Глава 17

Изабелла

Помогать Максимусу выбирать обручальное кольцо для Сары было странно. Не потому, что это выглядело неправильно, — наоборот, в этом и была проблема, — всё выглядело слишком нормально. Консультантка улыбалась, мама говорила с Карой об огранке, пока сам Максимус стоял посреди всего этого с таким выражением лица, будто его душа всё ещё где-то не здесь. Мы выбирали обручальное кольцо. После того, как Братва сломала им жизнь. Всю дорогу домой меня преследовало странное чувство, будто сегодня кто-то случайно разодрал мои раны. Не до крови, но достаточно, чтобы я вспомнила: они никуда не исчезли. Когда я захожу в пентхаус, меня встречает тишина. Папа куда-то уехал, мама — ушла в спортзал. Я сбрасываю кроссовки у входа и прохожу дальше по квартире почти на ощупь. Город за панорамными окнами светится холодными огнями, где-то внизу движутся машины, люди, жизнь, а я чувствую себя так, будто застряла где-то между «до» и «после». — Пиздец, — приветствует попугай любимейшим словом папы, едва замечает меня. Я останавливаюсь и смотрю на него. — Ты буквально худший сосед по дому. — Пиздец, — радостно отвечает он. — Да, спасибо. Именно это я и хотела услышать после сегодняшнего дня. Он наклоняет голову набок. Я до сих пор не понимаю, почему он решил выучить именно папин лексикон, но, честно говоря, я не ожидала ничего другого в нашем доме. Я захожу на кухню и открываю холодильник просто машинально, — есть не хочется, — мне просто нужно сделать что-то нормальное, что-то бытовое. Что-то, что напоминало бы: я всё ещё обычный подросток, а не человек, которого похитил тот, кому ты открыла своё сердце и сломал так, что теперь даже чужая боль способна выбить воздух из лёгких. Мой взгляд цепляется за бутылку виски возле бара. Я смотрю на неё несколько секунд, потом беру — ради тишины в голове хотя бы на час. Я сажусь на пол в гостиной, спиной упираясь в диван, и наливаю себе немного в стакан. Попугай перепрыгивает ближе. — Не смотри так осуждающе. Ты ешь бумагу. — Пиздец, — соглашается он. Первый глоток обжигает горло. Отвратительно. Я морщусь так сильно, что попугай начинает издавать странные щёлкающие звуки, похожие на смех. — Господи, папа реально пьёт бензин. Может, именно поэтому он такой. Я делаю ещё один глоток. И ещё. Я даже не замечаю, как в гостиной появляется мама. — …Мне уже начинать волноваться? Я поднимаю голову. Она стоит в домашнем свитере, с немного растрёпанными волосами после спортзала, и смотрит сначала на меня, потом — на бутылку. В её глазах сразу появляется тревога. — Можешь подождать минут десять, — говорю, — пока я не включу Лану Дель Рей и не представлю, будто снимаюсь в слезливом клипе. Тогда будет драматичнее. Мама фыркает и подходит ближе. — Изабелла. И всё. Одного моего полного имени достаточно, чтобы что-то в груди болезненно сжалось, потому что никто не произносит твоё имя так, как мама, когда волнуется. Она садится рядом со мной прямо на пол. Сначала просто внимательно смотрит на меня, будто проверяет, где именно я сейчас: здесь или где-то далеко в собственной голове? — Что случилось? Я ненавижу этот вопрос. Не потому, что он плохой, а потому, что я не знаю ответа. Ничего не случилось, и одновременно случилось всё. — День был дерьмовый, — говорю тихо. Мама смотрит на стакан. — Настолько дерьмовый? — Мне показалось, что Макаллан — более дешёвая альтернатива психотерапии. — В нашей семье это, к сожалению, почти официальный девиз. Я улыбаюсь. Едва-едва. И от этого почему-то становится ещё хуже, потому что в последнее время я так редко чувствую себя собой, что даже нормальные эмоции теперь кажутся чем-то чужим. Мама забирает у меня бутылку, откручивает крышку и, понюхав, сразу морщится. — Господи, Маттео действительно пьёт жидкость для снятия краски. — Я сказала то же самое. Она тихо смеётся. И этот звук бьёт по мне почти так же сильно, как и помогает, потому что я соскучилась по нему, по маме, по дому, по ощущению безопасности, по себе до всего этого. — Иза, — уже тише говорит мама. — Что сегодня тебя так задело? Я долго молчу. Настолько долго, что попугай начинает клевать край дивана от скуки. — Смотреть на Максимуса было тяжело, — наконец говорю я. Мама ничего не отвечает. Только смотрит на меня внимательнее. — Он вёл себя так, будто всё в порядке, говорил нормально, выбирал обручальное кольцо, и при этом я всё время видела… это. Я даже не уточняю. Не нужно. Мама и так понимает. — И самое нелепое то, что мне казалось, будто я уже почти нормальная после всего, что случилось, — мой смех выходит тихим и надломленным. — А потом оказывается, что достаточно одного дня, чтобы тебя снова накрыло. Мама осторожно касается моей руки. — Орешек, это не так работает, — говорит она очень мягко. — Травма не исчезает красиво, не проходит поэтапно, не ведёт себя логично. Я смотрю в пол, потому что если посмотрю ей в глаза, то, кажется, действительно расплачусь. А я не хочу плакать сегодня. Я устала плакать. — У тебя снова бессонница? — тихо спрашивает мама. Я кривлюсь, и этого оказывается достаточно для ответа. Она выдыхает через нос и на секунду закрывает глаза, словно ей физически больно от того, что она не может забрать это у меня. — Ты должна была сказать мне. — Я знаю. И я действительно знаю, но есть вещи, о которых страшно говорить вслух — тогда они становятся окончательно реальными. Я молчу ещё несколько секунд, а потом вдруг говорю: — У меня был секс. Мама замирает. Поворачивает голову медленно. Очень медленно. — …Это сейчас был худший способ сменить тему, который я когда-либо видела, да? — Возможно. Она ещё несколько секунд просто смотрит на меня, а потом начинает смеяться. По-настоящему смеяться. И я тоже. Потому что это абсурдно. Странно. Неловко. — Господи, Изабелла. — Что? Мы же обсуждаем моё психическое здоровье. — Это не так работает. — Откуда ты знаешь? Может, это терапевтическая техника. Мама толкает меня плечом. — С тем парнем? И вот оно. То самое чувство. Будто кто-то аккуратно провернул нож где-то под рёбрами. Потому что для неё он просто парень. Не Алессио Фальконе. Не человек, который лгал мне с самого начала. Не катастрофа, после которой моё сердце теперь ведёт себя как полный идиот. Просто парень. Я сглатываю. — Да. Мама молчит секунду. Потом тихо говорит: — Рядом с ним ты сияла. И вот это уже по-настоящему больно, потому что я тоже это помню. Помню себя рядом с ним. Живую. Счастливую. Настоящую. И ненавижу тот факт, что какая-то часть меня до сих пор по этому скучает. Я смотрю на маму поверх стакана и несколько секунд просто молчу. Попугай сидит на подлокотнике дивана и время от времени чистит клювом перья, совершенно равнодушный к тому, что моя жизнь последние месяцы напоминает плохо написанную драму. Мама смотрит на меня внимательнее, крутя в руках стакан. Она всегда была красивой. Наделённая не той красотой, которую называют нежной. Нет, под это описание больше подошла бы моя тётя Ария — красивее женщины мир ещё не видел. Мама красива так, как бывают красивы пожары: громкая, яркая, опасная. У неё острый язык, взрывной темперамент и привычка спорить с папой так, будто это их отдельный вид спорта. Но при этом у неё самое мягкое сердце из всех людей, которых я знаю. И именно поэтому я ненавижу, что сейчас вообще думаю об этом. Об Алессио, о том, как сильно мне до сих пор больно. — Я знаю, что вы с папой никогда не собирались выдавать меня за кого-то, — говорю тихо. — Что вы дали мне свободу. Больше, чем есть у других девушек в нашем мире. Мама сразу хмурится. — Иза… — Но люди всё равно будут осуждать меня, если узнают, — перебиваю я. — Ты же знаешь это. В наших кругах для девушки статус «невинна» до сих пор звучит как что-то более важное, чем ее характер, ум или вообще она сама. Мама закатывает глаза так сильно, что я почти слышу это. — Боже, как же я ненавижу мужчин в этом мире. — Ты замужем за одним из них. — Именно поэтому и ненавижу их. Я коротко смеюсь. Мама наклоняется вперёд и смотрит мне прямо в глаза. — Послушай меня внимательно, Изабелла. Я никогда не хотела для тебя такой жизни. Именно поэтому мы с папой дали тебе свободу. Именно поэтому я позволяла тебе быть собой, одеваться как хочешь, говорить что хочешь, делать глупости, влюбляться, — она делает глоток виски. — Я хотела, чтобы ты сама решала, когда и с кем тебе спать. Чтобы ты сама могла выбирать себе парня. Могла поступить в университет, могла полюбить по-настоящему, могла жить так, как в твоём возрасте не позволяли жить мне. Мамин голос становится тише под конец, и это немного приводит меня в чувство, потому что я знаю её историю. Знаю, сколько всего у неё отняли ещё до того, как она успела повзрослеть. И знаю, что она действительно пыталась дать мне другую жизнь. Лучшую. Более нормальную. Человеческую. А я всё равно влюбилась в ложь. В парня, которого даже не существовало. Я сжимаю пальцы сильнее вокруг стакана. — Ты не осуждаешь меня? Мама смотрит на меня так, будто я только что сказала самую большую глупость в мире. — Иза, орешек, я бы осудила тебя разве что за плохой музыкальный вкус. Я фыркаю себе под нос. Она тянется вперёд и заправляет прядь волос мне за ухо. Этот жест почти ломает меня. — Ты моя дочь. Я хочу, чтобы ты жила, а не существовала под замком и берегла себя для какого-нибудь мужчины, который решит, достаточно ты «чиста» или нет. В груди что-то болезненно сжимается, потому что я и не знала, насколько сильно мне нужно было это услышать. — А папа? Мама сразу начинает смеяться. Громко. Искренне. — О, боже, нет. Твой отец никогда не должен узнать эту информацию. — Мам… — Иза, он убьёт того парня. Я тоже смеюсь. И ненавижу, что даже это причиняет боль, ведь мы говорим об Алессио. О парне, которого папа возненавидел бы ещё до того, как узнал правду. А если бы узнал её полностью… Я даже не хочу думать, что случилось бы. — Пиздец! — радостно кричит попугай. Мама показывает на него пальцем. — Видишь? Даже птица со мной согласна. Я закатываю глаза, но улыбаюсь. Только улыбка быстро исчезает, когда мама снова смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. — Тебе было хорошо с ним? Вопрос бьёт прямо под рёбра. И самое страшное то, что я даже не думаю лгать. — Да. Голос звучит почти шёпотом. Потому что мне было хорошо, действительно хорошо. И именно это осознание теперь уничтожает меня. Не ложь, не то, кем он оказался, а то, что рядом с ним я была счастлива. По-настоящему. Мама какое-то время молчит. А потом говорит очень осторожно: — Может… тебе стоит увидеться с ним ещё раз? Я потрясённо замираю, будто меня облили ледяной водой. — Нет. Ответ вырывается слишком быстро. Слишком резко. Мама слегка хмурится. — Изо, я не говорю тебе сразу влюбляться или бежать с ним к алтарю. И не говорю прощать, если он тебя обидел. Но раз рядом с ним ты чувствовала себя счастливой… — она делает паузу, — возможно, не стоит сразу отрезать эту часть себя. Я сжимаю челюсть. Она не понимает. Не может понять, потому что думает, что это был просто парень. Просто неудачная первая любовь, а не сын хладнокровного гения Каморры и человек, который лгал мне с первого дня. — Не спеши ставить на себе крест из-за одного мужчины, — тихо продолжает мама. — У тебя вся жизнь впереди. И я просто… хочу вернуть свою дочь обратно. У меня перехватывает дыхание. — Мам… — То, что я вижу сейчас, — говорит она уже совсем тихо, — это тень моей девочки. И я ненавижу, что не могу забрать у тебя эту боль. Вот оно. То, что добивает окончательно. Не жалость, не сочувствие, а её бессилие. Потому что мама всегда была человеком, который исправляет всё. Человеком, который кричит громче проблем. Человеком, который борется. И сейчас она не может ничего сделать. А я не могу сказать ей правду. Не могу сказать, что тот парень — Фальконе. Что тот парень — причина, по которой я больше не могу писать романтические истории без желания разорвать страницы. Что тот парень до сих пор живёт где-то в моём нелепом сердце вопреки всей ненависти. Поэтому я просто киваю. Будто всё нормально. Будто её слова не раздирают меня изнутри. Позже, уже лёжа в кровати, я долго смотрю в потолок. В квартире тихо. Я закрываю глаза. «Может, тебе стоит увидеться с ним ещё раз». Для мамы это звучало так просто. Почти нормально. Но для меня это был бы приговор. Для моего сердца, для моей гордости, для той части меня, которая до сих пор влюблена в него вопреки всему. Я резко переворачиваюсь на другой бок и сжимаю одеяло в руках. Нет. Я больше не позволю себе быть такой глупой, такой доверчивой. Я больше не позволю никому разбить меня так, как это сделал Алессио Фальконе. И, возможно, единственная хорошая вещь в войне между нашими семьями — это то, что мне не придётся увидеть его снова. А если когда-нибудь придётся… я не прощу его. Даже если какая-то больная часть меня до сих пор этого хочет.

Алессио

Время — странная вещь. Прошёл год. Когда мне было двенадцать, год казался чем-то огромным. Сейчас он пролетел так быстро, что я даже не заметил. Будто кто-то перевернул страницу. После моего смертельного боя в клетке все решили, что со мной нужно провести воспитательную работу. Особенно после того, как мой брат и отец выяснили, что я был под наркотой. Папа провёл со мной несколько разговоров. Массимо тоже. Мама вообще смотрела так, будто я собственноручно вырвал ей сердце и бросил под ноги. Именно из-за неё я тогда и пообещал, что такого больше не повторится. Я ненавидел видеть страх в её глазах. Даже больше, чем собственную боль. Сейчас Массимо сидел напротив меня с очередной книгой. Толстой, почти на тысячу страниц. Он читал что-то по анатомии. Снова. Меня всегда удивляло, насколько сильно он похож на отца. Даже не внешне. В этом доме гены Фальконе и без того всегда побеждали. Дело было в другом. В том, как они думают, как смотрят на мир, как разбирают любую проблему на части. Холодно. Логично. Клинически. Будто эмоции — это просто ещё одна переменная в уравнении. Я перевожу взгляд на кухню. Мама что-то готовит, а папа стоит рядом с ней. Потом смотрю обратно на Массимо. Иногда это выглядит так, будто я смотрю на одного человека в разном возрасте. Массимо унаследовал от отца почти всё: холодные черты лица, логику, странный интерес к вещам, от которых нормальным людям становится не по себе, неспособность чувствовать большую часть того, что чувствуют другие. Я люблю папу, он мой… папа. И всегда им будет, но иногда такие мелочи напоминают мне о том, что мы не связаны кровью. Только его выбором. — Ты меня вообще слушаешь? Я моргаю. Массимо смотрит на меня поверх книги. — Нет. — Так и думал. Он возвращается к чтению, будто это самая обычная вещь на свете. Наверное, для него так и есть. Массимо всегда был таким: не хуже, не лучше — просто другим. В детстве меня это раздражало. Потом — удивляло. Сейчас я уже привык. Он мог смотреть на ребёнка со сломанной рукой и спокойно объяснять, какая именно кость сломана. Мог читать о хирургических операциях за завтраком. Мог час рассказывать о строении человеческого мозга и даже не замечать, что собеседник перестал слушать его ещё на первой минуте. Иногда мне казалось, что он вообще живёт в другом мире. В мире схем, форм и логики. Там, где всё можно объяснить. Я никогда не был таким, хотя очень старался. Потому что, когда растёшь рядом с Нино Фальконе, сложно не хотеть быть похожим на него, даже если он никогда этого не требовал от меня и ни разу не заставил меня почувствовать себя не своим. Выстрел заставляет меня резко поднять голову. Настолько громкий, что на секунду кажется, будто он прогремел прямо над нами. В доме становится тихо. Совершенно. Мама замолкает на полуслове. Массимо закрывает книгу. Я уже поднимаюсь с дивана и чувствую привычную тяжесть пистолета в руке — рефлекс. Я не думаю, когда это делаю. В дверях появляется отец, а за ним и Римо. И он выглядит так, будто готов кого-то убить. Раздаётся ещё один выстрел, а потом звук стекла. Громкий. Протяжный. Будто кто-то разносит целую комнату. — Балетная студия, — коротко говорит папа. Я хмурюсь. Балетная студия. Из всех чёртовых мест в доме. На нас могли напасть солдаты Фамильи или Наряда. Мы уже движемся. Быстро. Коридор за коридором. И я чувствую, как адреналин медленно начинает растекаться по телу. Ещё несколько секунд. Ещё один поворот. И мы уже у двери. Римо оказывается там первым. Конечно. Он даже не останавливается, просто резко толкает дверь вперёд. Мы врываемся внутрь почти одновременно, и я замираю. Осколки стекла покрывают весь пол, будто кто-то рассыпал по нему лезвия. Посреди этого хаоса стоит Грета. Бледная. Заплаканная. А напротив неё — Невио с пистолетом в руке. На его щеке кровоточит рана. Небольшая, но достаточная, чтобы понять — зеркала разлетелись прямо рядом с ним. Я перевожу взгляд на стену. Точнее туда, где ещё минуту назад были зеркала. — Что, блять, здесь происходит? — рычит Римо. И именно в этот момент я замечаю выражение лица Греты. Такой вид бывает у людей, которые только что сказали что-то, после чего жизнь уже никогда не будет прежней. — Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива? — тихо спрашивает Грета. Я хмурюсь. Счастлива? Из всех слов в мире именно это сейчас звучит здесь наиболее странно. — Я задал чёткий вопрос: что, чёрт возьми, происходит? — рычит Римо. Невио даже не смотрит на него. Только на сестру. И почему-то именно это заставляет меня напрячься больше всего. Потому что обычно Невио видит всё: каждое движение, каждую угрозу, каждого человека в комнате. Сейчас для него существует только Грета, его близнец. — Разве ты не была счастлива с нами? Ты принадлежишь семье. Грета сглатывает. — Была. И я никогда не думала, что захочу чего-то большего, чем у меня есть. Я перевожу взгляд на Массимо. Он тоже смотрит только на нашу кузину внимательно и сосредоточенно, пытаясь понять задачу, ответа на которую пока не видит. Я тоже не вижу. — Но потом я встретила Амо. На секунду мне кажется, что я ослышался. Амо. Блять. Амо? Я смотрю на Грету, потом на Невио, потом снова на Грету. Будто имя сейчас изменится, будто она поправится, скажет что-то другое. Что угодно было бы лучше этого. У меня буквально отвисает челюсть, пока рядом замирает Массимо. Даже мой брат выглядит шокированным, а это уже говорит о многом. Его не так легко удивить. — Я пыталась бороться с этими чувствами, — продолжает Грета. Её голос дрожит, но она не отводит взгляд. Не прячется. Не сдаётся. — Надеялась, что они исчезнут. Я смотрю только на Невио и впервые за годы моего существования не знаю, что сказать. — Но любовь никуда не делась. Любовь. Вот оно. Слово, из-за которого всё это началось. Слово, из-за которого сейчас Грета стоит перед всей семьёй. Слово, из-за которого Невио выглядит так, будто готов разорвать мир пополам голыми руками. Любовь. И почему-то именно от этого слова у меня темнеет в глазах, как после удара под рёбра. Их история любви разрушила мою. Мысль приходит настолько неожиданно, что я злюсь на себя. Потому что сразу думаю об Изабелле, о девушке, которую даже не имел права вспоминать. Если бы не они… если бы не Амо Витиелло… если бы не эта чёртова Фамилья, я бы никогда её не встретил. Или встретил бы иначе. Не как Алекс. Не как лжец. Не как похититель. Не как человек, который всё разрушил ещё до того, как оно получило шанс стать чем-то настоящим. Возможно, тогда я бы узнал её по-настоящему. Возможно, тогда и она бы узнала меня настоящего. Возможно, тогда у нас был бы шанс. Один чёртов шанс. Но чёртов Амо Витиелло отнял его ещё до того, как я понял, что вообще хотел им воспользоваться. Невио медленно качает головой. — Мы на войне, — его голос звучит глухо. — Ты не сможешь усидеть на двух стульях. Если выберешь его — потеряешь нас. Точка. Грета вздрагивает, но не отступает. Упрямая. Как все Фальконе. — Мир может снова наступить. Я едва не фыркаю. Мир. Будто это так просто, будто между нами и Витиелло нет стольких лет крови. Будто мы забудем всё, что они сделали, и тем более то, что Амо даже сейчас забирает у нас Грету. Невио улыбается. Я узнаю эту его улыбку садиста, которая уже сама по себе звучит как приговор. — Нет. Если я убью Амо, Лука никогда не согласится на мир. От этих слов кровь начинает кипеть под моей кожей. Рука сильнее сжимает пистолет, будто я прямо сейчас могу представить Амо посреди этой комнаты и то, как пускаю пулю ему в голову. Я бы сделал это мгновенно, если бы он был здесь. И Невио тоже. Я знаю это. Все в этой комнате знают: если Невио получит шанс — он действительно это сделает. Возможно, я смогу договориться с ним разделить убийство Витиелло на двоих. — И ты так со мной поступишь? В голосе Греты столько боли, что я невольно сжимаю челюсть. Она смотрит на брата так, будто видит перед собой совсем другого человека. Невио даже не моргает. — Я сделаю это ради тебя. Грета медленно качает головой, будто ей больно даже двигаться. — Нет, — её голос почти ломается. — Ты сделаешь это ради себя. Ты эгоист. На секунду в комнате становится совершенно тихо. И я вижу, как что-то меняется в глазах Невио. — Ты ещё смеешь говорить об эгоизме? — обращается он к сестре, а потом смотрит на их отца. — Грета спала с Витиелло. Роман длится уже несколько месяцев. Она чёртова предательница. В комнате будто взрывается ещё одна бомба. Несколько месяцев. Несколько чёртовых месяцев Витиелло трахал мою кузину, пока его кузину я мог увидеть лишь в пьяном бреду. Невио разворачивается и идёт к выходу. Я смотрю на Грету, на её слёзы, на разбитые зеркала, на Римо, понимая, что после сегодняшнего дня уже ничего не будет как прежде. Потом перевожу взгляд на Массимо, который уже идёт за Невио, и следую за ним. Когда мы заходим в гостиную, мама стоит одна на кухне. Она напряжённо поднимает голову, замечая нас, её брови слегка сходятся. Я сразу считываю вопрос и тревогу на её лице. Я смотрю на неё несколько секунд, потом едва заметно качаю головой, говоря, что всё в порядке. По крайней мере, настолько в порядке, насколько это вообще возможно в нашей семье. Мама медленно выдыхает, и почему-то именно в этот момент Невио взрывается. — Чёртова предательница! Его голос разносится по всей гостиной. Он даже не смотрит, куда идёт, просто мечется по комнате. Быстро. Резко. Будто в клетке. — Невио, — начинает мама. Плохая идея. Очень плохая. — Нет! — он резко поворачивается. — Нет, Киара, ты вообще понимаешь, что она сказала? Она, блять, влюбилась в Витиелло! Позволяла ему трахать себя, как чёртова шлюха! Невио резко сметает со стола металлическую миску. Она с грохотом летит на пол. Мама едва заметно вздрагивает, но я вижу это, и Массимо тоже. Мой брат двигается первым. Толкает Невио в грудь. Так сильно, что Невио приходится сделать шаг назад и удивлённо посмотреть на него. Уверен, если бы мамы не было рядом, Массимо хорошенько набил бы ему морду. Я тоже взял бы свою долю или просто подарил бы кузену несколько сломанных рёбер. — Достаточно. Возьми себя в руки. Невио переводит взгляд за спину Массимо, потом обратно — на моего брата. Его грудь тяжело вздымается: он всё ещё на взводе. Всё ещё готов убить половину Лас-Вегаса, но теперь хотя бы смотрит по сторонам. Я становлюсь между ним и кухней автоматически, всё ещё сжимая пистолет в руке. Невио замечает это, его взгляд скользит по мне. — Серьёзно? — Если хоть одна вещь снова полетит в сторону кухни, и я сам тебя пристрелю. — Попробуй. — Не искушай меня. Я чувствую, как во мне тоже начинает закипать злость. Не только из-за Невио. Я на взводе из-за всего этого: Амо, Греты, несправедливости в этом чёртовом мире. Перед глазами сразу возникает моя кузина. Маленькая. Со стёртыми в кровь о пуанты пальцами на ногах, с собакой на руках или с мороженым, со всеми теми глупыми вещами, которые делают кузин кузинами. А потом поверх этого накладывается Амо. И меня накрывает такая волна злости, что хочется ударить кого-нибудь. Кого угодно. — После сегодняшних новостей мне так и хочется убить некоторых родственников. Не заставляй меня начинать с тебя. Невио коротко смеётся, а Массимо молчит. Но я знаю своего брата достаточно хорошо, чтобы понимать, что он тоже зол. Просто показывает это не так, как мы. У него внутри всё работает иначе, словно компьютер, который анализирует информацию. И всё равно даже он выглядит напряжённым. — Поехали, — говорю я наконец. — Куда? — Повеселиться. Тебе нужно выпустить пар. — Я выпущу пар, только когда голова Амо будет валяться у моих ног. Тогда мне станет легче. — Не станет, — вмешивается мой брат, — если Грета возненавидит тебя до конца жизни. Но Алессио прав,сейчас рейд — меньшее зло, и прежде чем предпринимать какие-то радикальные шаги, такие как убийство Витиелло, нужно остудить голову. — Я дождался того дня, когда ты соглашаешься с моими планами? Я отмечу этот день в календаре. Массимо фыркает, и даже Невио криво улыбается. На полсекунды. Этого достаточно. Мы выходим на улицу и направляемся к машинам. Жара бьёт в лицо. Пару минут никто из нас не говорит. Невио идёт впереди, я — рядом, а Массимо чуть позади. И именно когда мы почти доходим до машин, мой брат нарушает тишину. — Интересно. Я уже узнаю этот тон и ненавижу его. — Что? — Ты злишься сильнее, чем я ожидал. — Обожаю превосходить твои ожидания. Ты чёртов компьютер, поэтому восприму это как комплимент. — Я просто подумал, что дело не только в Грете. Можно одновременно ненавидеть и любить своего младшего брата? Или ненавидеть его конкретно в некоторые моменты? В такие, когда он открывает рот. — Отвали. — Это всего лишь братское наблюдение. — Именно поэтому заткнись. Невио смотрит между нами, будто наблюдает за самым интересным теннисным матчем. Массимо даже не моргает: — Возможно, дело в другой Витиелло. Вот оно. Я чувствую, как что-то холодное проходит под рёбрами. И сразу же прячу это за раздражением. Самый простой способ. Самый надёжный. — Возможно, тебе лучше сосредоточиться на своей зависимости от девушки. Это так, всего лишь братский совет. Массимо смотрит на меня с вопросом в глазах. — Серьёзно, твоя маленькая одержимость Спящей красавицей начинает выглядеть клинической. Невио фыркает. Массимо долго смотрит на меня. Слишком долго. Потом открывает дверцу машины.