Глава 1

Когда я пришёл в себя, первым делом ощутил запах — едкий, как будто смесь пыли, железа и ладана. Он вполз в лёгкие и застрял там, будто напоминая: ты не дома, и ты не проснулся. Глаза открылись тяжело. Сначала — размытая рябь, полосы света, пробегающие по полу. Потом очертания: деревянные панели, закопчённые лампы под потолком, сиденья в два ряда, как в поезде. Только... слишком тихо. Ни гудка, ни стука колёс. Только какое-то тиканье, глухое, будто сердце этого места. Люди. Семеро, нет, восьмеро — все сидят, как будто так и должно быть. Никто не говорит. Никто не смотрит друг на друга. Я сел. Пальцы дрожали, как после лихорадки. Горло сжато, будто я неделю не пил. На мне — костюм. Потрёпанный, местами обугленный. Куртка пахнет гарью. Кто меня одел? Или это я сам?.. Поиск в памяти — пустота. Ни дома, ни улиц, ни лица. Пустой коридор, в конце которого чёрное пятно. Я огляделся. Она сидела напротив, в двух рядах от меня. Худая, чёрное платье, глаза как у разных людей. Один — живой, зелёный. Другой — мёртвый, молочный. Смотрела прямо на меня. Не моргала. В руках что-то вертела — что-то блестящее, металлическое. Я не сразу понял — шприц. Отвёл взгляд, но потом снова посмотрел. Я не хотел. Оно как-то само. Её глаза притягивали, как насекомых к пламени. В них было что-то... неуместное. Не испуг, не спокойствие — скорее, любопытство. Как будто я — что-то под стеклом. И она уже решила, что будет делать. Не дрогнула. Не отвернулась. А я продолжал смотреть. Я чувствовал, как моё лицо мёртво. Ни злобы, ни желания. Просто... необходимость. Смотреть, пока не станет ясно, что это — она. Или я. Или этот вагон. Или всё это вместе. Тишина. И вдруг — звук. Скрип. Один из пассажиров поднялся. Медленно. Его лицо я не видел, только силуэт, как будто оторванный от чего-то. Он прошёл мимо меня, и я ощутил: от него пахнет часами. Словно тикают прямо в его коже. Он остановился у двери между вагонами. Потянул за ручку. Та не поддалась. Второй раз. Третий. Ничего. Тогда он просто сел обратно, и снова — тишина. Будто никто не вставал. Я посмотрел на остальных — кто-то спал, кто-то уставился в пол. Только она — та, с глазами разного цвета — всё ещё смотрела на меня. И в этот момент я понял: здесь что-то не так. Это не сон. Это хуже. Я попытался вспомнить имя. Моё. Пусто. Только голос, где-то в глубине, сухой, надтреснутый, шепчет: «Ты опять проснулся. Какой теперь круг?» Семнадцать. Я пересчитал их трижды. Семнадцать человек в одном вагоне, и тишина такая, что можно услышать, как воздух скребётся по зубам. Семнадцать — со мной. Ровно столько, чтобы создать иллюзию общества. Недостаточно, чтобы поверить в порядок. Некоторые сидят с опущенными головами, кто-то смотрит в окно — хотя за ним нет ничего, кроме серого тумана, заволакивающего всё, как пепел. Трое спят — или делают вид, как делают те, кто боится лишнего взгляда. Я вижу это. Я всегда вижу. Я сидел в самом углу. Левее от меня — мужчина в шляпе, лицо не разобрать. Правее — пустое место. Прямо напротив — всё та же женщина. Она больше не смотрела на меня, но я чувствовал, что знает — я всё ещё смотрю на неё. Смотрю слишком долго. — Прекрати, — раздалось с краю. Голос — глухой, грубый. Мужской. Я повернул голову. Не тот, кто рядом. Через проход. Молодой, лоб вспотел, глаза дёргаются. Говорил неуверенно, но с раздражением, как те, кто боится, но не выносит страха. — Чего уставился, ублюдок? — добавил он, глядя на меня, но не прямо в глаза. В переносицу. Как будто боялся, что мой взгляд может его укусить. Я не ответил. Просто повернул голову в его сторону. Медленно. Я знал, как это выглядит. Бинты на лице тугие, старые, местами обугленные, как и пиджак. Я чувствовал, как в складках жжёт кожу — жар под ними не ушёл. Только глаза на свету — сухие, красные, подёрнутые пеленой. И рот. Треснутые губы, хриплое дыхание. Он отшатнулся. — Господи... — пробормотал. — Ты что, горел? Я не отвёл взгляда. Нерв задергался в пальцах. Дрожь. Холод в костяшках, будто вены наполнились стеклом. Я полез во внутренний карман, нащупал трубку. Гладкое дерево. Тепло. Живое. Вытащил, сунул в рот. Руки тряслись. Трясутся до сих пор. Я чертыхнулся — почти беззвучно — и достал кисет. Табак тёмный, пропитанный ладаном. Этот запах я знал с детства. Он всегда убаюкивал. Или прятал. Я набил трубку, прикрыл крышку, чиркнул спичкой. Она вспыхнула, как глаз в темноте. Один вдох. Второй. Дым лёг на язык. Горечь. Спокойствие. Я снова посмотрел на него — того, кто заговорил. Он опустил голову. Уткнулся в ладони. Пальцы белые. Я затянулся. Тепло пошло к глазам. Там, в отражении стекла вагона, я увидел своё лицо — точнее, его тень. Чужую фигуру. В бинтах, с торчащей трубкой, в тёмно-зелёном аскоте, который кто-то аккуратно заколол булавкой, как будто меня ещё кто-то собирал утром. Как будто всё это было важно. Сюртук расстёгнут. Ткань на локтях потёрта, подол в саже. Пахну гарью. Как всегда. Я снова посмотрел на остальных. Никто не говорил. Только часы. Где-то рядом. Тик. Такой звук бывает только тогда, когда всё слишком тихо, чтобы быть живым. Я прикрыл глаза, выпустил дым. «Семнадцать. А может, шесть. Кто-то здесь точно мёртв. Или я.» — Да пошли вы все к чёрту, — выдохнули резко. Кто-то поднялся. Рывок. Шум шагов. Подпятники скрипнули по полу. Высокий, лысеющий, с лицом как у мясника. Пальцы дрожат, губы сжаты. Он обвёл всех взглядом — мутным, злым, как у зверя в клетке. — Я не могу вас терпеть, — выплюнул он, размахивая рукой, будто отмахивался от мух. — Выглядите как призраки. Или хуже. Он двинулся к двери между вагонами. Пальцы легли на ручку. Рывок — дверь не поддаётся. Вторая попытка. Он зарычал и ударил плечом. Дверь скрипнула и, наконец, подалась, впуская поток холодного воздуха и туман за порогом. Он исчез за ней, не обернувшись. Остальные шевельнулись. Кто-то тихо выдохнул, кто-то поднял голову. Началось движение. Шёпот. Подавленные взгляды. Короткие фразы, брошенные, как осколки. — Думаешь, он вернётся? — Нет. Или вернётся уже не он. — Это всё ловушка. Снишься себе, пока кто-то не сотрёт тебя. — Он ошибся. Мы не призраки. Мы хуже. Люди начали смотреть друг на друга. Будто только сейчас заметили — не одни. Кто-то встал, пересел. Один полез в сумку. Девочка с куклой сжала её крепче. Пожилая женщина прикрыла глаза и начала читать молитву сквозь зубы. А я… я посмотрел в окно. Туман — бескрайний, вязкий, без направлений и смысла. Рельсы уходят в никуда. Не видно даже земли. Только серое месиво, как выворотни мозга. Я затянулся. Дым коснулся стекла и растёкся, словно хотел сбежать наружу. — Вы всегда так смотрите? — раздалось напротив. Голос — женский. Холодный, как вода, в которой замачивают шприцы. Я медленно повернул голову. Она — та, с глазами разного цвета. Всё ещё сидит так же прямо. В пальцах — всё тот же блестящий предмет, который она перекатывает, будто молитвенные чётки. Только теперь я разглядел: тонкий цилиндр, полупрозрачный, с мутной жидкостью внутри. — Вы глядите, как будто... — она чуть наклонила голову. — …как будто кого-то вспоминаете. Или готовитесь убить. Я не ответил сразу. Взял трубку, потянулся к пламени, вновь разжёг затухшую душу. Потом сказал, хрипло, почти не разжимая челюсть: — А вы говорите, как будто знаете, как умирают. Она не улыбнулась. Но в одном из глаз — том, что живой — мелькнул отблеск. — Ошибаетесь, — прошептала. — Я знаю, как люди думают, что умирают. Это разные вещи. Она снова посмотрела в вагон, как будто искала следующего, с кем сыграть в диагноз. — И, к слову, бинты вам идут. Вы пугаете хуже, чем хотите. Я не стал отвечать. Потому что она была права. Я приподнял бровь. Конечно, она не увидела — бинты плотно закрывали всё, кроме глаз и рта. Но я приподнял. Это был жест для себя, не для публики. Цокнул языком, пробуя дым, как вино. Вкус — горький, чуть сладковатый, с едва уловимым послевкусием ладана. Чуждый, как и всё здесь. Но не самый худший вкус, с которым мне доводилось просыпаться. Я наклонился вперёд, чуть повернув голову, будто позировал. — Артур Локвуд, — выдал я, наиграно протяжно, почти карикатурно, с акцентом на каждом слоге. — Детектив. Пожарный. А в свободное от саморазрушения время — эстет. Пауза. Я скользнул взглядом по ней — медленно, намеренно, как палач выбирает место для удара. От глаз, по щекам, к ключицам. Платье чёрное. Ткань тяжёлая. На шее — серебряные часы, как кулон. Волосы — седые, хотя кожа ещё молодая. И снова глаза. Один живой. Один мёртвый. Как будто полчеловека. — А вы? — протянул я, затягиваясь. — Имя, происхождение, любимое блюдо, взгляды на дождливую осень и цвет морской пены. Всё, что принято обсуждать в этом... вагоне знакомств. Она выдержала паузу, не отводя взгляда. Шприц в пальцах крутился медленно, как стрелка компаса, потерявшего север. — Слишком много вопросов, — ответила она наконец. Голос — ровный, но в нём скреблась насмешка. — И ни одного нужного. — Это был стиль, а не допрос. Хотя, — я щёлкнул пальцем по мундштуку, — могу устроить и допрос. У меня есть ручка и пустая книжка. Правда, без страниц. — Я заметила, — она кивнула на торчащий из внутреннего кармана блокнот. — Ты иногда гладишь его, как пса. Я пожал плечами. — Привычка. Он подсказывает, когда пора говорить глупости. Она чуть склонила голову, изучая. — Ты врёшь. Но не умеешь. Это делает тебя... забавным. Я хотел что-то ответить, но не успел. Вагон ожил. Кто-то громко засмеялся. С противоположного конца доносились обрывки фраз. — А может, мы в аду? — Ты думаешь, у ада есть расписание? — Где мой чемодан? — Этот парень с бинтами точно сжёг чей-то дом... Кто-то спорил. Кто-то делил место. Девочка с фонарём перешла через проход и уселась ближе к двери. В её руках пульсировал свет — медленно, почти как дыхание. Люди начинали признавать своё существование друг другу. Начинали быть. А я всё смотрел на женщину напротив. — Знаешь, — сказал я, выпуская дым, — мне не нравится твой голос. Он звучит, как последняя мысль перед комой. — А мне не нравится твой взгляд, — ответила она, не мигая. — Он как нож без ручки. Только лезвие. — Тогда мы отлично подходим друг другу, — усмехнулся я. Она не улыбнулась. Но не отвернулась. Свет дрогнул. Не мигнул — дрогнул. Как дыхание человека, которого внезапно охватила тоска. Лампы под потолком заныли, будто стекло начало петь от боли. И вместе с этим я почувствовал, как вагон — хоть и стоял, или двигался, не поймёшь — пульсировал. Мгновение. Как будто кто-то большой и безликий дёрнул за рычаг где-то под полом. Люди замерли. Даже смех, доносившийся с другого конца, застрял в горле. Шшш. Как будто из-за стен. Сквозь дерево, металл, пыль и что бы там ещё ни было. — Вы это слышали? — спросил кто-то, но уже шёпотом. Похоже, даже голос боится здесь быть громким. Я медленно повернул голову. Мой взгляд наткнулся на ту, с часами на шее. Она не шевелилась. Только глаза — левый и правый — разъехались в разные стороны, будто каждая половина её мозга реагировала на звук по-своему. — Это снова вагон, — произнесла она. — Он дышит. — Что ты несёшь? — рявкнул кто-то из-за спины. — Поезд не может дышать. — Всё может, если достаточно долго стоять в нём, — ответил голос с другого конца. — Даже смерть. Кто-то встал. Пожилой мужчина, хромой, с тростью. Я не видел лица — только руки. Одна дрожала, другая сжимала набалдашник. Он прошёл несколько шагов, постучал тростью по полу. — Кто-то исчез, — сказал он. Пауза. Я прищурился. Что? — Что ты сказал? — переспросил один из голосов. — Человек. Лысый. Ушёл через дверь. Не вернулся. — И? — Он исчез. И место, где он сидел — пустое. Но... что-то в нём не так. Я приподнялся чуть выше, не вставая. Место действительно пустовало. Но на сиденье — пятно. Не кровь. Не влага. Просто... потемнение. Как тень, оставшаяся слишком надолго. — Он был, — сказал кто-то. — Я видел. Он кричал. — Может, он прошёл дальше? — Там тупик. — Или вход. Вопрос — куда. Люди начали вставать. Шевелиться. Взгляд за взглядом. Плечи разворачивались, руки начинали защищать грудь. Кто-то сжал свою сумку. Кто-то перешёл на другую сторону вагона. — Если он исчез, — пробормотала женщина у окна, — значит, кто-то за это заплатит. — Заплатит за что? — За то, что выжил. Взгляд вернулся ко мне. Несколько глаз. Осторожных, настороженных. Они не смотрели на бинты. Смотрели вглубь. Как будто именно я мог знать ответ. — И что ты думаешь? — спросила она. Та, напротив. Я пожал плечами. Медленно затушил трубку. Стук крышки о дерево прозвучал в тишине, как выстрел. — Думаю, пора перестать сидеть. Кто стоит — видит дальше. И я встал. Я встал. Шея хрустнула, когда я потянулся, отводя голову вбок. Словно кости тоже замирали в этом вагоне слишком долго. Веки — тяжёлые, как мокрые бинты, скользнули в её сторону. Последний взгляд. Она не сдвинулась с места. Лишь наблюдала. Снова этот шприц в пальцах. Он вращался у неё как часы, тикающие только для неё одной. Я потянулся — медленно, выпрямляя спину, будто вытягивая себя заново. Руки вверх. Кончики пальцев упёрлись в потолок вагона, и я приподнялся на носки. Кисти коснулись лампы, но та не дрогнула. Не среагировала. Как будто уже давно мертва, как и всё вокруг. Потом — движение: аскот поправлен, будто я готовился к приёму у королевы. Один шаг. Два. Я подошёл к двери. Покрутил шеей, как будто хотел услышать, трещит ли череп. Открыл. Дверь поддалась, выпуская клубы тумана — густого, медленного, как затянутая катаракта в глазах. Я шагнул вперёд. И исчез. Он ушёл. Осталась только пустота, очерченная дымом и воспоминанием его табака. Я не повернула головы. Лишь чуть опустила веки, как бы запирая сцену. Интересный тип. Не потому что страшный. Страшных я видела сотни — и в операционных, и в зеркале, особенно под утро, когда таблетки переставали действовать. Но в нём что-то дрожит. Как голод. Или лихорадка. Или тоска. Страшнее боли — отсутствие объяснений. Он играл. Театр бинтов и пепла. А люди верят актёрам больше, чем себе. Я отметила, как он двигался. Как смотрел. Как не смотрел. Он не искал выхода. Он просто пошёл туда, где никто не стоял. Это или отчаяние. Или привычка. Или зов. Шприц щёлкнул между пальцами. Привычка. Успокаивающая, как пульс. — Он не вернётся, — произнёс кто-то сбоку. Сухо. Без уверенности. — Или вернётся другим, — добавил кто-то. А я подумала: «Он не вернётся тем, кем вы хотите». Я смотрела на дверь. Туман ещё не рассеялся. Он словно обвивал проём, как плёнка. Или как вуаль невесты, только вот свадьбы не будет. Я знала, что надо идти за ним. Не потому что интересно. А потому что он был первым, кто пошёл. А первым всегда нужен свидетель. Дверь закрылась за моей спиной мягко, почти деликатно. Как будто поезд, несмотря на всю свою трухлявость и скрежет, умел быть вежливым. Или — просто подыгрывал. Туман остался позади. Передо мной — новый вагон. Узкий, вытянутый, заставленный столами, шкафами, полками. Похоже на кухню. Но слишком... старую. Как будто в ней давно никто не готовил, но все запахи до сих пор витали в воздухе. Что-то тухлое, что-то сладкое, и обязательный металлический привкус — крови, железа или ржавчины. Смешалось. Забродило. Котлы — чёрные, облезлые, некоторые всё ещё покачиваются, как будто только что кто-то прошёл мимо. На столах лежат ножи, поварёшки, какие-то тряпки. В одном углу стоит консерва, открытая — и пустая. Кто-то пытался есть. Или хотел, но передумал. И вот он — в самом конце. Тот, кто вышел первым. Сидит на ящике, как на троне. Руки на коленях, спина прямая, лысина блестит в свете тусклой лампы, будто нарочно. Его пальцы больше не дрожат. Он стал... статуей. Или фигурой на шахматной доске, которая ждёт, когда кто-то сделает ошибку. Я шагнул внутрь, не торопясь. Трубка всё ещё в кармане, а дыхание паром поднимается от губ — здесь холоднее. Я усмехнулся про себя. Поставил шаг, как в театр. — Блистательный джентльмен и ваша лысина, — произнёс я, вставая напротив. — Как считаете, не будете ли вы против, если я составлю вам компанию? Он не сразу ответил. Только медленно поднял взгляд. В глазах было меньше ярости, чем раньше. Но больше... чего-то другого. Принятия? Или — привычки. — Тут... — он хрипло прочистил горло, голос как наждак по фарфору. — Тут всем придётся привыкнуть к обществу. Хотим мы того или нет. Я кивнул, не снимая взгляда. — Значит, разрешение получено. Это приятно. В наше время, знаете ли, одобрение — роскошь. Он кивнул в ответ, коротко. Затем снова опустил голову. Молчалие повисло между нами, как пар над кипящей кастрюлей. Я вытащил трубку. Запах ладана разошёлся по воздуху, вразнобой с тухлыми запахами вагона. — Этот вагон, — проговорил я, — напоминает мне одну лечебницу. Тоже пахло гнилью, сожалением и консервами из прошлого. — Здесь всё из прошлого, — пробормотал он. — Просто не твоего. Я затянулся. — А чьего? — Моего. Их. Твоего — позже. Сначала... плати. — За вход? Он взглянул на меня. В этот момент я понял: то, что в нём дрожало — исчезло. Он уже был другим. Или начинал быть. В голосе появилась вежливость, которой раньше не было. Но не та, что от учтивости. Та, что у палача перед взмахом. — За присутствие. — У меня только бинты, пепел и плохая память, — сказал я. — Чем расплатиться? — Идеально, — усмехнулся он. — Вот с этого и начнём. — Вот с этого и начнём, — повторил он. Но не успел я спросить, что именно, как дверь позади скрипнула. Сначала — чуть. Как зуб скользит по фарфору. Потом — хруст петель. Туман вполз на секунду и расступился, впуская первую фигуру. Высокий. В безупречной форменной одежде: фуражка, длинный плащ, аккуратные перчатки. Шаги размеренные. Словно каждая ступенька пола заранее знала, где именно он наступит. Даже обувь — без изъяна. Я смотрел на него — и не мог понять, что именно не так. Пока он не повернул голову. Кожа — как у часовщика: гладкая, но будто натянутая на шестерёнки. Они двигались под поверхностью, звеня и щёлкая еле слышно. А глаза — два стеклянных шара, в которых вместо зрачков — маленькие стрелки. Тикают. Постоянно. Он прошёл мимо нас, не сказав ни слова, и встал у печки. Как будто проверял, работает ли она. Или просто ждал. — Кондуктор, — прошептал кто-то за спиной. Я узнал его не по лицу — по тишине, что шла за ним, как хвост за кометой. Никто не осмелился заговорить первым. Даже тот, что сидел напротив, опустил взгляд. Первый раз. Я затянулся. — Уж кто-кто, а ты опаздываешь, — сказал я полушёпотом. — Или здесь это часть должности? Кондуктор не ответил. Только чуть склонил голову — как машина, получившая сигнал. И в этот момент — вторая дверь, уже с другой стороны, снова отворилась. Топот. Он шёл, как буря в ботинках. Высокий. Массивный. Ряса рваная, как после войны. Лоб исполосован татуировкой — чёрное шипастое колесо. В руках — костяной свисток, болтается на цепи, как ядро на казни. Он остановился в дверях, вдохнул через нос шумно, хищно. — Этот вагон воняет ложью, — сказал он, почти торжественно. — Это кухня, — откликнулся я. — Тут всё приправлено враньём. Он меня услышал. И замер. Я знал, что нельзя было говорить. Но уже было поздно. Его взгляд впился в меня, как клинок. Потом — на Кондуктора. Потом — обратно. — Ты, — сказал он. — У тебя на пальцах запах горелой веры. Я ничего не ответил. Пусть говорит. Пусть играет свою роль. Я хочу услышать финал. И тут — третья дверь. Тихо. Почти незаметно. Она вошла, как призрак, но шаги были точны. Женщина в чёрном. С часами на груди. С глазами, которые не решались быть одного цвета. Она скользнула взглядом по нам. Ни удивления, ни страха. Только холодный интерес. И... досада. Как будто она надеялась найти здесь кого-то другого. Наши взгляды встретились. Я чуть приподнял бровь. Опять же — для себя. Она склонила голову, на долю секунды. Почти кивок. Почти признание. Три фигуры. Три тени. Три возможных будущих. И всё это — в кухне. — Что за цирк? — пробормотал тот, с кем я сидел, уже менее уверенно. А я только выдохнул. Дым закружился между нами, как паутина. Игра началась.