Многогранно

Тихое, спокойное и прекрасное утро наступает с первыми лучами рабочего дня, разбудив чуть раньше звукового оповещения на тумбе темноволосую женщину. Да, именно так можно назвать то время суток от четырёх до двенадцати, когда Быков дежурил в ночную смену. Анастасия позволяет себе по-детски ( по-Быковски) потянуться в кровати, используя удовольствие остаться одной дома во всём и каждую минуту. Удивительно приятно светит из открытого окна — еще одна выходящая из отсутствия Андрея, когда главврач могла не зашторивать плотно шторы из-за невысыпающегося терапевта, который не то, что просил, а крайне настойчиво дёргал занавесь перед сном, что уставшей и сонной Насте спорить не хотелось, наоборот, приходилось свыкаться и отворачиваться на другой бок. Но красота раннего утра стоит себя хотя бы на полминуты любования, а дальше можно продолжать ненавидеть будни и эту проклятую тяжёлую работу в больнице, спустя годы сравнимую с каменоломней или чем-то похуже. Пустота рядом уже давно начала ощущаться обманом, неприятно. Что поделать, если ей уже привычнее быть с кем-то, чем абсолютно одной? Опыт последних месяцев (отрицаемо - лет) не то, что доказывает, он тычет носом: Привычнее быть с ним. Ох, ну почему такие мысли всегда с нею с утра? Всегда, когда Кисегач одна. Может, прав Быков, что ей нужно отвлекаться, что нельзя быть такой серьёзной! Но что отменит факта, если Анастасия любит Андрея? Чем себе помочь? И нужно ли? А как так у них вышло, как из раза в раз они снова вместе? Виктор - ошибка юности, нескончаемые имена бывших любовников ‐ стыд забыть несчастных непризнанных, Антон ‐ непокидаемое ощущение, что "это не то", тот мужчина, которому не повезло встретиться с ней. Да, он действительно хороший, добрый, в общем-то, образцовый. Но не для Насти, они не способны быть вместе... При таких мужчинах она тает не от чувств, не от любви, не от ощущения защищённости. Просто от стыда, от нежелания показать свою "стервозную натуру". Сначала женщине казалось, что этими словами в ней говорит Быков, а говорит он это из ревности и зависти, но отрицать очевидное нельзя, однако, перефразировать можно: Всем её любовникам невдомек тяжёлый характер, неудобен, неприятен. Сколько мужчин прошло мимо спустя неделю-меньше, сколько отвалилось, узнав, какой сложной оказалась Анастасия Константиновна? "Да ни один сильный мужик не будет терпеть тебя!" — фраза, заставившая пройти пять стадий принятия, и прямо сейчас, стоя под прохладным пробуждающим душем, Кисегач как никогда была близко к самому финалу, к тому, чтобы признать и признаться: Они с Андреем очень подходят друг другу. Нет, конечно, без него переживётся, стерпится, и если уволить, отдалить, то забудется и заживёт, но пока Быков не хочет её отпускать, пока он останется рядом, Настя не сможет разлюбить. Андрей словно ребёнок, мальчик, которому так понравилась девочка, но как подойти и позвать погулять он совсем не знает, вот и дёргает за косички со спины, выкрикивает дразнилки и постоянно достаёт, не давая себя забыть. И эта инфантильность, признаться честно, могла и выбесить. Нет, когда терапевт залезал под одеяло и начинал щекотаться, по вечерам безмолвно обозначал файт кинутой подушкой, пока они не дрались до последнего пёрышка, а, бывает, в ванной набирал цветную пенку и рисовал ею усы на вытянутом лице женщины, был умилителен; но это забавное баловство лишь следствие хорошего настроения и Быкова, и Кисегач. А вот злой, раздражённый Андрей, кем-то чиркнутый, горел спичкой пакостей и злословия весь вечер, капризничая так, как не могут пятилетние избалованные дети. А бить детей даже в воспитательных мерах ей всегда было тяжко, вот и выходит только скандалить и кричать на взрослого и очень невыносимого "отпрыска". Но и было в этом чувстве..Чувстве привязанности и тяги что-то большее и многогранное. Так же как и они оба, у этой любви иные стороны. И почти все ей нравятся. Есть что-то такое в том, чтобы ощущать себя начальником. Нет, Андрей, конечно, не врёт, говоря, что Настю хлебом не корми дай кого-то строить, но командовать Быковым, иметь над ним существенные, и даже пусть не особо, рычаги давления ощущалось по-особенному, как редкий приз, как лучшее, что можно вытянуть с этой должности. Власть чувствуется сладостно, заводит. И в резонанс может явиться и другое излюбленное "наслаждение". Самое неординарное, нечитаемое, не всегда уловимое и сложное в понимании. Управлять своим мужчиной ей нравится достаточно, но безумные ощущения приходят с режущим с разных сторон осознанием того, как её крутит от факта, что и над ней Быков имеет силу. Когда из этой зачесанной терапевтической язвы является властный и бескомпромиссный мужчина, то Кисегач не остаётся ничего, кроме как позволить доминировать над собой, пыхтя от негодования, злобно сопротивляться, одновременно сумасшедши возбуждаясь. Как тонка грань между сильным и независимым мужиком и свободолюбивым самодуром! Какие, однако, скабрёзные мысли посещают Настю в ванной... И только по вине любовника, любящего скрасить утренние процедуры. Привыкла, блин! А то самой женщине подобные размышления даже под самым высоким градусом не приходят, а тут просто запотевшие стёкла и прохладная вода... Лучше бы воспользовалась тишиной, чтоб накидать по памяти примерно недельный отчёт! Такая редкая в месяц выдаётся возможность побыть одной, эх! Даже готовить не хочется, не то, что поесть. И чем ближе Анастасия Константиновна была к входу в больницу, тем глубже она погружалась в официальные бумаги и насущные дела. "Вот если обход устроить после четырёх, проверить трезвость и седьмые с четвёртыми-шестыми этажами на наличие, а утром Веру за отчётность однотипную на проверку посадить и мотнуться в министерство да решить скорые вопросы пораньше? Чтобы в понедельник поехать часика на два максимум..." — всё думала женщина, плетясь от собственной машины на конце парковки до рабочего входа в больницу. Осевшая под тёмной тучей затяжных дум, главврач не сразу обратила внимание на шевеление асфальтной крошки под ногами, инстинктивно отскочив от гудящей и несущейся машины скорой помощи. Из переднего окна пассажирского сиденья на неё испуганно глянула фельдшер Наталья, которую понять можно — не каждый день почти сбиваешь своего начальника. Пытаясь отдышаться, наполненная через край адреналином, перепуганная женщина не сразу ощущает спиной и руками капот смольного автомобиля, и стоит опустить голову вниз, так замыленный взгляд цепляется за струйки алой крови, расстекающейся ручейком в бархатные туфли горячо и отрезвляюще. Она почти "снимается" со стоном боли с выпирающего излома стальной дуги треклятого Рэндж Ровера, подаренного ненавистным бывшим мужем отмазкой от ненужного сына. Глеб тоже тот ещё умничка, убивает дорогую тачку в хлам, абсолютно не умеет парковаться... Металл серебрит на тусклом свету цокольной парковки, неестественно выгибаясь под когда-то очевидно сильным ударом в сторону радиатора. Единственные мысли в этот момент: "Ну держись, Глеб Романенко!" И "Вот и отменилось моё Министерство", да какие там поездки, как сейчас-то колготки сменить? С окровавленной ногой и в собственной больнице появляться — плачевная практика. Хорошо, она сейчас скинет сумку, подпишет пару вчерашних бумажек и спустится в терапию, попросит у Андрюши быстро посмотреть что там с её ногой... Самой лезть страшно, все-таки на спине глаза у неё не растут: сколько не вертелась Кисегач в кабинете кругом, так и не увидела размеры ранки, зато захрустела и заныла шея, выворачивающаяся в тщетных попытках назад. Единственное, что можно было описать "своему" врачу, так это жуткие боли и онемение на месте, как наивно надеялась главврач, ушиба. Так не хотелось, чтобы это была рана! Она срывает уже очевидно испорченные колготки, громко шикая, и, скорее с грустью, чем с ужасом, рассматривая эти смешанные, неприятные бурые пятна и круги на капроне. Прибережённые на совершенно иного рода конфузы телесные чулки больно давят на кровоточащее бедро, но плотно прижимают проспиртованный кусок ваты к ране, и под длинным белым халатом это совершенно незаметно. Остаётся лишь тяжёлая, явно дающаяся с трудом дорога на этаж ниже и чужие взгляды, понимающие с первых секунд, насколько женщине было сложно передвигаться. Будто в награду за череду мучений, произошедших за первые несколько часов этого дня, заведующий терапией находится крайне быстро, да и в отсутствии чужой компании. Он хмурится, замечая начальницу, но голосить свои противные картавки на всё отделение не спешит, а сражает наповал быстрым самостоятельным сокращением расстояния меж ними и вопросом: — С бедром что-то? Брюнетка отвечает уставшим болезненным взглядом, криво натягивая улыбку. И как ему за пару секунд удаётся понять, что болит.. Терапевт же вроде, а не патологоанатом с идеальными знаниями анатомии.. Андрей Евгеньевич машет рукой в сторону смотровой, и они удаляются, не желая привлекать внимание лишних глаз. Именно сейчас Анастасия Константиновна в полной мере способна оценить волю случая, по которой интерны снова опаздывают, либо где-то филонят. На застеленную кушетку женщина садится не изящнее подстреленного лебедя, изображая из себя внешне скорее кролика с больной лапкой, чем даму в беде. Не имея ни грамма желания оставаться наедине с болью, Кисегач неуверенно режет тишину волнения нервным голосом: — Как подежурил, Андрей? — Замолчи. Единственный ответ, третье слово, сказанное за этот день. Мужчина щёлкает замком на двери, пока Настя послушно стягивает левый чулок. Напитанная кровью ватка не желает отпадать, и Настя протяжно стонет болью, словно бы очень хотела, чтоб вата оказалась частью её тела. Врач берет из бикса свежие бинты и ножницы, подходя ближе, в своей манере наклоняет голову и пытается вглядеться в чужие ноги. — чё у тя там? Ногу задирай. Ну, выше, выше, где твоя ночная прыть? Без предупреждения хватает под коленкой, намекая лечь спиною на прохладные тонкие простыни, и задирает неприлично высоко. Ощущения непривычные: словно оголенная, и как-то некомфортно. Как бывает, когда тебе двадцать и ты ни разу не ломал ногу, а сейчас приходится неловко отводить взгляд, вроде понимая, что для доктора это очередной случай, выверенная схема перевязки, а ты всё равно волнуешься, словно трус, словно ребёнок. Хотя главврача всегда выбивало из колеи поведение Быкова, как доктора, когда за какие-то доли секунд он становится молчалив, серьёзен и ещё более бескомпромиссен. Он сказал — будь добр, делай. Знаток своего дела, профессионал, всегда способный граничить личное и медицину. Было что-то в этом.. хладном спокойствии и точности движений рук влекущее даже сейчас. Словно вытягивая из мыслей, Андрей Евгеньевич недовольно тянет: — Белка, мать твою неприятную старуху, где ты умудрилась спиной на бедро свалиться? — С подозрением мужчина оглядел идеально чистую, выглаженную одежду начальницы, на дающую никакого намёка на подозреваемое падение. — На металл напоролась случайно... — Не желая вдаваться в подробности, ответила Настя. На этом этапе "лечения" совершенно необязательно делать опрос! Просто можно перевязать ногу, ей большего и не нужно, чем вот сейчас с раскинутыми ногами лежать в смотровой. Поэтому она старается сделать лицо настолько жалобным, чтобы он замолчал, не начиная тираду, мол "дура тупая, куда смотришь-то, чушка?" — Ещё бы ты специально.. — Цыкнул Быков, обрабатывая рану. — Умело ты напоролась, глубоко, но два шовчика исправят ситуацию. Произнес заведующий терапией, ощупывая кожу вокруг. Шовчика?! Что за бред? Ходить с этим уродством, страдать, а потом ещё и снимать?? — Ну уж нет, Быков, давай просто перетяни, ничего серьёзного там нет! — А чё у тебя глаза на заднице уже выросли, что ты сама можешь определить серьёзно это или нет? Зачем ко мне идти было? — Прокартавил терапевт, скалясь, но начальницу послушал, сбавляя тон, добавил: — ладно, перетяну просто, раз ты некрасивой ходить не хочешь, то вообще ходить не сможешь. Кисегач опустила плечи, когда большие мужские ладони принялись забинтовывать бедро — в этих движениях ощущалось гораздо больше тепла и осторожности, чем от самого доброго доктора, возящегося с маленьким ребёнком. Тишина, холодный свет лампы, приглушённый шелест и поскрипывание марли настолько укачивали, словно мелкими вечерними волнами, в сторону приятного расслабления, что зелёные глаза сами непроизвольно закрылись. Андрей потуже затянул несколько крепких узелков, в "успокоение", поглаживая левую коленку и разминая над бедром экстремально близко к выглядывающему из-под короткой юбки чёрному кружеву. Настя, ощущая тёплой кожей холод медицинских перчаток, издаёт тихий, задушенный стон. Быков убирает руку, но медленнее, чем тонкая женская кисть поднимается и лёгким жестом, ложась поверх больничного халата, просит продолжать. Он забирается одной ногой на койку, упираясь коленом, и закидывает здоровую женскую ногу на широкое плечо, вытягивая больное по краю. И продолжает: Пальцы оттягивают край чулка, давят и массируют поверх крепкой резинки, гладят узкую талию, забираются под лавандовую блузку и сжимают аккуратные груди под его шумный, сосредоточенный выдох и вдох. Анастасия пропускает через нос тяжёлые охи, зажёвывает губы, комкает в нелепых узорах и изломах застиранную белую простынь, подмахивая ногою и высоко поднимая грудь при каждом вздохе. Внизу живота медленно накапливается сгусток утренних мыслей, нашедший ответ в прохладности мужских рук, спокойствии персонального доктора и вызывающих дрожь движениях больших пальцев. Главврач выгибается в спине, цыкая, когда в напряжённую больную ногу стреляет мимолетно, но жутко больно, но это лишь больше раззадоривает каждый раз, когда, словно ощущая, словно подгадав, Андрей мешает с лаской эти противоречивые ощущения: ладонь ложится поверх трусов, проводит, вжимаясь в мокреющую ткань, между половых губ. Усталость, жжение раны, гудение в мышцах, в натянутых струнами нервах, руках и икрах провисают над молчаливой прелюдией, вызывают в ней невозможное в отдельности от обычного соития возбуждение, и Кисегач сдаётся, приоткрывает рот, выпуская череду заполошных, хриплых стонов и хмыков. И это всегда действует на Быкова подобно дефибриллятору — он запрыгивает на кушетку полностью, подтягиваясь к ней поближе, и спешит снять перчатки. — Оставь.. — Только и произносит Кисегач, хмурясь и кусая нижнюю губу, когда слышит неудивленный хмык, и чёрное нижнее белье быстро оказывается повиснувшим на здоровой закинутой вверх ноге. Два пальца привычно проникают внутрь, начиная ритмично двигаться, иммитируя собственные движения во время полноценного секса. Андрей вклинивается аккурат меж женских стройных ног, и только сейчас Настя может заметить выпирающий на больничных штанах бугор. Она помогает стянуть их вместе с нижним бельём, и врач притягивает её промежность к собственной, с чпоком выходит и загоняет обратно уже по три фаланги, массируя клитор большим пальцем. Кисегач достаточно вытянуть руку, чтобы огладить вставший мужской орган, собирая на кончике прозрачную вязкую жидкость и в свойственной женской нежности двигаясь вверх-вниз по стволу, пока Быков, опираясь в согнутом локте слева от её лица, тяжело дышит, водит губами по щекам, целует в алое ухо, сдувая волнистые тёмные пряди, вкусно пахнущие цветами. О полноценном соитии речи быть и не может — замок на смотровой хлипкий, двери тонкие, у них с собою нет контрацепции, а любое собственное движение заставляет корчиться от стреляющей боли, но ей для оргазма хватает лишь непривычно нежных поцелуев вдоль от висков до ключиц и непрерывных толчков широких пальцев внутри — вытягивается, мелко бьётся в дрожи и выгибает спину, пытаясь притянуть раздвинутые ноги к животу. Андрей замедляется, позже и останавливается, но вытаскивать из неё пальцы не спешит, и тогда, опомнившись, Настя возобновляет движения по крепкому, налитому стволу, ускоряясь, сжимая там, где память подсказывала особо чувствительные зоны. Он заканчивает вслед, ей в руку, и хватает длинное марлевое полотенце, обтирая ладонь Кисегач и простынь под ними. Салфетка летит в стоящую рядом урну. Женщина спускает ногу с чужого плеча, обвивает обоими за талию Быкова, прижимаясь чистой рукой, пока терапевт пытается отдышаться и вернуть биение сердца в привычный ритм. Они лежат некоторое время в тишине, не видя нужды торопиться — все равно по всему отделению пойдёт слушок, даже если и не занимались бы они в смотровой ничем, кроме самого осмотра. Так куда спешить? Нечитаемым, заплывшим взглядом Настя ласкает выученные чёрного пигмента узоры на чужой руке, обычно спрятанные за задранным рукавом халата, и, пользуясь моментом, жалобно зовёт: — Анре-ей... Не поднимая взгляда, уткнувшись в душистые волосы, бурчат сбоку: — Что? — Донесёшь меня до кабинета?..