты — царь и находишься под его великой защитой…       Никто больше не произнес ни слова, а Айен растерянно уткнулся взглядом в высокую спину идущего перед ним Ит-Нетера.       Апуат.       Незнакомое имя, которого принц ранее не слышал, но которое по какой-то причине не хотелось нарекать чужим…

***

      Айена отвели обратно во дворец, облачили в золотые одежды, какие имел честь носить только правитель, щедро подвели его глаза углем, отрисовав узор Уаджет, а позже пред дворцом, на глазах у всех жителей столицы все же надели корону.       Пшент был тяжел и жёсток, натирал молодому фараону лоб и виски, отчего ему постоянно приходилось неловко утирать пот с головы. Весь вечер после совершенной коронации были празднества, радостные речи, цветы и вина, но истинным моментом вступления во власть Айену казался тот сумрачный миг там, в храме перед призраком Апуата, когда он впервые понял, что власть — это путь в темноту, но ступать по нему он будет не один…       Сидеть на троне было так же неудобно, как и носить корону, — Айен то и дело ерзал на деревянной позолоченной сидушке, словно сидел на иглах, и замирал только тогда, когда на него падал мимолетный взгляд Лино, сидящего неподалеку и беседующего с одним из военачальников царской армии. Сенмин с Фелиусом сидели с остальными бывшими дворцовыми учениками и радостно махали бронзовыми ладонями коронованному товарищу, пред которым они теперь должны были склонять головы. Айену не нравилось эта мысль о том, что власть может отдалить его от людей, которые были ему дороги и рядом с которыми он рос с самого детства.       Неловко попрощавшись с придворными, которые теперь все разом стали проявлять к его персоне повышенный интерес, чего не наблюдалось еще несколько дней назад, Айен отошел к своим товарищам. Остальные юноши при виде фараона начали восторженно рукоплескать и радостно его приветствовать, отчего лицо у Айена только презрительно скривилось. Все вокруг выглядело как восхитительный парад лицемерия, и сам он ощущал себя скорее посмешищем, чем объектом всеобщего восхищения.       Фелиус с Мином так же поднялись со своих мест и почтительно улыбнулись во всю ширь своих ртов, но в их лицах фараон притворства не видел.       — Ваше Божественное величество изволит вести беседы с простыми смертными? — Фелиус, не удержавшись от шутки, невинно ухмыльнулся, за что получил лишь острый тык под ребро от Сенмина и мрачный взгляд от Айена.       — Прекрати это немедленно.       Фараон резким жестом руки приказал остальным вернуться к празднеству и огляделся по сторонам, благодаря небо за то, что его чати, кажется, куда-то ушел, поскольку его не было видно среди празднующих. Затем Айен снова посмотрел на обоих юношей перед собой и доверительно произнес:       — Идите за мной к южному берегу Нила, где цветут кусты тамарикса. Нужно кое-что обсудить.       С этими словами он стремительно двинулся прочь из толпы, ожидая беспрекословного подчинения своей просьбе. Ни Фелиус, ни Сенмин не понимали, в чем была причина такой спонтанной спешки прямо посреди торжества, но они без единой капли сомнения в сердце последовали за своим товарищем и фараоном.       Как только все трое оказались наедине лишь со священной рекой и не менее священными растениями, Айен указал пальцем на Сенмина и требовательно выпалил:       — Ты ведь идеально знаешь историю наших богов, так? — Мин от внезапного вопроса нелепо раскрыл рот, но Айен, не дожидаясь ответа, продолжил допрашивать: — Что знаешь об Апуате?       — Так ведь… всем о нем известно.       Лицо у Сенмина вытянулось еще больше, а нетерпение Айена только сильнее возросло, и он гневно снял со своей головы надоевший пшент, оставшись лишь в тонком полосатом немесе.       — Ну, очевидно, не всем, раз я спрашиваю! Говори давай.       — Апуат означает «открывающий пути» и считается самым близким к фараону богом, потому я и удивляюсь тому, что ты не слышал о нем, Айен, — Мин снисходительно вздохнул и оглядел растущие вокруг них заросли тамарикса. Фелиус молча сидела на близлежащем камне, глядя на него удивленно и завороженно, словно слушал детскую сказку. — Кто-то считает, что тамарикс — его священное растение, вот почему его так много цветет как раз подле дворцовых стен. По рассказам предков у Апуата волчья белая голова и доспехи смертного мужа, и путешествует он по Египту, подобно Ра на Атет, в золотой магической лодке — живым людям в нее не сесть и близко к ней не подплыть. В бою и на охоте он всегда идет впереди царя, указывая ему лучший путь к победе и удачную дорогу к добыче, и только фараону дозволено видеть его истинный облик. Это все, что известно мне, Айен.       Фараон отвернулся от него, нахмурив брови и глубоко задумавшись.       Выходит, несколько ночей назад, когда он сидел на этом самом берегу, он видел бога? Если так, то теперь ему было известно, почему его стрелы не долетали до той лодки и не могли даже коснуться ее…       — Сегодня на рассвете в храме я видел его, Апуата, — тихо проговорил он, не оборачиваясь к товарищам и задумчиво глядя на беспокойные воды Нила впереди. Про встречу с лодкой он по-прежнему решил молчать. — Жрецы в храме проводили какой-то ритуал, о котором мне не рассказывали, и там же в храме был волк. Я правда видел его, его видели и жрецы, это не было лживой игрой моего рассудка…       — То есть каждый человек может увидеть бога? Просто вот так? — Фелиус наконец подал голос со своего камня и почесал кончик носа. — Так ведь и я сколько раз волков в пустыне видел, и чего? Все они боги, что ли? Это получается, что я тоже фараон?       — Дурак ты, а не фараон, — Сенмин закатил глаза и толкнул его в плечо, тут же получив ответный пинок в лодыжку, — истинный облик бога отличается от его животного воплощения в мире смертных. И вряд ли сам Апуат будет являть себя такому разгильдяю, как ты.       Айен, услышав, что они позади него едва ли не дерутся, резко обернулся и смерил обоих разгневанным взглядом. Фелиус тут же выпустил из кулаков тунику Сенмина, а тот отцепился от чужих плеч и тут же принял безразлично-презрительное выражение.       Ничего особо интересного Айен не узнал, а все, что было сказано Сенмином, хоть и звучало правдиво, но пока что казалось чем-то чересчур возвышенным и эфемерным. Айен думал об этом той же ночью, снова стоя на южном берегу под созвездием змея, не до конца понимая, чего конкретно ему теперь стоит ждать.       Вдруг золотая лодка ему только привиделась или вовсе приснилась, и теперь он выглядит как самый последний дурак, стоя здесь в надежде встретить бога, которого нарекли его покровителем?       Лодка, однако, действительно появилась, но лишь в тот момент, когда у молодого фараона уже начинали слипаться глаза, из-за чего он едва не проглядел золотой блеск в туманной дымке над рекой. В лодке все так же сидел безликий мужчина в серых одеждах, но на этот раз Айен не собирался стрелять в него или угрожать каким-либо другим способом.       Он медленно, испытывая некую торжественность вперемешку со страхом, спустился по песчаному берегу к самой кромке воды и отчетливо крикнул так, чтобы бог его услышал:       — Эй! Я знаю твое имя и не буду стрелять! Даю священное слово фараона! — он поднял руки в безоружном жесте, чувствуя себя неимоверно глупо, как будто пытался докричаться до глухого, но, к его удивлению, лодка заметно замедлила свой ход, и Айен решительно прокричал имя: — Апуат!       Мужчина в судне превосходно и медленно повернул голову, скрытую серой тканью, и лодка его остановилась окончательно, несмотря на то, что воды Нила были по-прежнему беспокойны. Голова у Айена внезапно стала тяжелой, словно налитой каким-то металлом, в ушах его стало гулко, и чужой голос раздался одновременно с обеих сторон: «Для чего ты ищешь меня, Айенмери?».       Айен растерянно смотрел в сторону Апуата, который все так же недвижимо сидел в лодке, мирно покачивающейся на волнах посреди священных вод Нила, и не знал, как теперь себя вести. Он вновь прикоснулся к божественной магии, придя сюда в эту ночь на южный берег. Бог говорил с ним в его же мыслях, но было бы странно отвечать ему вслух — все равно, что вести беседу с самим собой.       Для чего он вообще спустился к Нилу в этот час? Познакомиться со своим божественным покровителем?       Голос в ушах юноши раздался вновь: «Познакомиться? Ты говоришь с невестой, которая бы ничего о тебе не знала, или с тем, кто видит твое сердце чрез металл ускха и даже чрез твою плоть?».       Щеки Айена обдало жаром, словно ему резко поднесли огонь к лицу, и он коротко отвел взгляд от серой фигуры, осознав, что бог действительно видит и слышит каждую его мысль, — у него не получилось бы солгать ни в чем, даже если бы он того захотел.       Лодка тем временем снова сдвинулась с места, медленно начиная теряться в туманной дали. Фараон не успел еще что-либо сказать или подумать, но Апуат уже заранее ответил эхом в его ушах, предупреждая вопросительные думы: «Не торопи течение жизни, Айенмери. Мы непременно свидимся с тобой тогда, когда тебе воистину будет нужен спутник…».

***

      — Разве я смогу убить бегемота? Ты видел их бивни? Он задавит меня быстрее, чем я выпущу гарпун!       — На моей вечной памяти ты самый трусливый фараон из всех, что мне доводилось сопровождать.       Айен обиженно воззрился на белый лик без впечатления смотрящего на него Апуата и насупил брови. Со стороны стоящих неподалеку стражников рядом с молодым фараоном был виден лишь длинный волк со светлой шерстью, с которым тот непринужденно вел беседу, но воины тактично молчали в стороне, понимая что к чему.       Глазами же самого царя на месте зверя можно было видеть мужчину средних лет (на вид он был чуть старше Лино, хотя, наверное, возраст его был таким же древним, как и весь Верхний и Нижний Египет) со светлой кожей и такими же светлыми глазами, в точности как у фаянсовой статуи в храме. Лицо его тоже отличалось от лиц всех известных Айену египтян — нос был широк под стать губам, а глаза, хоть и были очерчены черным, были меньше обычного. Облачен Апуат был, как и в рассказе Сенмина, в обычные доспехи, какие носили воины царской армии, только ускх его ничем не отличался от того, что носил сам фараон, и немес, над которыми причудливо торчала пара серых волчьих ушей, был покрыт редким золотом, а за спиной висел колчан с позолоченными стрелами. Нечеловеческие уши Апуата были единственной деталью, которую Айен находил в его облике забавной, но не смел даже думать об этом, чтобы ненароком не навлечь на себя божественный гнев, хотя, судя по тому, как недовольно время от времени смотрел на него Апуат, юноша приходил к выводу, что никакие свои мысли он все же не был в силах скрыть.       Накануне перед намечающейся охотой бог действительно нашел Айена сам — вышел к нему из тех же кустов тамарикса в животном воплощении, в первые мгновения напугав своего нового смертного чуть ли не до смерти.       Айену еще только предстояло научиться запоминать его и отличать от любого другого волка, которого можно было видеть в пустыне каждый день. Точно так же он еще только должен был научиться искусству охоты и войны, которыми в совершенстве владел Лино, но о нем Апуат говорил весьма отстраненно:       — Твой сен-итф — добрый и честный человек, но в его годы он непозволительно упрям и горделив. Он бы не принял божественного покровительства над собой и не стал бы слушать мои речи, а твое сердце открыто для меня.       На своей первой охоте в титуле царя Айен впервые узнал, каково это — быть ведомым божественной волей. Апуат не касался его, не предпринимал каких-либо действий — в облике волка он просто тихо и осторожно прошел к бегемоту, которого молодой фараон заприметил еще издали, и сел примерно в одном ксилоне от добычи. Айен сосредоточенно выправил рукоять гарпуна на плече, прицелившись в шею животного, и шумно выдохнул. Под чутким взором серебряных глаз он отчего-то был точно уверен, что попадет в цель с первого же броска, а оставшуюся работу завершат охотники. Самое главное — попасть…       Бегемот взревел сразу же, как только острие оружия пронзило его толстую шкуру и застряло в ней, открывая алую рану на широкой мясистой шее.       Айен удивленно и благоговейно смотрел на раненую свирепую добычу, самую крупную на данный момент в его жизни, пока опытные охотники опутывали ее прочными веревками. Апуат уже отскочил от места бойни с бегемотом и по-прежнему в обличии волка смотрел на своего юного радостного фараона издалека спокойным взором, но как только Айен взглянул на него в ответ, просияв еще больше, он тут же мягко развернулся и незаметно исчез в кустах.       Улыбка Айена в тот же миг погасла. Было странно надеяться на что-то иное, но Апуат всегда исчезал и оставлял его, как только исполнял свой божественный долг перед молодым царем. Тот представлял себе, что бог будет недосягаемым, пугающим и мрачным, но в присутствии Апуата ему всегда было спокойно и даже весело — богу было хорошо известно, в какой момент стоит сдержанно пошутить, а в какой — многозначительно или разумно промолчать, и как улыбнуться так, чтобы фараону захотелось улыбнуться в ответ, если он был печален. С Фелиусом и Сенмином Айен теперь реже проводил время, поскольку у всех троих теперь были совершенно разные дела и заботы, да и новая роль правителя съедала практически все свободное время Айена, которого раньше, даже с учетом всех учений, было предостаточно. Теперь же фараон чаще видел Апуата, чем товарищей своего детства, но даже с ним Айен был на далекой дистанции, какая лежала между ним и Лино.       Лишь однажды эта дистанция между богом и смертным немного сократилась. Это произошло в ночь перед началом первого в жизни Айена военного похода на соседнюю страну — он тогда не мог сомкнуть глаз ни на мгновение и все ходил и ходил по своему шатру в ожидании кровавого рассвета.       Он уже заранее надел хепреш и теперь еще раз проверял свои стрелы и тетиву лука, когда бог вошел к нему неслышным ровным шагом.       — Отчего ты не спишь с остальными воинами, Айенмери? — голос божества был по-прежнему спокоен и размерен, но уши его медленно и чутко шевелились, хотя в обычное время всегда оставались недвижимы. — Завтра тебя ожидает великий день, нужно отдохнуть.       — Я не могу отдыхать, мне страшно…       Айен признался в этом честно, не тая своих переживаний, потому что знал, что в этом нет никакого смысла. Было грустно и боязно и не хотелось умирать, не дожив и до двадцати годов.       Он нерешительно обернулся к мрачно нахмурившемуся Апуату и тихо спросил:       — Скажи… А ты знал моего отца? Ты был с ним рядом так же, как со мной?       — Конечно, знал и был, Айенмери, — бог ответил ему с такой же открытой честностью, прямо глядя в темные, блестящие мягкой влагой глаза юноши. — Я уже говорил тебе однажды, что знаю всех прошлых, настоящих и даже будущих фараонов.       — А я похож на него? — голос Айена слабо дрогнул, и он опустил голову, стыдясь своей слабости. — Хоть немного…       Апуат молчал несколько мгновений, внимательно следя за изменениями в лице молодого царя, а затем сделал медленный плавный шаг в его сторону и наконец ответил:       — Я бы сказал, даже больше, чем кто-либо тебе рассказывал. Лицо у тебя матери, а улыбка — его, — бог коротко добродушно усмехнулся, увидев, как грустное лицо фараона вытянулось от удивления. — Разумеется, я знал и царицу тоже, только она не могла видеть меня, как видишь ты, как видел твой отец, и как видели все твои предки. Я храню царей Египта с самого начала их власти на каждом мгновении жизни и до самой их смерти, до самых врат Дуата…       Айен коротко кивнул, не зная, что ответить на неожиданные божественные откровения, поэтому просто молчал, опустив взгляд на стрелы и глядя на свое крошечное кривое отражение в их до блеска начищенных наконечниках.       — А что если я завтра тоже умру? — эти слова слетели с его губ раньше, чем он это осознал, но они тоже были правдивы и искренни. — Может, это даже и к лучшему… Все равно мне наверняка не стать великим правителем как те, что были до меня.       — Ты не умрешь, Айенмери.       Апуат сделал еще несколько шагов к нему и остановился напротив, глядя все так же спокойно и покровительственно. Он медленно и властно, но в то же время осторожно и бережно положил свою светлую ладонь поверх горячего лба юноши, отчего тот неловко вскинул брови и замер, как будто принимая некую незримую силу, что бог давал ему через этот жест.       — Ты не бог времени и не можешь видеть мое будущее, — Айен смотрел на него напряженно, но со слабой искрой надежды в глазах, ища успокоение в светлом взоре напротив. — Откуда ты можешь знать, что я не умру?       Бог по-доброму, умиротворенно и снисходительно улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда заставляла фараона отвечать тем же. Отерев с чужого загорелого лба капли пота и сняв лазурную корону, он отложил ее в сторону, вновь посмотрел на Айена и с тихой, непоколебимой уверенностью, которая не оставляла места сомнениям, произнес:       — Потому что вести тебя буду я.