Глава 11

Изабелла

Я знала, что не должна была этого делать. Знала еще до того, как начала продумывать, как именно это сделаю. Дом стал тише после ранения Амо. Не громко-тише — без криков, без драматических сцен. Наоборот — слишком спокойным. Двери закрывались медленнее. Разговоры стали короче, телефонные звонки — чаще. Папа не кричал. Он никогда не кричит. Но его голос стал ровнее. Слишком ровным. А это хуже. Охранников стало больше. Я заметила это сразу. Другие лица у ворот. Другие машины. Другой маршрут до школы. Мир не рухнул. Он просто стал хрупким. Я видела Амо уже дома. Бледного, улыбающегося через силу, с перевязанной боком и теми же глазами, которые всегда смотрели на меня уверенно. Теперь в них была усталость. И я впервые подумала: «А если в следующий раз..?» Я не смогла закончить эту мысль. Но она уже пустила корни внутри. Я не глупая. Я знаю о репутации Каморры. Я знаю, что их не остановить, загоняя в моральные рамки. Я знаю, что они играют жестко. И если это не просто инцидент, если это что-то большее... тогда свобода — это первое, что заберут. Моя свобода. Не со злости. Из-за желания защитить защиты. Папа уже смотрел на меня по-другому. Не строго. Осторожно. Как будто оценивал, сколько еще можно позволить. И я вдруг поняла: если что-то начнется — я буду дома. Не на прогулках, не в городе, не на мототреке, а дома. И эта мысль напугала меня сильнее, чем истории о пытках. Я не хотела ждать, пока мир сузится. Я не хотела, чтобы мой последний спокойный день уже остался в прошлом. И именно поэтому я знала, что сделаю это. Еще до того, как написала ему. Еще до того, как подошла к кабинету отца. Я знала, что попрошу. И если понадобится — буду давить. Подвеска упиралась в ключицу. Я вытащила ее из-под ткани и начала крутить между пальцами. Прозрачная шахматная фигура скользила по коже, холодная, гладкая, невесомая — и в то же время тяжелая. Я собралась с духом и постучала. — Заходи. Его голос был ровный. Слишком ровный. Я вошла и сразу почувствовала — воздух другой. Папа сидел за столом. Плечи прямые. Руки сложены на документах. Взгляд сосредоточенный. Поза контроля. Но я знаю разницу. Когда он спокоен — его пальцы лежат свободно. Сейчас они были слегка сжаты. — Что-то случилось? Он уже искал угрозу. Я вдохнула. — Я хочу сегодня остаться у Сары. Пауза. Микросекунда. Его плечи стали жестче. Еле-еле, но я видела. — Сегодня? Его голос стал ниже. Тверже. — Да. Его челюсть сместилась вправо. Это движение я знаю с детства — так он сдерживает эмоции. — После того, что произошло, — сказал он медленно, — это не лучшее время. Я сжала подвеску. — А когда будет лучшее? Он молчит. Его взгляд становится глубже. Не холодным — расчетливым. Я делаю шаг ближе. — Ты всегда доверял мне. — И сейчас доверяю. — Тогда докажи это. Его ноздри немного расширяются. Он поднимается. И сразу становится больше. Не угрожающе — по-отцовски. — Ситуация нестабильная. — Война еще не началась. — Ты этого не знаешь. — И ты не знаешь, что будет дальше. Ты не пророк, папа. Тишина. Его грудь медленно поднимается. Он дышит глубже, когда сдерживается. Я знаю, что он уже подумал обо всех вариантах, как запереть меня. Не из злости, а желая защитить. И именно это меня пугает. — Если что-то начнется, ты закроешь меня дома. Его глаза блеснули. — Я буду защищать тебя. — Я знаю, — мой голос меня предаёт. — Но я не хочу уже сегодня жить так, как будто меня нужно прятать. Его рука сжимает край стола. Костяшки пальцев белеют. Он смотрит не на меня, а сквозь меня. Он уже видит сценарии. Уже строит стены защиты. — Это не разговор о твоей изоляции, Иза. — Знаю. Это о страхе. Его взгляд резко возвращается ко мне. — Не смей. Вот она — граница. Я знаю, что сейчас делаю. И все равно говорю: — Мама ненавидела жить в клетке. И это не просто фраза. Это лезвие. Лезвие, которое попадает прямо в цель. Я вижу, как в нем что-то вздрагивает. Его плечи немного опускаются. Взгляд становится темнее. Глубже. Он не злится. Он вспоминает. Мама когда-то рассказывала мне об этом тихо. Без драмы. Она ушла не потому, что не любила отца. Она ушла, потому что задыхалась. И я знаю, что для него это — самая болезненная часть их истории. Не ее уход. А то, что он тогда был убежден в своей правоте. И все равно потерял ее. — Не втягивай сюда мать, — говорит он тихо. Голос глухой. Я вижу, как у него напрягается шея. Как пульсирует жилка под кожей. Я знаю, что он помнит пустоту. Я знаю, что он помнит тишину. И я знаю, что он боится повторения. Папа делает шаг в сторону, как будто ему действительно стало тесно сейчас. И я понимаю, что попала в цель. Не в его авторитет — в его страх. Он долго смотрит на меня. И в этом взгляде нет гнева — в нем отец и мужчина, который однажды уже терял. — Я не держу тебя в клетке. Он говорит это не мне — себе. Как будто ему нужно напоминание. Я сглатываю. — Пока что. Между нами наступает тишина. Я знаю, что это грязная игра. Я знаю, что это удар ниже пояса. И все равно я стою здесь. Потому что я боюсь так же сильно. Он подходит ближе. Его руки ложатся мне на плечи — теплые, тяжелые. Его прикосновения всегда были уверенными. Сейчас — осторожные. Как будто он боится нажать слишком сильно. Я чувствую, как что-то во мне смягчается. Но уже поздно. Он притягивает меня к себе. Резко. Крепко. Его сердце бьется быстро. Он целует меня в макушку и задерживается, как будто проверяет, не исчезну ли я. — До утра, — говорит он наконец. Голос усталый. Он выбирает не страх, а меня. И когда я выхожу, я чувствую две вещи одновременно: облегчение и... вину. Я знала его слабое место, и воспользовалась этим. А это болезненнее, чем любой запрет. Подвеска отдаёт холодом в ладони. Шахматный ход сделан. И он был нечестным. Я закрыла дверь своей комнаты и несколько секунд стояла, не двигаясь. Я знала, что не должна была этого делать. Но знать — не значит остановиться. Я подошла к кровати и вытащила из-под нее рюкзак. Темный, обычный, ничем не примечательный. Именно поэтому я выбрала его. Ноутбук первым отправляется внутрь. Осторожно, чтобы не хлопнуть крышкой. Зарядка. Маленький блокнот. Пара вещей. Футболка. Кофта. Зубная щетка. Каждое движение — спокойное. Ровное. Я не хотела, чтобы кто-то, если зайдет без стука, увидел панику. Подвеска соскользнула из-под футболки, когда я наклонилась. Прозрачная шахматная фигура ударилась о ключицу и повисла на свету. Я зажала ее в пальцах — холодную, твердую. Она не была символом любви. Она была напоминанием, что я уже сделала выбор. Я положила ее обратно под ткань и закинула рюкзак на плечо. В зеркале на мгновение встретилась со своим отражением. Бледная. Собранная. Глаза темнее, чем обычно. — Ты же не копия, — тихо сказала я себе. Я вздрагивала от одной только мысли, что кто-то может посмотреть на меня и решить: «Все ясно». Потому что ненавижу, когда люди считают, что мы — точная копия наших родителей. Меня от этого тошнит. Как будто у нас нет собственного хребта. Как будто наши решения — это лишь эхо их ошибок. Да, я знаю истории. Да, я знаю, как это выглядело для посторонних. Но я — не повторение. Я не убегаю из дома. Я не отказываюсь от своей фамилии. Я не рву связи. Я не хочу свободы вместо них. Я хочу свободы внутри. Есть разница. Я не собираюсь исчезать ночью и оставлять записку. Я не собираюсь ломать сердце, чтобы доказать что-то миру. Я просто не хочу, чтобы меня заперли раньше, чем это станет необходимостью. Я хочу вдохнуть, пока могу. И если кто-то когда-нибудь скажет, что это тот самый сценарий — он ничего не поймет. Потому что я не убегаю. Я выбираю. И это — не слабость. Это мой голос. Я вышла из комнаты, спустилась вниз, прошла мимо гостиной. Один из мужчин папы кивнул мне, другой проводил — взглядом. Двое. Раньше был один. Я ничего не сказала. Машина уже ждала. Дорога к Саре прошла в молчании. Я смотрела в окно, считая повороты, светофоры, камеры. Я знала, что они смотрят на меня через зеркало заднего вида. Не с недоверием. С заданием. Машина остановилась у входа в комплекс. Стекло. Камень. Освещенные дорожки. Камеры на углах. Элитная многоэтажка. Место, где люди чувствуют себя в безопасности. Я вышла. — Мы останемся неподалеку, — сказал один из папиных людей. — Конечно, — легко ответила я. В холле было тепло. Консьерж кивнул, узнав меня. Лифт поднял меня на нужный этаж. Сара открыла почти сразу. Она уже знала. Без деталей. — Ты уверена? — первое, что она сказала, когда дверь закрылась. Я вошла внутрь и бросила рюкзак на пол. — Да. — Их двое, — тихо сказала она. — Один зашел в холл и стоял там дольше, чем нужно. — Я видела. Она долго меня изучала меня взглядом. — Если они поймут... — Они поймут, — перебила я. — Но не сразу. Сара потерла лицо. — Ты не спишь здесь сегодня. Это был не вопрос. — Нет. Она кивнула. — Я скажу, что ты легла рано. Что выключила телефон. — Если позвонит папа… — Я скажу, что ты в душе. Или спишь. Или со мной. Тишина. Мы обе понимали, что это уже не «прикрыть подругу». Это стать частью преступления. — Я не хочу, чтобы ты из-за меня... — Не начинай, — перебила она. — Если ты решила — я с тобой. Я подошла и обняла ее быстро, крепко. — Спасибо. — Я все равно буду волноваться. — Я знаю. Она отступила. — Через балкон? — Нет. Через парковку. Она замерла. — Иза… — Я проверю. Я подошла к панорамному окну. С высоты двадцать второго этажа город выглядел спокойным. Машины — маленькими. Люди — незначительными. Я быстро нашла черную машину и двух охранников. Один стоял возле нее. Второй — немного в стороне, так, чтобы видеть главный вход. Они смотрели вперед. Не вверх. — Они контролируют фасад, — сказала я. — Это не значит, что они не проверят этаж. — Поэтому я не пойду через холл. Я отвернулась от окна. — Если они зайдут проверить... Сара сглотнула. — Я скажу, что ты в ванной. Тишина стала тяжелее. — Иза, если это из-за него... — Это из-за меня, — сказала я. И это было правдой. Я пошла в коридор и взяла рюкзак. — Я напишу, когда буду с ним. — Если ты не напишешь — я позвоню твоему папе. Я улыбнулась. — Справедливо. Я вышла в общий коридор. Лифт — слишком очевидно. Дверь закрылась за мной глухо. Я повернула к аварийной лестнице. Она пахла бетоном и пылью. Шаги отдавались эхом, и каждый звук казался громче, чем был на самом деле. Я спускалась медленно, считая этажи. Сердце билось быстро, но мысли были ясными. Когда я дошла до паркинга, воздух стал холоднее. Бетон. Резина. Металл. Я выглянула из-за колонны. Здесь было темнее. Главный выезд контролировался. Но я не собиралась идти через главный. Я прошла между машинами, держа голову низко. Пешеходный выход был за дальним рядом. Магнитный замок. Закрыто. Я замерла. Дыхание стало прерывистым. Думай, Изабелла. Через минуту в паркинг заехала машина. Ворота открылись. Я подошла ближе к лифту, как будто жду кого-то. Водитель вышел. Провел карточкой. Ворота еще не успели закрыться. Я прошла сразу за ним. Так спокойно, как будто у меня полное право. Когда ворота закрылись за моей спиной, я почувствовала, как что-то в груди освободилось. Я была на другой стороне. Я обошла квартал, отошла достаточно далеко, чтобы машина с охраной не попадалась в поле зрения. И только тогда позволила себе написать: «Я вышла» Телефон в руке казался горячим. Я знала: это не просто прогулка. Это не просто встреча. Это мой побег от будущего, которое медленно сжимается вокруг меня. И если завтра свобода станет роскошью — сегодня я заберу ее сама. Локация появляется без слов. Я смотрю на нее секунду дольше, чем нужно, как будто проверяю, действительно ли это так просто — выйти и уйти. Затем блокирую телефон и засовываю его в карман. Нью-Йорк меня не пугает. Он шумит, дышит. Живет. Где-то смеются, где-то хлопают двери такси, где-то кто-то ругается с бариста из-за кофе на вынос. Фонари светят ровно, витрины еще горят. Это мой город. И я иду спокойно. Не ускоряю шаг. Не оглядываюсь. Если бы кто-то остановил меня — я бы просто назвала свою фамилию. И этого было бы достаточно. Я поворачиваю за угол и вижу его. Темный мотоцикл у бордюра. Алекс стоит, опираясь на руль, одна нога уверенно упирается в асфальт, плечи расслаблены, голова немного наклонена вперед. Я делаю еще шаг, и подошва кроссовка едва слышно шуршит по асфальту. Он поднимает глаза, и я вижу момент, когда его взгляд фокусируется, когда он распознает силуэт, когда понимает, что это я. И что-то в нем меняется. Не резко, но заметно. Его спина выпрямляется. Плечи становятся шире. Подбородок немного поднимается. В глазах появляется что-то живое — не холодный расчет, не привычная спокойная ирония — чистый импульс. Он отталкивается от мотоцикла и идет ко мне. Без спешки, но быстро. Это странное сочетание — его шаги не резкие, но расстояние между нами тает за секунды. Я чувствую, как сердце учащается. Не от страха. От того, как он смотрит. Как будто я — единственная точка в этом городе, которая имеет значение. — Привет, — начинаю я. Мой голос немного тише, чем я планировала. Он не отвечает. Его руки ложатся на мою талию еще до того, как я успеваю вдохнуть воздух, — теплые, сильные. И он целует меня. Не осторожно, не коротко — глубоко. Так, как будто все это время жаждал именно этого. Его губы накрывают мои с ощутимым напряжением — не грубостью, а потребностью. Его пальцы сжимают ткань моей куртки, притягивают ближе. Я чувствую, как мое тело упирается в его грудь, как его тепло проходит сквозь одежду. В этом поцелуе были нетерпение, облегчение, радость, которую он не позволяет себе передать словами. И еще что-то — страх, что этого могло не быть. Его дыхание сбивается. Я слышу, как он выдыхает мне в губы, немного хрипло, как будто держал воздух слишком долго. Его рука скользит с талии выше, к спине, прижимает меня сильнее — так, что между нами почти не остается пространства. Мне становится тепло. Не от температуры воздуха. От того, как он меня держит. Как будто убеждается, что я настоящая, что я здесь. Я отвечаю на поцелуй медленнее, мягче. И чувствую, как напряжение в его теле начинает спадать. Как жесткость в плечах тает под моими пальцами. Когда он наконец отстраняется, это происходит не сразу. Он не отпускает. Его лоб касается моего. Нос едва скользит по моей щеке. Мы дышим одним воздухом. — Ты пришла, — говорит он тихо. Его голос ниже, чем обычно. Ближе. — А ты хотел, чтобы нет? — спрашиваю я, пытаясь улыбнуться. Он смотрит мне в глаза. Долго, пристально, как будто считывает меня. Поглощает в себя. — Не хотел. Но в голосе есть тень сомнения. Я ее слышу. Его пальцы на моей спине разжимаются медленно, как будто он намеренно заставляет себя ослабить хватку. Затем берет меня за руку. Просто. Переплетает пальцы с моими. И ведет по аллее. Мотоцикл он катит рядом, не садясь на него. — Я думала, мы спешим, — говорю я. — Уже нет. Его большой палец скользит по тыльной стороне моей ладони — бессознательно. Тепло. Спокойно. И это так странно. Нормально. Мы идем как обычная пара. Не прячась. Не доказывая ничего. Просто идем. У воды тише. Свет фонарей отражается на темной поверхности. На поверхности водной глади что-то шевелится. Я останавливаюсь. — Смотри. Он подходит ближе. И я всегда замечаю момент, когда его шаг становится немного медленнее. Как будто он еще не понимает, что именно я хочу показать, но уже решил, что это достойно его внимания. Утки скользят по воде, оставляя за собой тонкие линии. Они не суетятся. Не ныряют резко. Просто плывут. — Это утки, — говорит он. Я знаю этот тон. Для него это буквально. Констатация. В его мировоззрении вещи называют своими именами и без лишней лирики. — Я знаю. — И? — Мне нравится, как они двигаются. Я не смотрю на него сразу, но чувствую, что он смотрит на воду не так, как я. Я смотрю и вижу спокойствие. Он смотрит — и ищет смысл. — Они просто плывут. — Да. — И что в этом такого? Вот в этом весь Алекс. Ему нужно понимать, зачем. Зачем останавливаться. Зачем смотреть. Зачем обсуждать. И мне вдруг становится важно объяснить. Не уток. Себя. — Они не пытаются быть кем-то другим. Я говорю это спокойно, но внутри думаю: «Я тоже не хочу быть кем-то другим». Не хочу быть какой-то из версий себя. Не хочу жить по чужому сценарию. Не хочу доказывать, что я достаточно сильная или достаточно правильная. Он хмыкает. — Мы действительно сейчас собираемся анализировать уток? Его «Хмм» всегда разное. И я уже научилась его различать. Иногда это насмешка. Иногда — усталость. А иногда — просто растерянность перед тем, что не укладывается в его логику. Сейчас это второе и третье одновременно. — Да. — Хорошо. Продолжай. И вот здесь во мне что-то расцветает. Потому что он мог сказать, что это глупость. Мог поцеловать меня и перевести тему. Мог отмахнуться. Но он не сделал этого. Он остался. Я чувствую, как мне становится теплее не от его руки, а от того, что он слушает. — Они не доказывают ничего. Не пытаются выглядеть сильнее. Они просто... живут. Я чувствую, как его взгляд скользит по мне. — Ты думаешь, люди постоянно что-то доказывают? Он не смеется — он спрашивает. И я понимаю: ему стало интересно. Я люблю эти моменты. Когда он не закрывается, а вступает в разговор. Когда его брови немного сходятся, а взгляд становится глубже. — А ты — нет? Пауза. Я смотрю на его профиль. На линию челюсти. На то, как он слегка поднимает брови — не сердито, а сосредоточенно. Он молчит. И я всегда задаюсь вопросом: «О чем именно он думает?» Думает ли он о себе? О том, сколько раз ему приходилось доказывать? Или просто анализирует мои слова? — Возможно. — Вот видишь. Алекс подходит ближе. Его рука скользит от моей ладони к талии. — И что ты предлагаешь? — спрашивает он тихо. И я думаю: «Вот почему мне это нужно. Мне нужно, чтобы он спрашивал. Не просто соглашался. Не просто спорил. А спрашивал». — Ничего не доказывать сегодня. Он смотрит мне в глаза. И я чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Потому что когда он смотрит так, я всегда пытаюсь угадать, что за этим стоит. Алекс сложный. И мне это нравится. Мне нравится, что я не могу прочитать его сразу. Что каждое «Хмм» — отдельная загадка. Что каждое легкое хмурость бровей — это новый слой. — Это просто глупые животные. Они же не знают, куда плывут, — говорит он. — Возможно, и знают. — А если нет? — Тогда они все равно движутся. Он наклоняется ближе. — Ты сравниваешь людей с утками? — Нет. Но мы тоже можем иногда просто двигаться. Без плана. Его пальцы сжимаются чуть сильнее. Мне кажется, что выражение «без плана» звучит для него почти как риск. И я думаю: «Возможно, ему страшно жить без четких линий». — Ты смотришь на мир, как будто он должен быть мягким, — говорит он, в его голосе слышится раздражение. Не на меня, на то, как я отношусь к вещам. — Нет. Я знаю, что он не мягкий. — Тогда?.. — Тогда нужно самому иногда быть мягче. Он замирает. Как будто это слово задело его. Я поднимаю руку и касаюсь его щеки. Его взгляд темнеет. Он целует меня снова. Медленнее. Глубже. На этот раз без резкости. Его рука ложится мне на затылок, пальцы зарываются в волосы. Я чувствую, как его губы становятся мягче. Теплее. В поцелуе нет борьбы. Есть выбор. Когда он отстраняется, я вижу в его глазах что-то другое. Не контроль. Не холод. Что-то живое. — Ты странная, Изабелла, — говорит он тихо. — Спасибо. — Это не комплимент. — А звучит как комплимент. Он едва улыбается. Я делаю шаг ближе. Мы снова беремся за руки. Стоим так еще несколько минут. Смотрим, как утки исчезают в более темной части воды. И впервые за долгое время я не думаю о завтрашнем дне. Только о настоящем моменте. О его руке в моей. О ветре. О том, что жизнь иногда можно не усложнять. И, возможно, ему это нужно так же сильно, как и мне. Просто идти. Просто держать. Просто жить. — Поехали? — спрашивает он тихо. Я киваю. Но еще секунду не отпускаю его руку, потому что сейчас — все правильно. И этого достаточно.

***

Я не спрашиваю, куда мы едем. Алекс протягивает мне шлем, и я беру его без вопросов. Как будто это привычно. Как будто я делала это уже сотню раз. Хотя каждый раз — новый. Каждый раз всегда немного опаснее, немного ближе. Я сажусь позади него. Колени автоматически прижимаются к его бедрам. Пальцы колеблются мгновение, а затем обнимают его за талию. Его спина излучает тепло даже сквозь куртку. Я прижимаюсь ближе, и он это чувствует — я понимаю это по тому, как его плечи слегка расслабляются. — Готова? — бросает он через плечо. — Да. Я не знаю, куда мы едем. И не хочу знать. Мотоцикл рывком трогается вперед, и город начинает течь мимо нас. Фонари размазываются в длинные световые полосы. Воздух бьет в лицо — холодный, свежий, живой. Я кладу щеку между его лопатками. Мне нравится, как мы движемся вместе. Он наклоняется в повороте — я повторяю его движение. Он ускоряется — я сжимаю его чуть сильнее. Словно мы работаем, как один единый механизм. Мы не говорим. Нам это не нужно. Я думаю о том, что сегодня я сбежала, о том, что дома стало тише, о том, что мир как будто сузился. И в то же время — сейчас он расширяется для меня. Дорога ведет нас дальше от центра. Дальше от знакомого. Дома становятся ниже. Пространство открывается. Я могла бы спросить: «Куда мы?» Но вместо этого просто вдыхаю глубже. Я доверяю. И это пугает меня чуть больше, чем скорость. Потому что доверие — это выбор. И я выбираю его. Мотоцикл замедляется, когда мы сворачиваем с главной дороги. Гравий тихо хрустит под колесами. Воздух пахнет влагой и деревьями. Алекс глушит двигатель, и становится тихо — ни городского гула, ни сирен, ни машин. Только ночь. Я снимаю шлем и смотрю на дом впереди. Небольшой. Свет над дверью теплый, желтый. — Никаких вопросов из твоей умной головки? — говорит он, пока мы подходим к крыльцу. Я улыбаюсь: — А они нужны? Я тебе доверяю. Он смотрит на меня немного дольше, но ничего не отвечает. Просто открывает дверь и пропускает меня вперед. Внутри тепло. Деревянный пол. Небольшая кухня. Гостиная с диваном. Ничего лишнего. Я снимаю куртку. Провожу пальцами по столу. Мне на удивление хорошо здесь. — Здесь есть продукты, — говорит он, открывая холодильник. Я подхожу ближе, становлюсь почти рядом с ним. Свет холодильника освещает его профиль. — Так ты готовился? — спрашиваю я. — Я не хотел оставлять тебя голодной. Мое сердце делает короткий теплый рывок. — Я могу что-нибудь приготовить. Он смотрит на меня. — Ты умеешь? — Теоретически. — Думаю, это опасно. — Для кого? — Для кухни. Я тихо смеюсь. Он отходит в сторону, освобождая мне место. Я закатываю рукава, мою овощи, режу их. Нож стучит по доске ровным ритмом, вода шумит в раковине, и я чувствую его взгляд на себе. Не назойливый. Не оценивающий. Просто присутствующий. Я не поворачиваюсь сразу, позволяя этому ощущению побыть еще секунду. — Что? — спрашиваю, не глядя. — Ничего. Его голос спокоен. Я поворачиваюсь. Он сидит на краю столешницы. Руки расслаблены. Плечи не напряжены. Взгляд прямой. — Ты глазеешь. — Да. — Почему? Пауза. Он не отводит глаз. — Мне нравится. Это не звучит как комплимент. Не звучит как флирт. Просто правда. Я чувствую, как щеки становятся теплее. — Что именно? — Как ты двигаешься. Как выглядишь. Просто ты. Я нервно улыбаюсь. — Я просто режу кабачки. — Я знаю. — Это не шоу. — Я не смотрю шоу. Я смотрю на тебя. Его взгляд становится глубже. Как будто он не просто смотрит — запоминает. Я понимаю: он не издевается. Он действительно смотрит, потому что ему нравится смотреть. Нравлюсь я. И во мне что-то растворяется. Мне нужно это чувство. Чувство того, что я важна, что меня видят. Не как Витиелло, не как дочь консильери, не как часть Фамильи. Только меня. Я смешиваю соус медленнее. И ловлю себя на мысли: «Я могла бы так жить». Без громких слов. Без постоянного напряжения. Без доказательств. Просто кухня. Просто он рядом. Просто вечер. Я представляю утро здесь. Свет через окно, кофе, его куртка на спинке стула. Я представляю это так легко, что сама пугаюсь. Мне нравится, как он молчит, когда я говорю, как слушает, даже когда тема мелочная, как не перебивает. Я открываю рот, чтобы что-то сказать. Чтобы поделиться этой мыслью. Чтобы, возможно, признаться, что мне хорошо. И только тогда замечаю: тишина изменилась. Я больше не чувствую его взгляда. Не слышу его движения. Не чувствую тепла за спиной. Я медленно поворачиваюсь. Столешница пуста. Место, где он стоял, — тоже. Сердце сжимается на долю секунды. — Алекс? — тихо зову я. И только теперь понимаю, что настолько погрузилась в свои мысли, в свои «возможно», что даже не заметила, как он вышел. Я вытираю руки полотенцем и иду его искать.

Алессио

Я выхожу на улицу не потому, что мне нужно покурить. Я выхожу, потому что в кухне стало слишком хорошо. Она стояла у плиты так серьезно, будто готовила не пасту, а что-то гораздо большее. Ее плечи были немного напряжены, рукава — закатаны, волосы падали на щеки, и она машинально отбрасывала их назад. И я смотрел. Слишком долго. Мне нравится смотреть на нее. Это правда. Не потому, что она красивая — хотя, блин, она действительно красивая, — а потому, что она живая. В ее движениях нет фальши. Она не играет роль. Она не пытается быть удобной. И когда она начала представлять что-то — я это увидел. Я знаю этот взгляд. Мягкость в зрачках. Тишина в уголках губ. Она смотрит так, когда строит в голове «потом». И это меня испугало. Потому что я не создан для чьего-то «потом». Я не тот, с кем планируют утра. Я не тот, кого берут с собой в ночь. Зажигалка щелкает. Огонек короткий. Дым заходит в легкие медленно. Знакомо. Как одеяло. Как шум, который глушит мысли. Я не думаю о матери, когда курю. Я думаю о тишине. О том, чтобы не чувствовать, как что-то в груди сжимается, когда она смотрит на меня так, будто я достоин большего. Дверь открывается. — Серьезно? В ее голосе нет истерики. Есть разочарование. И оно бьет сильнее. Я не поворачиваюсь сразу, делая еще одну затяжку. Даю себе секунду, чтобы вернуть маску. — Что? Я знаю, что она смотрит на косяк. Я знаю этот взгляд. Она не просто видит предмет — она видит решение. Выбор. — Ты вышел покурить? — Да. — Это трава? — И? Я поворачиваюсь. Она стоит в свете, льющемся из дома. И выглядит так, будто мы только что говорили о будущем, будто она уже там. — Мне это не нравится. Ее плечи немного напряжены. Она не кричит. Не машет руками. Но ее подбородок приподнят. — Это и не должно тебе нравиться. — Ты это часто делаешь? Ее голос не громкий. Но он твердый. Я вижу в ее глазах не страх — принцип. — Иза. — Часто? Я вздыхаю: — Иногда. — Это «Иногда» или «Я не могу без этого»? И вот здесь я чувствую, как внутри что-то начинает кипеть. Потому что она не спрашивает, чтобы понять. Она спрашивает, чтобы поставить границу. — Не ступай на эту тропу. — Я ничего не делаю. Я просто спрашиваю. — Это не твоя проблема. И я вижу, как ее взгляд меняется. Не обида — что-то большее. — Это становится моей проблемой, если ты стоишь здесь и травишь себя. Травишь. Она произносит это так, будто я слабый. И это задевает. — Это не героин. — Это наркотик. — Это трава. — Это способ сбежать. Эта маленькая наивная девочка, которая ничего не видела в жизни, не понимает, что да, это побег. Но не от жизни, а от мыслей, от того, как я смотрю на себя ее глазами и начинаю хотеть соответствовать этому. — Ты не знаешь, о чем говоришь. — Я знаю достаточно, чтобы понимать, что это не нормально. — Для тебя. — Для любого нормального человека! Вот здесь. Вот здесь я чувствую удар. Она не имела этого в виду, но я слышу. Ненормальный. И в голове автоматически всплывает другое. Не кровь. Не тот. Недостойный. Я помню те встречи. Длинный стол, суровые лица, отец рядом и Массимо — настоящий наследник. Его место было естественным. Мое — как будто одолженное. Я сидел там и думал: «Это не мое». Я отнимаю воздух у того, кто его заслуживает. Я никогда этого не говорил. Никому. Даже себе — вслух. — Ты думаешь, что я ненормальный? — Я думаю, что ты прячешься. — Я не прячусь. — Ты не можешь даже остаться в комнате, где тебе хорошо. И это правда. Я не выдержал кухни. Ее взгляда. Того «возможно». — Ты не понимаешь. — Тогда объясни. Я не хотел этого. Я не собирался, но слова вышли сами собой. — Моя мать была наркоманкой. Я вижу, как ее глаза слегка расширяются. Я продолжаю. — Она трахалась с кем попало. Ей больше нравилось закачивать в себя алкоголь, героин и сосать чужие члены. Ты думаешь, это просто? — Я чувствую, как пальцы сжимаются. — Она выбросила меня. Просто оставила в мусорном баке. Как долбаный мусор. Я никогда не говорил это так прямо. Семья знает, но мы не говорим об этом. Мы не копаемся в этой теме. Мы закрываем на это глаза. Собственно, я закрываю это еще и алкоголем, сексом, травой. Всем, что дает тишину. — Ты думаешь, это история из фильма?! Что это классный сюжет, где тебя ломает изнутри, но делает сильнее, превращая в волевого красавчика?! Она молчит секунду. А потом: — Ты не она. Слишком удачный выстрел. Потому что я не боюсь стать ею. Я боюсь, что уже стал чем-то хуже. — Я ненавижу, когда люди предполагают, что мы — точная копия наших родителей. Гены — это не приговор. Она говорит это так уверенно, как будто мир можно переписать силой воли. — Ты не обязан повторять ее сценарий. И вот здесь меня сносит. Потому что для нее это логика. Для меня — стыд. Она не знает, каково это — когда ты сидишь за столом и чувствуешь, что твое место — случайность, когда ты смотришь на Массимо и думаешь, что это его право стоять там, где стоишь ты. Она не знает, что я всегда чувствовал себя лишним кусочком пазла. Я этого не скажу. Я только чувствую, как гнев становится гуще. — Ты думаешь, это о генах? — Я думаю, ты боишься быть собой. Она смотрит прямо. Не отступает. И вот это — хуже всего. Потому что она не видит во мне грязи. Она видит что-то, в существовании чего я не уверен. — Ты не обязан так жить, — повторяет она. И в ее голосе нет осуждения. Есть проклятая вера. И эта вера опаснее ненависти. Потому что если она права — значит, я сам выбираю. А если я сам выбираю — значит, я отвечаю. И, возможно, я просто боюсь быть тем, кто заслуживает выбирать. Меня это злит. Я делаю шаг вперед, резко хватаю ее за талию и притягиваю к себе. Она ударяется грудью о мою грудь, выдыхает — но не отступает. Я целую ее. Жестко. В этом поцелуе нет нежности. Это не «Я хочу тебя». Это «Замолчи». Это «Перестань лезть мне под кожу». Мои губы давят, почти требуют. Ее руки сначала упираются в меня — не объятия, не капитуляция. Сопротивление. Она злится, и я это чувствую. А потом она отвечает — так же резко. Ее пальцы сжимают ткань моей куртки. Она не смягчает поцелуй. Она принимает вызов. — Алекс… — шепчет она в паузе между поцелуями. Я замираю на секунду. Напряжение проходит по позвоночнику резким током. — Не говори, блять, ничего. — Почему? — она смотрит прямо. Ее глаза все еще злые. Я сжимаю челюсть и снова целую ее — коротко, жестко, почти злобно. Как будто это способ закрыть тему. Ногти Изабеллы впиваются мне в шею. Она кусает меня в ответ — не нежно, а так, будто напоминает, что это не односторонний срыв. Мы не миримся. Мы бьемся губами. И в этот момент — запах. Горелое. Я отрываюсь первым. — Черт. Она резко поворачивается в сторону дома. — Я же… Дым становится ощутимее. Между нами висит недосказанность. Ее щеки пылают — не от стыда, от гнева. — Это твоя вина, — бросает она. Что?.. — Моя? — я смотрю на нее остро. — Ты вышел. — Ты готовила. Мы не смотрим друг на друга так, как смотрят обычные люди после поцелуя. Мы смотрим, как после драки. Дым уже гуще, чем был секунду назад. Видимо, сковорода перегрета — соус начинает липнуть ко дну, темнеть, покрываться горбькой корочкой. Она первой подлетает к плите, резко уменьшает огонь. Я открываю окно, воздух врывается внутрь холодным потоком. Дым режет горло. Она кашляет. Я беру полотенце, хватаю сковороду, сдвигаю ее с конфорки. Металл обжигает даже через ткань. — Осторожно, — коротко бросаю. — Я вижу, — так же коротко отвечает она. Мы двигаемся быстро. Слаженно. Без слов. Она наклоняется над раковиной, я включаю вытяжку. Окно открыто настежь. Дым медленно рассеивается. Напряжение между нами не исчезло. Оно просто изменило форму — теперь оно в воздухе. В том, как она не смотрит на меня, в том, как я не прикасаюсь к ней. Изабелла поднимает крышку. Молча смотрит. — Все? — спрашиваю. — Нет. Но мы оба знаем — да. Она выключает плиту полностью. Сковорода выглядит так, будто мы ее обидели. Мы смотрим друг на друга секунду. И никто не улыбается. Она отворачивается первой. — Закажи еду. Я беру телефон. Заказ делаю быстро. Без обсуждений. Без «Что хочешь?» — Что угодно, — бросает она. И это звучит так, как будто речь идет не о еде. Пока ждем, мы убираемся молча. Она моет сковороду слишком тщательно. Я вытираю стол, хотя он чистый. Мы не касаемся друг друга, но и не отходим далеко. Когда еда приезжает, мы садимся напротив. Коробки разложены между нами. Тишина густая. Не холодная. Не ледяная. Она просто... тяжелая. Я иногда смотрю на нее, однако она делает вид, что не замечает. Ее пальцы осторожно разламывают хлеб. Взгляд опущен. Волосы падают на щеку. Я знаю, что она злится, но она не уходит. И это важно. Она могла бы драматизировать. Могла бы уйти в другую комнату. Но она сидит здесь. Ест. Молчит. И это изматывает сильнее, чем скандал. Я глотаю, почти не чувствуя вкуса. — Горячо, — говорит она тихо, как будто просто заполняет пространство. — Мм. И снова тишина. Неудобная, но и не враждебная. Она заканчивает первой. Складывает коробку и вытирает руки. Я думаю, что она пойдет в другую комнату, но нет. Изабелла встает, берет свой рюкзак, достает ноутбук, садится на диван и открывает его. Не глядя на меня, начинает писать. Без комментариев. Клавиши тихо щелкают. А я, как дурак, просто смотрю. Это ее способ. Я знаю это. Она обрабатывает эмоции текстом. Раскладывает их в строки. Делает контролируемыми. Ее плечи еще немного напряжены. Но дыхание уже ровнее. Я стою на кухне еще минуту. Потом подхожу. Медленно. Она чувствует это, но не оборачивается. Я становлюсь за ее спиной. Секунда колебания. И кладу подбородок ей на макушку. Просто. Без слов. Я чувствую, как она замирает и... не отталкивает. Ее пальцы не останавливаются сразу. Она дописывает строку. Заканчивает мысль. Ее спина мягко касается моей груди. Я наклоняюсь чуть ниже. Ее волосы щекочут мне подбородок. Экран светится мягким холодным светом. Она печатает быстро, без пауз. Как будто слова уже готовы и просто ждут времени, чтобы выйти. Я читаю. «Она всегда смотрела на него так, будто он мог быть лучше. Как будто под грязью и кровью было что-то светлое. Он ненавидел этот взгляд. Потому что он заставлял его хотеть отвечать». Я замираю. Ее герой стоит под дождем. Он жесткий. Закрытый. Он не позволяет трогать себя словами. Но она — героиня — видит в нем что-то другое. И я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Она пишет о мужчине, который боится быть достойным любви. Я читаю дальше. «Он думал, что когда-нибудь она прозреет. Что поймет: он не достоин ее веры. И это пугало его больше, чем любая потеря». Я медленно выдыхаю. Она не пишет о боли так, как будто это трагедия. Она изображает ее так, как будто это что-то, что можно пережить. Мои пальцы невольно сжимаются на спинке дивана. — Это не обо мне, — говорю я сухо. Она едва поворачивает голову. — Ты не герой моего романа. В ее голосе нет обвинения. Есть легкий вызов. Я снова смотрю на экран. Ее персонаж стоит перед выбором — разрушить или остаться. Он всегда выбирает разрушение. Потому что это знакомо. Потому что это безопаснее. Я знаю это чувство. Лучше испортить самому, чем ждать, пока тебя разочаруют. — Ты всегда делаешь из мудаков… лучших, — говорю я. Она слегка пожимает плечами. — Нет. Я просто не делаю их положение приговором. Это бьет точнее, чем ее слова на улице, потому что здесь нет гнева. Здесь — правда. Я смотрю на ее профиль. На то, как она хмурит брови, когда формулирует фразу. Как прикусывает нижнюю губу, когда ищет более подходящее слово. Она не пишет об идеальных людях — она пишет о сломленных, но дает им шанс. И я вдруг думаю: «Она смотрит на меня так же, как на своих героев? Не как на проблему. А как на возможность». И это страшно. Потому что если она верит в меня — я не имею права быть хуже. Я кладу подбородок ей на макушку чуть сильнее. Она не сдвигается. — Твой герой глупый, — говорю я сухо. — Почему? — Он сам себя наказывает. Она тихо улыбается. — Да. Но он еще этого не понимает. Меня пробирает. Я смотрю на строку, которую она только что напечатала. Я глотаю. — Ты слишком оптимистична, — говорю тихо. — Нет, — отвечает она. — Я просто не люблю простые приговоры. Она не пишет сказок. Она пишет о шансе, дурак. И впервые за вечер я не чувствую гнева. Я чувствую кое-что похуже. Надежду. Она все еще смотрит на экран. Курсор мигает в конце предложения. Я чувствую, как ее спина под моей грудью становится мягче. Напряжение немного спадает, но не исчезает полностью. — И чем это закончится? — спрашиваю тихо. — Не знаю, — отвечает она. — Я еще не решила. Сглатываю. Потому что я тоже не знаю. Моя рука, которая лежала на спинке дивана, медленно опускается ниже. Едва касается ее плеча. Она не сдвигается. Я чувствую, как ее дыхание меняется — становится медленнее, глубже. — Ты все еще злишься? — спрашиваю я. — Да. — Хорошо. Она едва поворачивает голову. — Почему хорошо? — Потому что ты не равнодушна. Она молчит. Курсор все еще мигает. Изабелла медленно закрывает ноутбук. Не резко. Без демонстративности. Просто — щелчок. И теперь между нами только воздух. Я больше не читаю ее историю. Я смотрю на нее. Она поворачивается ко мне полностью. Мы близко. Слишком близко, чтобы притворяться, что ничего не происходит. Ее глаза уже не злые. Они темнее — требовательнее. Я касаюсь ее щеки большим пальцем. Медленно. Она выдыхает. Я наклоняюсь. Не резко, как на улице. Медленно. Даю ей секунду, чтобы отступить. Она не делает этого. Наши губы встречаются. Этот поцелуй другой. Он не о гневе. Не о доказательстве. На этот раз — медленнее, осторожнее. Я мог бы целовать Изабеллу Витиелло вечно. Ее вкус никогда не надоест мне. Она касается моей шеи. Пальцы скользят вниз, к воротнику. Я чувствую, как ее ногти слегка впиваются в кожу — не больно. Просто напоминание о том, что мы еще не полностью развеяли ссору. Моя рука опускается на ее талию. Я притягиваю ее ближе. Она садится боком ко мне на диван, и наши колени соприкасаются. Я чувствую тепло ее кожи сквозь ткань. Она смотрит мне в глаза. Моя рука скользит по ее спине. Она прижимается ближе. Ее лоб касается моего. Она касается моего лица обеими руками. Смотрит долго. Как будто проверяет, действительно ли я здесь. Я чувствую, как в груди что-то меняется. Не взрыв. Не гнев. Что-то более тихое. Мы поднимаемся с дивана вместе. Без спешки. Без резкости. Я провожу пальцами по ее руке. Она не отпускает. Когда мои ноги касаются кровати, я отрываюсь от ее губ и осторожно опускаю Изабеллу на матрас. Она смотрит на меня снизу вверх. Еще немного разгневанная. Еще немного упрямая. И в то же время — открытая. Я сразу нависаю над ней, прижимая наши тела так, как будто хочу убедиться, что она действительно здесь. Что она не уйдет. Ее тепло проходит сквозь одежду. Мой член уже напряженно упирается в ткань боксеров, и это раздражает, но я не спешу. Я снова целую ее — глубоко, медленно, исследуя ее рот так страстно, словно она может исчезнуть. Мои руки скользят под ее свитер, по ее животу, затем — выше. Изабелла изгибается под моими пальцами, тихо стонет. Я раздеваю ее медленно, целуя, касаясь, чувствуя, как напряжение между нами меняется. Из ссоры — в нечто более темное. Когда она уже лежит передо мной обнаженная, я на секунду замираю. Она не прикрывается. Не отводит взгляда. Она смотрит прямо. Как будто говорит: «Или будь со мной полностью, или не будь совсем». Я опускаюсь ниже, целую медленно вдоль ее тела, вниз по ее животу, погружая язык в ее пупок, пока ее бедра не поднимаются инстинктивно, как будто она пытается оттолкнуть меня. Она как будто хочет меня и одновременно боится показать это. Я улыбаюсь. — Ты споришь со мной даже сейчас? — шепчу я. — Замолчи... — выдохнула она, но ее пальцы вплелись в мои волосы, притягивая ближе. Я подчинился. Ее реакция была мгновенной, когда я провел губами по аккуратно подстриженному треугольнику. Она резко вдохнула, тело напряглось, а затем начало таять под моими руками, подчиняясь. Мне нравилось это — как она сначала держится, а потом сдается. Не мне, а собственным ощущениям. Я поцеловал ее половые губы. Я не торопился. Я доводил ее медленно. Намеренно. Слушая каждый звук, который она пыталась сдержать. Наслаждаясь тем, как она резко втянула воздух, как мышцы на ее маленькой сердцевине уже блестели от влаги, я наклонился ближе. И застонал, чувствуя первое прикосновение моего языка к ее возбужденной плоти. Ее бедра начали двигаться мне навстречу. Я раздвинул ее ноги еще шире плечами и погрузил язык внутрь. Мой член почти взорвался от представления того, как это будет ощущаться — оказаться внутри нее. Я отодвинулся только для того, чтобы слегка укусить ее за бедро. Иза начала безудержно дрожать. А ее стоны становились все громче, как будто мира вокруг нас не существовало. Я втянул ее клитор в рот и, когда ее тело вздрогнуло, почувствовал, как что-то во мне сжимается. Она доверилась мне. А я не имел права это испортить. Я продолжал нежно сосать, пока она не успокоилась. В последний раз жадно, словно голодный, лизнув ее сердцевину, я вернулся к ее губам, целуя глубоко. Давая ей почувствовать собственный вкус, пока она еще дрожала подо мной. Я устроился сверху, чувствуя, как мой член напряженно упирается между нами сквозь ткань джинсов. Взгляд Изы скользнул вниз и обратно к моим глазам. В них не было стыда. Не было страха. Только желание. Я снял с себя футболку, не отводя взгляда от нее. Ее пальцы скользнули по моей груди, вниз, и когда она коснулась меня через одежду, я стиснул зубы. — Ты уверен? — тихо спросила она. Два слова забили в набат в голове. Потому что это она спрашивала. Не я. Я смотрел на нее секунду дольше, чем нужно. На ее глаза. На то, как она ждет ответа. И в этот момент я понял кое-что опасное. С ней было бы слишком легко. Слишком легко привыкнуть к этому взгляду. К тому, что кто-то касается меня так, словно я не сломан. Слишком легко позволить себе больше, чем я планировал. — Да, — ответил я. И это было не только о сексе. Это было о том, что еще немного — и я мог бы потерять контроль не над телом, а над своим разумом. Я расстегнул джинсы и потянул ее руки к себе. — Помоги, — тихо сказал я. Иза будет нервничать, если не примет участия. Будет слишком напряжена. В эту умную голову заберутся ненужные мысли. А я этого не хочу. Она подчинилась. Ее пальцы немного дрожали. И я не был уверен: от неопытности или от страха. Я снова поцеловал ее. Медленно. Снова коснулся ее рукой. Нежно развел пальцем ее складки, помогая ей расслабиться. Она была мокрая и припухшая после оргазма. Я дразнил ее вход пальцами, легкими движениями имитируя то, что мой язык делал с ней, прежде чем погрузить один палец внутрь. Я застонал ей в губы, чувствуя, как она сжимает меня. Иза начала встречать каждый мой толчок, двигая бедрами. В то время как подушечка моей ладони нажимала на ее клитор. Ее глаза были полузакрыты, затуманены желанием, а движение ее бедер против меня создавало давление на мой член. И почти лишало меня рассудка. Но я не ускорялся — двигался медленно, держа ее на грани, пока она снова не начала дрожать от близости разрядки. И именно тогда, за мгновение до того, как она собиралась кончить, я вытащил из нее палец. В ее глазах блестели раздражение и растерянность. Я снова навис над ней, прижимаясь поближе. Мой член скользнул по ее бедру, и она резко вдохнула. Я посмотрел ей в глаза. — Скажи, если что-то... Я не успел договорить. Иза резко притянула меня к себе и поцеловала. Дерзко. Нетерпеливо. Как будто устала от моей осторожности. Ее губы были горячими, почти сердитыми. В этом поцелуе было больше, чем просто желание. Она не хотела, чтобы я спрашивал. Она хотела, чтобы я действовал. И, черт возьми, именно это сводило меня с ума. Мой член скользил по внутренней стороне ее бедра, горячий и напряженный. Как и раньше, я просунул руку между нами и начал трахать ее медленно. Ритмично. Пока ее дыхание снова не стало прерывистым от приближения разрядки. Иза застонала — тихо, рвано. Ее очки сползли немного вниз и запотели. Стекло запотело от ее дыхания, и она моргнула, пытаясь сфокусироваться на мне. Это должно было выглядеть забавно. Не выглядело. Наоборот. Она в очках — это отдельная слабость, о которой я никому не скажу. Мне нравится, как в стекле отражается свет. Как я вижу там себя. Как ее глаза становятся немного больше за линзами, когда она задыхается. Я снял их с ее лица. Не потому что хотел. А потому что они мешали ей. Я бросил их на пол и добавил второй палец. Ощущение стало намного туже. Она резко вдохнула. Ее тело содрогнулось, привыкая к растяжению. А я уже знал, что в следующий раз я не буду их снимать. Я придумаю, как оставить их на ней так, чтобы они не спадали. Чтобы она не снимала их сама. Чтобы я мог смотреть, как она теряет контроль — и видеть себя в отражении стекла. И этого я точно никогда ей не скажу. Отойдя, я вытащил пальцы из нее. И потянулся к своему члену. Я смотрел на ее лицо, пытаясь найти там колебания или сомнения. Не найдя, я начал входить в нее. Медленно. Очень медленно — я не отводил взгляда. Ногти Изы впились в мои плечи. Она напряглась, тело сжалось вокруг меня. Я остановился. — Дыши, — прошептал я. Она выдохнула мне в губы. Я погрузился глубже. Она была невероятно узкой. Горячей. Живой. Изменив угол, я наконец полностью оказался в ней, мы оба замерли на секунду. Я начал двигаться медленно. Сначала осторожно. Затем глубже. Ее бедра начали отвечать мне, тело сжималось вокруг меня, а стоны становились громче, честнее. Иза уперлась пятками в матрас, поднимая таз навстречу моим движениям. Я схватил ее за бедро, фиксируя угол, и погрузился глубже — туда, где она сразу реагировала. — Так? — тихо. Ее губы раскрылись. Дыхание срывалось. — Хорошо... — прошептала она. Но я чувствовал — ей мало. Ее тело начало дрожать. Она резко замерла, сжимая меня внутри. — Больше... — выдохнула она. И тише: — Пожалуйста. Черт. Я провел рукой между нами и прижал подушечку пальца к ее клитору, именно в тот момент, когда сделал более глубокий толчок. Она вздрогнула. Я не отводил взгляда, нажимая сильнее. Медленно. Намеренно. Подстраиваясь под ее реакцию. Ее спина выгнулась. Она потеряла ритм — потеряла контроль. Я снова прижал палец, не давая ей скрыться от ощущения, и начал трахать ее сильнее. Иза застыла. На секунду. Полностью. А потом ее накрыло так резко, что она вскрикнула, сжимая меня изнутри. Ее пальцы впились в мои плечи, ногти оставляли следы. И пока она кончала подо мной, я понял одно: мне нравится, когда она просит, когда умоляет. И еще больше — когда я могу дать ей именно то, что ей нужно. Я не выдержал. Я кончил глубоко внутри нее, чувствуя, как ее тело сжимается вокруг меня еще раз. Резко. Почти больно. Она вздрогнула снова, как будто моя разрядка прокатилась и через нее. И это ударило сильнее, чем я ожидал. Я прижался лбом к ее лбу, дыша прерывисто. Наши губы встретились — не красиво, не выверенно. Просто горячие, сбитые поцелуи, смешанные с тяжелым дыханием. Я замер на ней. Не потому, что не мог двигаться. Потому что не хотел разрывать этот контакт. Я коснулся губами кончика ее носа — коротко, почти бессознательно. И только тогда понял, что это не было частью игры. Иза молчала. Не от стыда. Она просто лежала подо мной, немного ошеломленная, с расплывчатым взглядом и еще горячим телом.