♡

Тишину нарушал лишь тихо гудящий холодильник, шелест страниц, с промежутком длиной эдак в две, с половиной, минуты, и твоё недовольное сопение. Свет вечерней звезды, медленно уходящей за горизонт, окрасил комнату в огненный… нет, скорее в янтарный, играющий на стенах осенними кострами местных шаманов, о которых ты, кажется, писала около пяти лет назад; постепенно свет смещался в сторону, ласкал пробивающимися жгучими полосами стены, оставляя после себя синевато-фиолетовую муть, отчего и Веритас, и ты, почти одновременно, дёргаете за «язычки» на винтажных светильниках по обе стороны от дивана. В течение дня была гроза, оттого и закат выдался соответствующий — ленивый: ты пропустила вечернюю пробежку в силу мокрых скользких дорожек и грязи кое-где, а Веритас предрекал, что после грозы, непременно, будет душно, и, пусть ты не понимала, чем ему не по душе его же стабильно сформировавшееся по жизни состояние, не стала возражать, когда он решил остаться. С недовольным шипением выдёргиваешь тонкие волоски из бровей, на твой взгляд, лишние, пока доктор, почти рефлекторно, опускает крупную ладонь тебе на щиколотку, мирно лежащую на его коленях, разминая. Ты чихаешь, что случалось со стабильным постоянством, когда что-либо (даже ты сама) орудовало около твоего лица. Почёсываешь брови, переведя заинтересованный взгляд на Веритаса, что ознаменовало торжественный конец его спокойного и ленивого времяпровождения, потому что ты — как полагается, обычно, молодым и игривым кошачьим, а не взрослым женщинам — отвлеклась. — Эй, — зовёшь, приподнимая ногу и вяло, не слишком напористо, толкнув его голой ступнёй в плечо, — в холодильнике пусто. Закажем или пойдём куда-нибудь? Веритас вздыхает. Бросает короткий взгляд на окно, где с деревьев всё ещё падали последние капли. — Дождь уже закончился, но особой разницы между тем, есть ли ресторанную еду дома или в ресторане я не вижу. Мне всё равно, решай сама, — отвечает, заставляя тебя глубоко задуматься над тем, где вам, всё-таки, поужинать, и над тем, что его непременно стоило бы проучить за подобное безразличие. Пожимаешь плечами, доставая всю необходимую тебе косметику из увесистой розовой сумки и скурпулёзно складываешь ту кофейном столике. — Тогда возьмём что-нибудь и прогуляемся. Он лишь сухо кивает, не отвлекаясь от чтения, и в твоей светлой голове уже зреет коварный план, как, ни в коем случае, не дать ему закончить книгу. Мягко ступнёй проводишь по его ляжке, на пробу. Он особо не реагирует, лишь поглаживает пальцем внутреннюю косточку на щиколотке, то ли успокаивая, то ли в странно скупом порыве нежности. Но тебе мало. Медленно, с осторожностью преследующей добычу в лесной чаще дикой кошки, второй ступнёй крадёшься вверх по бедру, тыкаясь носком во внутреннюю сторону около паха, якобы, нехотя. Веритас замирает. Взгляд скашивает на тебя, но виду ты не подаёшь: подобно умелой актрисе, с наигранным интересом всматриваясь в своё отражение, пытаешься нанести консилер. Ловишь взгляд своего мужчины и, взглянув на него недовольно, кидаешь раздражённое: «Что?». Веритас, проявляя чудеса терпимости, утыкается обратно в книгу, не желая раздражать истеричный нрав своей любимой. Ты же, не демонстрируя особо ярких признаков эмоций, продолжаешь наносить макияж, ножками параллельно двигая чуть более смело. Вновь поднимаешься к паху, едва задевая тот кончиками пальцев, давишь пяткой на внутреннюю сторону, своеобразно массируя, и отчётливо слышишь, как у Веритаса скрипят зубы. Он всё понял. Понял, но не был до конца уверен, и рассекретить тебя не мог, учитывая твой предельно невозмутимый вид, что намеренно выставило бы его дураком, действуй ты, и правда, без корыстных побуждений. Продолжает делать вид, что читает, но текст уже разбирает с трудом. Опускает ладонь тебе на ногу и ведёт от стопы до колена, растирая гладкую голень. Ты тихо мурлычешь, давая понять, что ласка тебе по вкусу. Потираешься о пах плюсной, нанося на глаза персиковые блестящие тени; Веритас чуть сжимает пальцы на твоём колене, ненадолго прикрывая глаза. Книга подрагивает в руке, словно вот-вот выгнется обратно под давлением. Медленно, раздражённо выдыхает. Ты приподнимаешь левую ногу и, согнув в колене, стопой нежно проводишь по его голому плечу, очерчивая напряжённые, твёрдые мышцы. Он касается пальцами икр, ведёт ладонью под колено, опускаясь ниже — к бедру. Ты прикусываешь губу, наконец-то решившись взглянуть. Он, очевидно, напряжён, и мысль о том, что ты действуешь на этого сильного, серьёзного мужчину подобным образом, не может не будоражить. Опускаешь ножку на его пах уже без стеснения, давишь, массируя с лёгкой усмешкой. — Расстегни, — просишь, наблюдая. Он недовольно отводит взгляд, хмуря брови, но ты лишь тыкаешь его носком в щёку, сердито щурясь. — Давай, — ни то просишь, ни то приказываешь, натирая растущую выпуклость в брюках, — давай-давай-давай… — причитаешь, пока он, с недовольным, то ли хрипом, то ли рыком, закатив глаза, не выпускает раздраконенную, крупную твёрдость наружу. Ты довольно усмехаешься, на оценку проведя пальчиками по внушительной, даже не до конца поднявшейся, длине. Необычное ощущение. Горячо и сухо. «Ненадолго», добавляешь про себя, возвращаясь к нанесению макияжа, и делая всё с отточенным мастерством, потому что после переделывать заново не хочешь. Не спеша проводишь вдоль всей длины, сначала латеральной стороной, после — сводом. Останавливаешься, подушечкой и пальцами второй стопы гладишь головку, чувствуя, как член, под твоим натиском, окончательно твердеет. Дыхание Рацио медленное и прерывистое. Он облизывает пересохшие губы и тщетно пытается сосредоточиться на чтении, лишь бы не потерять хрупкие остатки самообладания. Ты чувствуешь скользкую влагу на пальцах и довольно хмыкаешь, бросая короткий взгляд на порочную картину, прежде чем взяться за тушь. Подушечкой потираешь уздечку, и Веритас невольно подаётся бёдрами навстречу, выругавшись. Чёлка спадает на потемневшие, красноватые глаза, и он слегка прогибается в позвоночнике, закинув голову на спинку дивана. Гладит тебя под коленкой, воруя тихий, мягкий вздох. Ты обхватываешь плоть сводами стоп, начиная методично водить теми вверх-вниз. Рацио едва слышно стонет, прикрывает ладонью лицо и с грохотом опускает книгу на кофейный столик, отчего твои новые кисти по нему опасно покатываются, прежде чем успеваешь ловко накрыть их рукой. — Ты такой беспокойный, — закатываешь глаза, ускоряясь. Его член толстый и большой. Гораздо больше среднего и, поначалу, это орудие тебя не на шутку так пугало, поскольку рядом с ним ты чувствовала себя подобно хомяку, которому щедро всучили целый банан, предлагая за раз сунуть тот в глотку. Благо Веритас осознавал проблему и не оказывал на тебя никакого давления… Его оказывала ты. Он, со сдавленным стоном, заканчивает тебе на ноги, испачкав стопы и свою собственную одежду. Ты откладываешь косметику в сторону и недовольно дуешь губки, разводя пальцы, меж которыми похабно тянулось молочного цвета семя. — Там салфеток поблизости нет? — спрашиваешь лениво, и испуганно пищишь, когда он резко дёргает тебя за ноги, нависая сверху. — Надеюсь ты вдоволь наигралась, — говорит, ведя пальцами по внутренней стороне твоего бедра вверх. Ты сжимаешься, улыбаешься шкодливо, поправляя волосы, и эта улыбка его бесит до невозможности. Всегда бесила. Настолько, что хотелось, сию же минуту, стереть её ленивым, мокрым поцелуем, смазывая розовый блеск химозно клубничного вкуса. Но он знает, что, если испортит макияж — ты его истерзаешь на месте, а потому щурится хитро, спускаясь ниже. Хватает под колени, закидывая те себе на плечи, и легко кусает за ляжку, тут же зализывая укус и касаясь нежным поцелуем чуть ниже. Похоже ужин придётся отложить ещё немного.