Глава 13

Изабелла

Чья-то рука толкает меня в спину, и я лечу вперед, не успевая даже выставить руки. Колени бьются о металл, ладони скользят по грязному жесткому полу. Плечо врезается в холодную стенку фургона так резко, что перед глазами вспыхивает белый свет. — Черт вас… — голос мамы обрывается, когда её тоже закидывают внутрь. Я слышу, как она падает. Слышу удар и чей-то короткий мат. — Отпусти меня! — она не истерит. Она рычит. Кто-то запрыгивает внутрь. До моего слуха доходят тяжелые шаги по металлу. Первым заходит Массимо. Я вижу его силуэт в узком луче света, прорезающем темноту сквозь щель в дверях. Он движется ко мне, но не доходит. Его резко отталкивают плечом. Алессио. Он за секунду оказывается рядом со мной. Я не успеваю отодвинуться, как рука хватает меня за предплечье. Сильно. Резко. Больно. Он буквально рывком поднимает меня с пола, а я теряю равновесие и врезаюсь в его грудь. Массимо на мгновение замирает. Потом отворачивается — к маме. — Не трогай её! — мама бросается вперед, но её перехватывают. Она бьёт. Я слышу звук удара — глухой, точный. — Серьёзно? — её голос острый, как лезвие. — Трое на двоих? Я думала, у Каморры есть хоть капля чести. Невио смеётся спереди. Его смех раздаётся сквозь гул двигателя, будто это всё — цирк. — О, она мне нравится, — бросает он. — Горячая штучка. Фургон подпрыгивает на неровностях. Я едва стою на ногах. Алессио прижимает меня слишком близко. Одна его рука на моей талии, другая — на плече. Я отталкиваюсь. — Отпусти! Он не отпускает. Наоборот, сжимает меня сильнее. Его пальцы впиваются мне в рёбра. Боль острая, живая. Я чувствую, как кожа под его ладонью пылает. Он прижимает меня спиной к металлической стенке. Холод сквозь тонкую ткань платья пробирается по позвоночнику. Я поднимаю глаза. В темноте его лицо исполосовано обрывками света, просачивающиеся снаружи. Не Алекс. Никогда им не был. Алессио Фальконе. Он наклоняется ближе. Его губы почти касаются моего уха. — Не заставляй меня делать тебе больно, — шепчет он. Тихо. Так, чтобы никто другой не услышал. И от этой близости меня тошнит. — Ты уже делаешь, — отвечаю я так же тихо. Он сжимает ещё сильнее. Теперь уже намеренно. Мои рёбра болят. Я чувствую, как кожа пульсирует под его пальцами. Фургон резко тормозит на повороте, и я едва не падаю. Он удерживает меня, но не потому что заботится. Просто контролирует. — Убери от меня руки, — шиплю я. — Не могу. И это звучит не как насмешка. Это звучит как приговор. Мама снова вырывается. — Ты даже не представляешь, что начал, — бросает она кому-то. — Напротив, — отвечает Невио весело. — Мы очень хорошо представляем. Я чувствую, как внутри меня что-то рассыпается. — Ты лгал мне, — говорю я тихо, глядя на Алессио. — Ты всё это время лгал. Он молчит. Его челюсть напрягается. Я вспоминаю кафе. Экран телефона. Как я смотрела на него через стекло и думала, что он приехал за мной. Дура. — Ты использовал меня. Он наклоняется ближе. — Замолчи. — Почему? — спрашиваю я. — Правда глаза режет? Его рука смещается выше — к моей шее. Не сжимает. Просто держит. Предупреждает. — Не заставляй меня, — повторяет он тише. И я вдруг понимаю: это не просто угроза. Это граница. Если я продолжу вырываться — он станет жёстче. — Ты трус, — говорю я тихо. Секунда. Его глаза темнеют. Фургон мчится быстрее. Массимо бросает короткий взгляд в нашу сторону. — Всё под контролем? — Да, — коротко отвечает Алессио. Я смотрю на его руку. Она дрожит. Едва заметно. Он злится. Фургон снова подпрыгивает. Я закрываю глаза на секунду. И внутри становится пусто. Не страх. Не паника. Пустота. Я сама сбросила локацию. Я сама доверилась. Я сама впустила его ближе. И теперь его пальцы оставляют синяки на моей коже. Алессио Фальконе. Сын консильери Каморры. Один из Нечестивой Троицы. И я больше не знаю, от чего больнее — от его хватка или того, что я впустила его в своё сердце.

Алессио

Я держу Изу слишком крепко. Я чувствую, как она дрожит. Это не паника, не истерика, не крик. Это мелкая, упрямая вибрация, которую она пытается скрыть. Но я её знаю. Знаю ритм её дыхания. Знаю, когда она злится. Знаю, когда она играет, прикрываясь сарказмом. Знаю, когда она врёт. И сейчас она не играет. Она дрожит от страха. И я чёртова причина этому. Мои пальцы впиваются в её талию. Я чувствую тепло её кожи сквозь ткань платья. Она стоит ровно, спиной к стенке, с высоко поднятым подбородком, и смотрит на меня. И этот взгляд тяжелее и опаснее любого прицела. Невио смеётся. Громко. Легко. Довольно. Его смех — это звук человека, который только что бросил спичку в бензин и любуется пламенем. Я ненавижу его в эту секунду. Но ещё больше я ненавижу себя. Всё началось не со стратегии. Не с расчёта. Со скуки. С ненависти Невио к Амо. С его потребности в разрушении. Ему нужен треск. Ему нужна кровь в праздничном зале. И он смотрел на меня тогда дольше, чем нужно. Проверял. Не «одомашнился» ли я. Не забыл ли, кто я. Не стал ли мягче из-за принцессы Фамильи. Мы уже были в Нью-Йорке, когда она отправила фото. Я смотрел на экран. На её улыбку. И в тот момент я мог всё остановить. Мог не отвечать. Мог не уточнять, где именно она находится. Но я хотел знать. Хотел контролировать. Я сказал себе: «Если это случится, лучше я буду там. Лучше я сдержу безумную сторону Невио. Лучше я поставлю границу». Я назвал это контролем. Назвал это расчётом. Но правда проще: я хотел доказать, что она ничего для меня не значит, что Невио ошибается, что я всё ещё тот самый Алессио, тот самый Фальконе. И теперь я стою в фургоне. Держу Изу слишком долго и чувствую, как она дрожит. Как она смотрит на меня, когда что-то в ней ломается. Когда она перестаёт ждать объяснения. Когда она перестаёт ждать, что я скажу «Прости». Телефон Невио вибрирует. Резко. Коротко. Он читает и его лицо меняется. — Что? — спрашивает Массимо. — Нападение в порту. Наших прижали. Фамилья первой начала войну. Слова падают тяжело. Я чувствую, как внутри что-то холодно щёлкает. Вот оно. Момент, когда импульс становится стратегией. — Едем в порт, — говорит Невио. Фургон резко меняет направление. Я чувствую, как тело Изы снова теряет равновесие, и автоматически прижимаю её сильнее. И ненавижу себя за этот жест. Импульс становится оправданием. Теперь это не просто глупость. Теперь это козырь. Теперь у нас их женщины. Теперь мы можем торговаться. Теперь это рычаг. Теперь это стратегия. Я чувствую, как мозг жадно хватается за эту логику, как быстро принимает её. Видишь? Ты не предал. Ты опередил. Ты интуитивно сделал правильный ход. Долбанная ложь, придурок. Я сделал это, потому что боялся. Боялся того, что чувствую, когда смотрю на неё. И это злит меня. Злит, потому что я позволил этому случиться. Потому что я собственными руками ломаю девушку, в которую мог бы влюбиться.

Изабелла

Фургон резко тормозит, и мир вываливается наружу вместе со мной. Двери разъезжаются с металлическим скрежетом. Холодный ветер врывается внутрь, бьёт по лицу, смешивается с запахом воды и пороха. Меня вытаскивают. Ноги касаются бетона, но я не чувствую его. Я не чувствую ничего чётко. Только звук. Выстрелы. Они не похожи на те, что в кино. Они не громкие — они резкие. Короткие. Они рвут воздух. Я вижу отца. И это самое худшее. Потому что до этого момента всё было словно вне реальности. Словно это ошибка. Словно ещё можно проснуться. Но когда я вижу его лицо — всё становится настоящим. — Стой! — его голос прорезает пространство. Стрельба обрывается. И на секунду становится тихо. Невио выходит первым. Он тянет маму, нож у её горла. Он улыбается. Ему нравится эта сцена. Он выглядит так, будто это его премьера. И я смотрю на это не как участница, а как зритель. Будто я стою где-то позади себя. Меня вытаскивают полностью. Я делаю шаг. Алессио стоит за моей спиной. Его рука обвивает мою талию. И вдруг — холод. Металл. Нож. Он прижимает его к моему животу. Я чувствую ткань платья между металлом и кожей. Чувствую его руку. Чувствую, как его грудь прижата к моей спине. И мой мозг вдруг начинает работать странно чётко. Вот момент. Вот сцена. Вот девушка с ножом у живота. Интересно, как она это переживёт? Я думаю это о себе. Будто я пишу книгу. Будто я анализирую персонажа: «Она сейчас должна бояться. Она сейчас должна плакать. Она должна кричать». Я не делаю ничего из этого. Я смотрю на бетон перед собой. И в голове что-то тихо отсоединяется. Я больше не в теле. Я над телом. Я смотрю, как оно стоит, как его держат. И вдруг я чувствую деталь. Лезвие. Оно не режет. Оно не впивается остро. Оно… тупое. Он перевернул его. Это мелочь. Никто этого не видит. Никто. Только я. И именно это режет сильнее самого ножа. Потому что это значит, что он думает, что он выбирает, что он не хочет меня ранить. И в то же время стоит здесь, против моего отца, против моей семьи, против меня. — Если ты тронул хотя бы волос… — голос отца дрожит от ярости. Невио смеётся. Мама вырывается. Я вижу, как её рыжие волосы вспыхивают в свете фар. Она не боится. Она злится. И я думаю: «Она сильнее меня. Потому что она здесь. А я нет. Я смотрю на всё это будто сквозь стекло». Алессио наклоняется чуть ближе. Его дыхание касается моего уха. — Не двигайся, — шепчет он. Тихо. Почти мягко. Я чувствую, как его пальцы немного смещаются. Будто прикрывают меня, будто он закрывает меня от угла обзора, и это противоречие разрывает меня пополам. Невио смотрит на нас. Его взгляд скользит по моей талии. По руке Алессио. И его улыбка становится шире. — Маттео, — тянет он сладко, — Кажется, Алессио приглянулась твоя дочь. Мир снова замирает. Я чувствую, как рука Алессио напрягается. Он прижимает меня чуть сильнее. Я смотрю прямо перед собой. На тёмную воду, бетон, хаос. И в этот момент что-то во мне окончательно выключается. Не сердце, не разум — надежда. Я больше не ищу оправданий. Я вижу факт: Алессио стоит за моей спиной и выбирает не меня. И я больше не в теле. Я — персонаж. Я — часть сцены. И именно сейчас, когда воздух рвётся выстрелами, когда отец кричит, а мир рассыпается на осколки, мой мозг делает то, что делал всегда, когда мне было больно. Он открывает книгу. Не буквально. Внутри. Я вспоминаю, как мы с папой спорили о Джейн Остин. Я тогда смеялась и говорила, что в её романах всё слишком сдержанно, слишком правильно, что женщины терпят больше, чем должны. Папа отвечал, что сила там не в криках, а в достоинстве. И сейчас, под ножом, я вдруг слышу строки. «Нет очарования, равного нежности сердца. Но нет и боли глубже, чем потеря уважения к тому, кого ты любила». Я не помню, писала ли она это именно так. Возможно, это мой мозг исказил её слова. Но суть я помню. Любовь — это доверие. И когда оно ломается, не остаётся ничего красивого. Я думаю об этом, пока человек, которого я час назад назвала бы любимым, держит меня в качестве щита. Я думаю об этом, пока моё сердце, которое только что позволило себе открыться, сжимается так сильно, что я чувствую это физически. И мне становится почти… спокойно. Потому что я больше не здесь. Я где-то между страницами. Я — та героиня, которая поняла слишком поздно. Я — девушка, которая поверила. И я читаю себя. Я буквально читаю себя. «Она вдруг стала слишком спокойной — такой спокойной, что это пугало больше, чем крики вокруг. Слёзы остановились не потому, что боль прошла, а потому, что она стала слишком глубокой для слёз. Она перестала искать смысл. Перестала задавать вопросы. И приняла не ответ — а пустоту». И это звучит так холодно, так литературно, так красиво, что стает почти безболезненным. Почти. Потому что где-то глубже, под этой искусственной прозой, под этим внутренним нарративом, есть правда: я боюсь умереть сегодня. Да. Но ещё больше я боюсь, что если выживу, мне придётся жить с этим. С тем, что моя первая любовь не закончилась поцелуем. Она закончилась войной. И Джейн Остин была права ещё в одном — женщина может выдержать многое, если сохраняет достоинство. И вот, что я делаю. Я отключаюсь, чтобы не кричать. Я цитирую, чтобы не рыдать. Я превращаю себя в текст, чтобы не почувствовать, как сердце трескается пополам. Потому что если я позволю себе прожить это полностью — я развалюсь. И я больше не в теле. Я — персонаж. Я — часть сцены. И война продолжается где-то позади, пока я тону в строках Джейн Остин, будто они могут защитить меня от реальности. Хотя мы обе знаем: не могут.