Глава 2

Алессио

В доме было слишком тихо. И эта тишина не была приятной. Не похожей на покой. Она была глухой, удушающей, как эхо, которое, пропев, исчезло, оставляя после себя только тень. Тишина в нашем доме — вещь аномальная. Здесь всегда шаги, тепло, разговоры. А сейчас — ничего. Пространство будто придавило на меня сверху. Гостиная вдруг стала слишком широкой, слишком пустой. Я сидел, как всегда, боком на диване, спиной упершись в подлокотник: одна нога на полу, вторая — поджата под себя. Пальцы касались кожи на шее. Почти бессознательно. Массимо ушел без лишних слов. Он всегда так. Как отрезал. Невио сказал что-то вроде: «Не загнись здесь» и, бросив напоследок свой раздражающий взгляд, исчез.
 Хорошо, что он исчез. Если бы остался — я бы все равно молчал. Тишина невыносима не потому, что пугает. А потому что она оставляет тебя наедине с самим собой. Я, в свою очередь, — не всегда тот человек, с которым хочется быть наедине. Я схватил телефон, как будто тот мог дать хоть какую-то точку фиксации. Хоть один сигнал того, что где-то там все еще есть движение, игра, шум — жизнь. На экране — ничего нового. Кроме одного имени. Изабелла Витиелло. Я до сих пор не понял, зачем она играла со мной. Просто из вежливости? В силу иронии? Будучи спровоцированной? Никто не играет в шахматы в полночь с чужим парнем просто так. Тем более, с таким, как я. Я не знал ее. Но хотел знать. Не из любопытства, а потому что это могло пригодиться. Я снова открыл программу. Она была онлайн. И я написал: «Хочешь сыграть еще одну партию?» «Но с новыми правилами.» Пауза. Она не отвечала несколько минут. Я не сводил глаз с экрана, пока пальцы свободно скользили по нему, настраивая новую игру. «Играем на ответы. Проигравший говорит один факт о себе.» «Без исключений.» Еще минута. Наконец-то: «Это что-то новое.» «Я должна согласиться просто так?» Я усмехнулся краешком рта. «Ты уже согласилась, открыв игру.» И она приняла приглашение. Мне было все равно, выиграю я или нет. Все это — просто инструмент. Шахматная доска между нами — лишь способ завязать нить. Но когда я посмотрел на ход, который она сделала вторым, приостановился. Она не просто ответила. Она подумала. 
Она знала, что делает. Это не было случайностью. И впервые за вечер я откинулся назад, сложив руки за головой. Воздух в комнате был тяжелым, и даже тишина уже начинала давить. Я позволил ей вести игру — посмотреть, насколько далеко она сможет зайти. И она вела. Вела уверенно. Когда через двадцать минут я наконец признал поражение, я сделал это без эмоций. Но что-то внутри всколыхнулось. Я не привык проигрывать. Тем более — девушкам, которые не прячут глаза, а наоборот — смотрят в упор. «Один факт. Я всегда прихожу на встречи раньше.» «Пунктуальность — неожиданно.» «Это правило. А правила спасают жизни.» И тут дверь гостиной распахнулась с глухим грохотом. — Алееееессиоооо! Катерина влетела, как ураган, прижимая к груди своего плюшевого осла. Она была босиком, в яркой футболке и с растрепанными волосами. Глаза светились. — Мама говорит, что ты мне должен одну сказку, потому что вчерашняя была слишком короткой! Я бросил взгляд на телефон. Окно чата с Изабеллой оставалось открытым. Потом на нее — на Катерину. — А если я расскажу две сегодня? — И молочко! — добавляет, подскакивая. — И молочко. Она улыбается так искренне, что невозможно не улыбнуться в ответ. Подбегает и заползает на диван, залезая с ногами, как всегда. Плюшевый ослик падает мне на грудь. А в голове все еще звучит партия. И ход, который она сделала. И то, что она выиграла. Катерина прижалась ко мне еще ближе. Маленькие пальчики сжали край моей футболки, будто это могло удержать ее в мире сновидений, а меня — рядом. Я сидел полулежа на диване, и она уже начала клониться в сон — то немного откидывала голову назад, то снова зарывалась носом мне в грудь. Меня это не смущало. Наоборот. Это была одна из немногих вещей в этом доме, в моей жизни, которая не требовала от меня ничего, кроме того, чтобы быть. Просто сидеть. Дышать. Греть ее своим телом. Телефон, лежавший рядом, мигнул экраном. Я потянулся к нему медленно, чтобы не потревожить крошечное тельце рядом с собой. Одно сообщение — в диалоге. Она снова не написала ничего существенного: просто те свои сдержанные фразы, которые можно толковать как угодно и которые ни к чему не обязывают. А я не собирался вкладывать туда значения. Мне не нужны были они. «Ты проиграла прошлую партию», — набрал я медленно, осторожно, одной рукой. «Теперь твоя очередь. Один факт.» Я ничего не чувствовал. Не вкладывал в эти слова никакого подтекста. Просто очередной ход в игре, которая мне была интересна лишь с позиции контроля. Она — не более, чем фигура на доске. Та, которая двигается красиво, молча, с гордостью. Катерина немного пошевелилась, и я положил ладонь ей на спинку — успокаивающе, будто напомнил ей, что я здесь, рядом. Она затихла. Мое сердце — нет. Нет, оно не билось быстрее. Не безумствовало от близости, от напряжения, от невысказанного желания. Оно просто... было. Беззвучное. Пустое. Механическое. Как будто давно перестало принадлежать мне. Я не знаю, кем я должен был быть для этой семьи. Приемный сын. Найденыш. Малыш со свалки, которого подобрали не потому, что он был особенным, а потому что кто-то не смог пройти мимо. Я вырос в любви, да. Меня кормили, одевали, научили драться, думать, считать и молчать. Меня любят. Но я никогда не верил, что этого достаточно. Никогда не чувствовал, что я — часть. Кровь не стирается. И когда ее нет — ее... просто нет. Я не Фальконе. Я просто Алессио. Фамилия, которую дали, а не которая была рождена со мной. Катерина опять что-то пробормотала. Ее голос был глухим, сонным. — Лессио... — она глотнула воздуха... — Когда будет сказочка? Я осторожно провел пальцами по ее волосам, спутывая чуть теплые пряди. Моя рука непроизвольно поднялась, а в голове все еще крутились мысли об Изабелле. Но когда я повернулся, увидел ее: маленькая, серые глаза, волосы как черный шелк, а ее голос едва заполнял комнату. — Скоро, — ответил я. — Только давай пойдем в комнату. Пока я шел в детскую, она забросала меня своими вопросами: «А почему нельзя есть все, что хочешь?», «А сколько времени ты будешь меня держать?», «А почему нельзя делать так?»... И все это звучало так громко по сравнению с тишиной в моей голове. Все эти вопросы, беспечные и бессмысленные для меня сейчас, но они звучат... они звучат как напоминание о том, что есть нечто большее, чем борьба за контроль, за власть, за каждый шаг в этом мире, где эмоции — это слабость. Я сел на кровать Кейти, положил ее рядом с собой, и начал придумывать сказку. Я не переживал о том, что скажу. Это была простота, детская наивность, которая затягивала меня, словно водоворот. Моя рука мягко скользила по ее волосам, и я, не понимая почему, чувствовал, как она постепенно успокаивается. — Еще одну, — повторила Катерина снова, — О ком? О добрых принцессах? Или о драконах? Я улыбнулся и взял ее маленькие ручки в свои. Спрятать пустоту и безжизненность, выдавив из себя нежность на такое малое действие? Сделано. — О принцессах, — сказал я. — Но они не всегда добрые. Иногда даже они могут быть жестокими. Катерина засмеялась, рассказывая, что принцессы должны всегда быть добрыми. В ее мире это было настолько естественно. Но для меня... я не был уверен, что даже смогу ее понять в таком контексте. Как можно быть добрым в мире, где все друг друга обманывают; где каждый шаг, каждое движение имеет свою цель, и все мы с самого начала играем роль? Я замолчал. Сказка, которую я придумывал, становилась неинтересной для меня. Она не имела смысла, ведь я не был в состоянии поверить во что-то такое простое. Такое... настоящее. Все эти принцессы и драконы были просто пустыми словами. Катерина начала зевать, заслонив рот маленькой рукой. — Ты уснешь скоро, — прошептал я и на мгновение взглянул на ее лицо, которое было спокойным, открытым и абсолютно лишенным забот. Я погладил ее по голове еще раз и, когда начал тихо вставать, понял, что она уже спит. Я остался. В комнате, где пахло шампунем для детей, ночью и домашним теплом. И я снова думал: неужели это все — мне? И почему, даже держа на груди самое теплое в мире создание, я не чувствую, что имею право на это? Катерина спала. Она вздохнула во сне так искренне, так по-детски, будто этот мир не мог сделать ей больно. Я бы этого не допустил. Никто из нас не допустил бы. Я задержался у двери, провел пальцами по дверной раме. Потом ушел — медленно, тихо, словно крадущийся воришка. Хотя в этом доме не было от чего красться. Все уже было моим. И в то же время — ничего не было настоящим. Сообщение пришло почти беззвучно. Я читаю слова на экране и не чувствую ничего. Только смотрю и разбираю. Как лаборант на препарировании. «Я боюсь темноты, когда она слишком тихая. Когда кажется, что кто-то рядом, но молчит.» Слова выглядят искренними. Но искренность — самая удобная маска. Она не украшает человека, она обнажает его. Дает мне ключи. Темнота — это не об отсутствии света. Это об ожидании. Напряженное, гнетущее, как перед выстрелом, когда не знаешь, с какого угла прилетит. Ее пугает не действие. Ее пугает момент между — пауза, в которой мозг дорисовывает монстров. Страх тишины. Страх присутствия, которого не видишь. Это не просто страх. Это трещина. Я медленно кладу телефон в карман. У меня есть семья. Люди, которые меня любят. Я чувствую это — по тому, как мама прикасается к моему лицу, как Невио хмурится, когда я молчу, как Массимо подбрасывает кузин в воздух, чтобы они смеялись. Они мне верят. Но я не их. Не настоящий. Я — случайность. Символ их доброты, а не представитель крови. Они могут любить. Но глубоко внутри я не верю, что заслужил это. Я помню, как держал пистолет в пятнадцать лет; как ломал пальцы предателям; как смотрел на кровь, капающую с чужой плоти, и не чувствовал ничего, кроме... тишины. Такой же, какой боится Изабелла. Может, она боится таких, как я. Интересно. Ее страх — мой дом. Ее пауза — мое пространство. Я снова беру телефон. Не для того, чтобы ответить. Просто смотрю. Как будто изучаю карту. Здесь — ее слабость. Здесь — ее тень. Если мне понадобится, я придавлю. Если ее семья пойдет против нас — я напомню, что Изабелла, сама не заметив, если и не открыла двери —  дала ключи от замков на них. Мы с ней играем в шахматы. Но я не соперник. Я — доска. Я — руки, которые двигают фигуры. Ей кажется, что она держится ровно, что не проиграет. Но она уже поставила себя в позицию, где можно сделать мат. Я знаю, куда давить. Куда вести. Но в то же время... я чувствую какую-то странную пустоту после ее слов. Не потому, что они задели. Нет. Просто потому что даже честный ответ не оставляет во мне ничего. Я хотел, чтобы это было важно. Хоть немного. Но нет. Ничего. Возможно, я уже испорчен настолько, что даже искренние слова для меня — просто инструмент.