Часть 1

             Ресторан Гюсто, конечно же, закрывают.       Статья Эго и разгромный отзыв санинспектора с подробным интервью Живодэра появляются в одно утро, но в разных газетах, и настолько противоречат друг другу, что к заведению парижане стягиваются сотнями, посмотреть своими глазами на происходящее, и весь город гудит, как рассерженный улей, и подробности ширятся, расходятся кругами до самых окраин, словно бы от упавшей в ручей гальки, — вы только представьте, только представьте себе, там готовили самые настоящие оборванцы, прямо настоящие бездомные стояли за столами и поваром у них была такая же бродяжная девчонка, и мы все там ужинали, и Эго писал вот об этом, и он всё знал, вы только представьте! — этот шёпоток до сих пор слышится даже в их маленьком бистро́; Рени улавливает его, когда ловко, — а невозможно быть неловким, если всю жизнь выживаешь по-крысиному, — лавирует между посетителями, и только насмешливо-горько усмехается про себя: Эго настоятельно рекомендовал ей пока молчать, раз уж Рени так повезло не примелькаться лицом и остаться в тени скандала.       И пусть в моменте порой хотелось грянуть подносом оземь и крикнуть в эти напыщенные лица, — это я, я та девчонка с помойки, это в моём ресторане вы ели и едите до сих пор! — всё же Рени помнит, что Эго советовал ей пока не пугать общественность и дождаться подходящего момента, чтобы преподнести всё это осторожно, правильно, вызывая не отчуждение, а любопытство, и стать первой в мире сетью ресторанов, открытой и доступной каждому настолько, что вся высокая кухня одним разом сойдёт с ума, чтобы потом весь Париж пестрил их узнаваемыми вывесками и объявлениями с поиском сотрудников любого социального статуса — вот чего им следует дождаться, — и Рени прислушивается к Эго.       Она вообще к нему во многом прислушивается с того момента, как прочитала длинную статью о самой себе, — Рени тогда всю бессонную ночь просидела на крыше, в сладковато-пряных кустах настурции, размышляла и мечтательно фантазировала о глупостях: о принятии и понимании человека, который смотрел на спящий Париж с той же самой стороны и напряжено думал, терзаемый внутренними противоречиями, — а утром Рени читала слова, — изящные, смелые, громкие, хрустко отпечатанные свежей типографской краской на газетной бумаге, — и будто наяву слышала его голос, спокойный и сильный, который рассказывал о ней: о девочке из семьи бродяг и скитальцев, словно в проклятие заимевшей острое обоняние и удивительно развитые вкусовые рецепторы, — она не только мусор не ела, но и испорченное улавливала сразу, и отец с ней намучился в то время, когда Рени упрямо не брала в рот ничего, кроме грибов и ягод, ходила тощая, точно ветка, и тоскливо спрашивала: раз уж мы и без того воры, то почему нам не воровать хотя бы вкусное?       Вот о ком писал тогда Эго, — о ней, о Рени, которая училась готовить у полуслепой старушки, не разглядевшей её рваного тряпья и грязных волос, жившей недалеко от их незаконного бродячего пристанища и впустившей её к себе однажды, — и Рени читала по слогам длинные названия блюд, нарезала овощи неровными кубиками и изучала специи с этой милой женщиной до тех пор, пока отец не пришёл в её дом со скандалом и не встревожил всю округу, заставляя их сорваться с насиженного места прочь, — Рени напоследок вероломно украла книгу и едва не утонула в Сене, удивляясь тому, что, оказывается, они жили всё это время совсем-совсем рядом с Парижем, — и город встретил её таинством узких лазов, пестрящим многообразием удобных крыш и надеждой на светлое будущее, — и единственное, что в Рени тогда было отдалённо похожего на поварские навыки — любовь к тому, чтобы часто мыть руки; и взгляд художника.       Вот ради кого Эго отдал и своё имя, и свой авторитет, нажитый за эти долгие годы исключительного профессионального подхода, — ради девчонки, которую мокрой под мостом нашёл Лингвини, — милый Альфредо, позже он стал ей лучшим другом и напарником, соучастником их маленького обмана и главным действующим лицом скандала, — а тогда он привел её домой, отдал одежду со своего плеча и извинился перед ней за небогатое убранство своей квартиры, с видом на сияющий Париж во всё окно, — извинился перед той, кто жил на помойках всю свою жизнь, — и накормил мясом с овощами, безграничный в своей душевной доброте, — Рени всегда казалось, что будь она настоящей крысой, то даже тогда Лингвини не отвернулся бы от неё.       А она, встревоженная его вежливостью человека, не привыкшего спать на улице и драться за объедки до кровавой слюны, ощетинились, напряглась и не удержалась от замечаний, — морковь передержал и перепутал куркуму с корицей, — и Лингвини не прогнал её, наглую оборванку, посмотрел с любопытством, сел напротив, и признался легко, что всю жизнь мечтал стать поваром, потому что мама сказала ему в детстве, что это его путь, что это путь его отца, которого Лингвини никогда не знал, — но весь предел его — работать уборщиком в ресторане по знакомству, потому что сам Лингвини в поварском деле — математик, умеющий действовать руками и точный в том, чтобы следовать по рецепту, напрочь лишённый воображения.       Он полная противоположность Рени, не целостный, как и она сама, с выструганными пазами пазла, совпадающими с её собственными — и поэтому всё получается: Лингвини покупает нужные травы и специи, Рени записывает бесконечное полотно рецептов, наработанных путём проб и ошибок за его столом, — она всё в той же рубашке с чужого шкафа, с мукой в волосах и яичным желтком на щеке, она создаёт что-то новое на основе уже существующего, вылавливает мысль на бумагу и знает, что Лингвини отстаивает написанное её кособоким почерком среди профессионалов ресторана-мечты из рекламы — и впервые Рени чувствует себя счастливой.       Вот о ком были громкие слова Эго, — человека с кабинетом в форме склепа и репутацией самого беспристрастного критика; человека, чьим единственным хорошим воспоминанием долгое время оставалась лишь мысль о тихой, залитой солнцем кухне на краю деревни, где его мама готовила домашний рататуй из овощей, выращенных собственноручно, — и это же надо было этой девочке Рени, росшей всю жизнь среди дядюшек, братьев и племянников, материнского рататуя не пробовавшей никогда, — надо же было ей подать именно его, этой девочке, цвет волос у которой, даже у свежевымытых, оставался пепельно-мышиным, а некоторые бродяжные привычки не исчезли даже спустя время; — так что нет ничего удивительного в том, что они в честь этого блюда называют свой крошечный ресторан, спрятанный от лишних глаз раскатистым цветением настурции, — здесь всё пронизано символизмом, — и даже крысу на вывеске они оставляют.       Большая часть его накоплений уходит на это заведение, — Эго не рисковал так сильно никогда ранее, но он и сам — человек из низов, он легко расстаётся со всем этим, одевается наконец-то не по навязываемому статусу, а так, как того просит душа, и вечера Антуан Эго проводит в их уютном бистро́ с огромным будущим, — не как спонсор, не как учредитель, а как клиент, и Рени всегда готовит для него что-то солнечное и светлое, что-то нежное, как дом, — с его лёгкой руки она знакомится с новыми людьми, расцветает и телом и разумом, оставляет себя ровно столько свободы и самостоятельности, сколько привыкла брать, когда крышей ей было небо, а домом — вся земля, — и Рени почти не просыпается по ночам от острого чувства тревоги, преследовавшего её всю прошлую жизнь.       Вообще-то она уже давно просыпается в нежном кольце длинных рук и тонкие паучьи пальцы обнимают её под рёбрами ласково, и Эго оставляет на её шее, прямо под волосами этими короткими и мышиными, невесомый поцелуй — и они оба знают, что это стоило всех рисков.