Goodnight, sugarbabe

Мертвая она тоже красивая. Чего-то важного уже нет, но она красивая, и этого не отнять. Главное, что Шона может представить ее живой, хоть Джеки и разваливается. Она разваливается, и она развалится — жизнь ушла, ушло то, что соединяло ткани — они держатся только благодаря страшному холоду, который медленно убивает Шону. В детстве Джеки говорила, что умрет в девяносто девять лет, один день не дожив до ста. Шону это почему-то всегда смешило — надо же, как обидно умереть в девяносто девять лет, не дожив до ста всего-то один день. Девяносто девять, а дальше, как говорила Джеки, девяносто десять. Обидно. Но еще обиднее умереть молодой. Еще обиднее не дожить до двадцати. В то же время лицо Джеки спокойно — будто бы это не так уж важно, будто бы она знает нечто, что важнее, чем выжить, чем жить, любить, смотреть кино, обниматься, расчесывать волосы, потреблять белки. В одном Джеки может быть уверена — ее любят. Шона гладит ее волосы, жесткие, как шерсть мертвого животного, ломкие, и все равно ничего прекраснее этого нет. Они могут быть вместе всю зиму. Ближе, чем когда бы то ни было. Так близко можно быть только с мертвым. Мертвые, спящие, куклы и пьяные — все это можно поставить в один ряд. Этим можно владеть безрадельно. Мертвой Джеки Шона владеет безраздельно — всем-всем-всем, кроме единственного. Но единственное — самое важное. Шона гладит ее волосы и вспоминает, как однажды рассказала ей про "Мистера Зеленые ботинки" — индийского альпиниста, умершего на Эвересте и оставшегося там навечно. Он стал одним из опознавательных знаков на пути других — навсегда свернувшийся калачиком в маленькой пещерке, в окружении пустых кислородных баллонов. В той же позе, только холодный ветер содрал всю плоть с незащищенных одеждой мест. Навсегда. Шона рассказала это, когда Джеки сказала, что, будучи спортсменом легко сделать что-нибудь особое. — Ну типа взойти на Эверест. Просто это фигня, если ты спортсмен. — Мистер Зеленые Ботинки, наверное, тоже был спортсменом. Мисс синяя куртка. Мисс совершенство. Джеки тогда, сев за компьютер, нашла фото и сказала: — Фу. Она ведь не знала, что умрет именно так.  Этого никто знать не мог. И все же лицо ее спокойно, как будто бояться нечего. Там, глубже в лесу, нечего бояться. Она вся, вся, вся холодная. Тепло Шоне дорого, и все же она тратит его на Джеки, пытаясь ее согреть — теперь, когда стало поздно. А уходя, конечно, говорит: — Спокойной ночи, малыш. Хотя, пока Джеки была жива, она ни разу (ни разу!) именно так ее не назвала.