Ледяная аура класса и сонное царство.

Кабинет Истории магии напоминал склеп. Не из-за древних фресок на стенах и не из-за пыльных витражей, сквозь которые пробивался бледный осенний свет. Нет, здесь царил холод иного рода: вечный, пронизывающий, будто само время замедлилось под монотонным бормотанием призрака-профессора. Катберт Бинс плыл над кафедрой, его полупрозрачные очертания мерцали в воздухе, словно дымка. Голос, глухой и безжизненный, бубнил о Восстании гоблинов 1612 года, перечисляя даты и имена с таким равнодушием, будто читал заупокойную молитву. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь высокие стрельчатые окна, золотили кружащуюся в воздухе пыль, превращая её в мириады крошечных звёзд. Класс погрузился в оцепенение. Рон уронил голову на раскрытый пергамент, и чернильные кляксы медленно расползались по странице, повторяя узор его прерывистого дыхания. Дин и Симус перебрасывались записками, которые время от времени вспыхивали синим пламенем - результат неаккуратного "Игнифая". Один из листков, опалённый по краям, упал на пол, но никто даже не шелохнулся. Парвати и Лаванда, склонившись друг к другу, шептались о последнем пророчестве профессора Трелони. В тетрадях их перья выводили не конспекты, а замысловатые сердечки, переплетённые с инициалами мальчиков из Слизерина. Лишь Гермиона сидела неподвижно, словно высеченная из мрамора. Её перо скользило по пергаменту с хирургической точностью, записывая каждое слово, каждую дату, каждый нюанс. Но даже её железная дисциплина не могла полностью отгородиться от тягучей апатии, витавшей в воздухе. "Если я хотя бы на секунду отвлекусь," - думала она, - "то обязательно пропущу что-нибудь важное."