Невинная кровь

Кровь на её руках была тёплой. Слишком тёплой. Слишком красной. Слишком настоящей. Прим смотрела, как алая жидкость стекает между пальцами, собираясь в маленькие лужицы на лесной подстилке. Она ещё никогда не видела так много крови. Даже когда мама лечила шахтёров с раздробленными конечностями. Даже когда Леди, их старая коза, рожала козлёнка. Это была человеческая кровь. И она была на её руках. Тело мальчика из Дистрикта 9 лежало неподвижно, глаза всё ещё широко открыты в удивлении. Он был всего на два года старше её. Его звали Уит. Он рассказывал на интервью, что у него дома пять младших сестёр. Теперь у них нет брата. Рядом валялся нож — тот самый, который она выхватила из его руки в панике, когда он набросился на неё из-за дерева. Тот самый нож, который теперь торчал из его шеи. «Я не хотела, — прошептала Прим пустому лесу. — Я просто хотела оттолкнуть его.» Три дня назад она была просто двенадцатилетней девочкой из Шлака, которая боялась собственной тени. Три дня назад её жизнь стоила меньше, чем кусок хлеба. Три дня назад сестра смотрела на неё с трибуны, замерев в ужасе, но не сделав шаг вперёд. *** — Примроуз Эвердин, — голос Эффи Тринкет прозвенел в тишине площади. Китнисс стояла среди восемнадцатилетних, её лицо превратилось в маску. Прим ждала. Ждала слов, которые должны были прозвучать. Слов, которые Китнисс однажды прошептала ей как обещание: «Я никогда не дам им забрать тебя». Но Китнисс молчала. Гейл, стоящий рядом с ней, дёрнулся вперёд, что-то яростно шепча ей на ухо. Китнисс только покачала головой. Её глаза были полны слёз, но она не двигалась. И тогда Прим поняла — Китнисс никогда не собиралась спасать её. Не сейчас, когда до свободы оставался всего один день Жатвы. *** В первую ночь на арене Прим пряталась в кроне дерева, дрожа от холода и страха. Во вторую — почти утонула в болоте, убегая от Профи. К третьему дню она поняла: если хочет выжить, ей придётся стать кем-то другим. Кем-то, похожим на Китнисс. Но даже хуже. Ягоды в её кармане казались такими безобидными — маленькие, глянцево-чёрные. Как ночная тьма. Как смерть. У них даже запах был сладкий, привлекательный. «Они быстро убивают, — говорила когда-то мама, показывая на такие же ягоды в их медицинском справочнике. — Сердце просто останавливается». Прим высыпала ягоды в маленькую металлическую миску — часть её скудных припасов. Затем достала оставшуюся ежевику, тщательно перемешала и поставила у входа в пещеру. Ту самую, где спрятался раненый мальчик из Дистрикта 10. Питер. Милый Питер с хромой ногой, который защитил её от стаи диких собак днём раньше. Тот, кто сказал, что его дедушка был лекарем. Что он тоже умеет лечить. Тот, кто был её единственным союзником. Тот, с кем осталось бы только двое на арене, если бы девушка из Дистрикта 2 умерла от потери крови после вчерашней битвы. Капитолий хотел шоу. Капитолий хотел крови. Примроуз Эвердин собиралась дать им и то, и другое. «Я просто хочу домой, — прошептала она, отступая в тени. — Просто хочу вернуться к маме». Имени Китнисс она больше не произносила. Когда из пещеры донёсся звук задыхающегося кашля, за которым последовала оглушительная пушка, Прим не позволила себе заплакать. Вместо этого она подняла лицо к небу, туда, где, она знала, скрывались камеры. «Ты видишь меня сейчас, сестра? — прошипела она сквозь стиснутые зубы. — Я стала той, кем ты не смогла быть». Голубые глаза, когда-то мягкие и добрые, теперь напоминали лёд. Так же холодно и пусто было у неё внутри. Невинность, как оказалось, умирает быстрее, чем люди.