Часть 1

*** Она любит своего бойфренда И ещё она тает на моих руках. Мы не ждём с ней хэппи энда. Мы просто запутались в облаках. Ну конечно я ей не нужен, Но забит её письмами телефон. Я устал. Я ужасно загружен. Я приду к ней, мне будет легко. «Лаэла» — Нервы. Она лежит рядом со мной — кажется, уснула. Моя рука невесомо скользит по её волосам — они похожи на жидкое золото, она сама — на ангела. Но ангелы вряд ли идут на измены. И, видно, я — её тяжкий грех. Мой взгляд устремляется на её мобильник. Не смею брать, но знаю и так — там ни одного сообщения от человека, которого она «любит». За окном — поздний вечер и холодный дождь. Но он не переживает, что его девушка не с ним, хотя её занятия по фехтованию давно закончены. Потому что ему глубоко всё равно. Голова Лиззи падает мне на плечо, и я заботливо поправляю плед, которым она укрыта — розовый. Я не ненавидел розовый цвет раньше, но не то, чтобы сильно любил. Она же — вся из розового. Любя её, могу ли я не любить этот цвет? Так моя квартира постепенно начала превращаться в Барбилэнд: розовый плед, розовая кружка, розовые игрушки. И всё это только для неё. Казалось, после того, как умер мой младший брат Лука, я разучился заботиться о людях, любить, слышать... Я смотрю в потолок — и вспоминаю. И воспоминания эти не самые лучшие. Я помню чётко, как намеренно — после ухода Луки —отвергал людское общество, как назло всем и всему стал капризным и эгоистичным: тому мне почему-то казалось, что так будет меньше болеть. Но я ошибался. Боль только усиливалась. И чем больше мне было больно, тем более отвратительным человеком я становился. Это был замкнутый круг. Я погружал себя во тьму и не боялся последствий — я хотел не просто утопиться в темноте, я хотел стать ей. А потом в это тёмное существование случайно ворвалась она... Точнее, это я ворвался в её светлую жизнь. Мы встретились на мероприятии, которое проводил мой опекун, — в одной из самых дорогих галерей Лондона. Отношения с Клодом у нас были не самые лучшие (и таковы они до сих пор), а после смерти Луки края обострились до невозможности — мне казалось, что это он виноват во всём, хотя я понимал, что рак — сложная болезнь и борьба с ним не всегда может увенчаться успехом больного. Лука, мой маленький Лука, проиграл. И глубоко в душе я осознавал, что Клод скорбит тоже, что ему тоже больно, просто жизнь, профессия и медиа обязывают носить маску камня, осознавал, но не хотел принимать — мне казалось диким, что его родной сын совсем недавно умер, а он устраивает вечера, проводит встречи. Диким и неправильным. И я делал всё, абсолютно всё ему назло. Буянил, скандалил. Тот раз не был исключением. Я был пьян и пьян был, не побоюсь этого выражения, в жопу. Идея заявиться на очень важное для Клода мероприятие в таком состоянии показалась мне тогда очень эпичной. Думаю, у охраны заранее был приказ не пускать меня — Клод уже был научен горьким опытом. Но, знаете, это всегда двоякая ситуация — вот вроде босс сказал не сметь впускать это пьяное чучело, а вроде это его приёмный сын. Как не впустить? Особенно, когда он так печально глядит на вас и говорит, что хочет поддержать своего отца. Конечно, ничего подобного в моих мыслях не было подавно, но меня пропустили. Когда я зашёл в нужный зал, я сразу увидел Клода. Он болтал с каким-то молодым парнем, и я только потом узнал, собственно, что это жених моей Лиззи. Тогда не знал. Тогда мне было неинтересно. Я хотел привлечь внимание Клода и даже двинулся в его сторону, но запнулся об собственную ногу и полетел носом в пол. Что же, внимание Клода я тогда привлёк и, буду честен, не одного Клода, только это уже было мне не нужным — носки чьих-то розовых туфель, оказавшиеся прямо возле моего лица, показались мне неожиданно интересными. Сверху — мне тогда показалось, что я как-то совсем неудачно упал и попал в рай — послышался нежный-нежный голос: — Божечки, Вы в порядке? Это был ангельский голос. Я ещё не поднял голову. Но я уже знал, что влюбился. Просто знал. А когда поднял — то тут же её и потерял. На меня смотрели настолько зелёные и добрые глаза, что я на какой-то миг даже протрезвел, а потом заплетающимся языком выдал: — Вы просто... Вы просто сногсшибательна, мисс. И она улыбнулась мне самой красивой улыбкой в мире. Наверное, не будь её жениху всё равно, он бы заметил тогда и смог остановить нас, но Сиэлю Фантомхайву не было дела до своей невесты никогда, а она меж тем желала любить и быть любимой. Я оказался тем, кто смог дать ей и то, и другое, сам того от себя не ожидая. Я вдруг узнал, что умею любить не только умершего брата. Я вдруг узнал, что любви во мне — полно. Наши первые встречи были дружескими — простые прогулки... простые походы в кафе... в торговые центры... в библиотеки... ещё куда-то... Да, мы стали встречаться слишком часто, и только лишь Судьба, видимо, спасала нас от вездесущих журналистов, ибо сами мы — на первых порах не замечая собственных чувств — даже не пытались скрываться. Я всё осознал, когда как-то пересёкся дома с Клодом — и он задумчиво оглядел меня, а затем тихо обронил: — Ты стал спокойным. Даже интересно, кто тебя усмирил. Я буркнул что-то язвительное и отмахнулся. А затем ушёл в свою комнату и думал, думал, думал... А в следующую встречу я её поцеловал. Дружеские встречи перестали быть таковыми окончательно. Поцелуев было много. Её слёз — не меньше. Лиззи, моя милая Лиззи... Как сложно нести ей бремя изменщицы на своих — отнюдь далеко не хрупких — плечах. И часто с её губ — обычно после наших поцелуев или даже секса — срывается беспорядочное и несколько паническое: «Но знаешь, Алоис, я всё-таки люблю Сиэля, я его люблю». А я лишь улыбаюсь ей спокойно, притягиваю к себе, целую в висок и соглашаюсь. Да, любит, конечно, любит. И я ей — такой весь разбитый и никем непонятый — не нужен. Мы просто слегка запутались, слегка заблудились. Да? Веки тяжелеют — я вечно уставший, я вечно убитый. И знала бы она, как сильно её присутствие влияет на моё состояние — рядом с ней мне становится проще, легче. Рядом с ней моя тьма не такая страшная. Нас не ждёт никакая концовка — мы случайно возникший роман. Нам суждено исчезнуть также быстро и непонятно, как мы и появились. Но сейчас — она доверчиво спит на моём диване, прижимаясь ко мне и что-то мурлыча во сне, а я сижу — в розовом свитере, который она связала мне сама, чтобы я не замерзал в эти дожди. И в голове у меня — вопреки всем её убеждениям — крутится только одно слово: «Любовь».