Часть 1

Шэнь Юань… даже имя его оставляло во рту привкус горечи, словно пепел давно сгоревшего костра. Его старший брат, его милый дагэ… Его руки, помнил Шэнь Цзю, словно маленькие угольки, согревали его в самые лютые морозы, когда они, словно бездомные щенки, рыскали по закоулкам. А позже эти же руки с нежностью касались его израненной души, убаюкивая тихими словами после жестоких наказаний от Цю Цзяньло. Именно его бездыханное тело стало той последней каплей, что переполнила чашу терпения, толкнув Шэнь Цзю в бездну безумия. Это он обагрил руки кровью Цю Цзяньло и обратил поместье в пылающий ад. Теперь, всматриваясь в мутное зеркало горного ручья, Шэнь Цзю видел лишь блеклую тень былого себя. Тень, измазанную кровью, опаленную пеплом и отравленную ядом цинизма. Он отчаянно пытался похоронить прошлое, замуровать воспоминания под толщей безразличия, но призрак брата преследовал его, словно неумолимый кошмар. Каждый раз, когда он видел чужую улыбку, искреннюю и теплую, сердце его болезненно сжималось ледяными тисками. Перед глазами вставала улыбка Шэнь Юаня – светлая, беззаботная, навеки украденная жестокостью Цю Цзяньло. Иногда, в мертвой тишине ночи, ему чудился его голос, зовущий по имени. И тогда Шэнь Цзю готов был отдать все, что у него осталось, до последней капли крови, лишь бы на миг увидеть его снова, коснуться его руки и прошептать слова раскаяния. Раскаяния за то, что не смог защитить. Раскаяния за то, что сам обратился в чудовище, чтобы отомстить за его смерть. Но время неумолимо. Шэнь Юаня больше не было. И Шэнь Цзю остался наедине со своей виной и жаждой мести, которая, утолив его голод, оставила лишь выжженную пустошь и горький пепел. Не помогали даже Ци-гэ, нине Юэ Цинъюаня, его вечно виноватый взгляд, полные невысказанного Ци-гэ. "Мог ли Юань остаться жив?" Этот вопрос, словно ядовитый шип, терзал его душу, не давая покоя. И он знал ответ. Знал, что если бы Юэ Цинъюань сдержал свою клятву, Шэнь Юань был бы жив. Но прошлое – неумолимая твердыня. И Шэнь Цзю оставался один, сломленный непосильным грузом вины и ненависти, навсегда привязанный к призраку брата, который никогда не оставит его в покое. И никакие, даже самые искренние, извинения Юэ Цинъюаня не могли облегчить эту боль. Слабое подобие утешения он находил лишь в Нин Инъин. Он учил ее, наставлял, но всегда держал ледяную дистанцию. Он видел в ней отблеск Шэнь Юаня, его юную невинность и безграничную доброту. И это одновременно манило и отталкивало его, словно прикосновение к открытой ране. Узнав же о слухах, что о них ходят, Шэнь Цинцю ощутил лишь привычную волну презрения. Пусть судачат. Пусть плетут небылицы о похотливом учителе и невинной ученице. Ему было все равно. Но где-то глубоко внутри, в самой темной и заброшенной части его души, зашевелилось что-то похожее на страх. Страх за Нин Инъин. Страх, что и ее, как и Шэнь Юаня, этот мир сломает, измажет грязью и отнимет у него. Он видел, как она смотрит на него – с восхищением, с преданностью, с… любовью? Эта мысль обжигала его, словно клеймо. Он не заслуживал ее любви. Он был чудовищем, недостойным даже стоять рядом с ней. И все же, он не мог оттолкнуть ее. В ее присутствии он чувствовал слабое подобие покоя, словно на мгновение забывал о своей вине и ненависти. Поэтому он продолжал учить ее, наставлять, но теперь с еще большей строгостью, с еще большей дистанцией. Он пытался защитить ее от себя, от своего проклятия. Он хотел, чтобы она выросла сильной и независимой, чтобы смогла выжить в этом жестоком мире, где доброта и невинность так легко уничтожаются. Появление Ло Бинхэ — свежая, кровоточащая рана на истерзанном сердце Шэнь Цзю. Мальчик из грязи, одаренный талантом, словно насмешка, вызывал лишь оскомину. В нем, как в кривом зеркале, отражались собственные мерзости, беспомощность перед всепоглощающей жестокостью. И Шэнь Цзю, вместо спасения и наставления, обрушил на него всю свою желчь и презрение, словно ядовитый ливень. Он кромсал его душу унижениями, травил издевками, заставлял барахтаться в грязной работе, как червя в навозной куче. Пытался сломить непокорный дух, задушить ту искру, что жгла его собственную память о Шэнь Юане. Падение Ло Бинхэ в Бездонную Бездну сначала показалось избавлением, глотком свежего воздуха. Но обманчивое облегчение быстро сменилось гнетущей пустотой, обволакивающей, словно саван. И виной. Тяжелой, липкой виной за то, что собственноручно столкнул юного ученика в пасть небытия. Виной за то, что вновь, словно заклинившая пластинка, повторил трагедию прошлого, не сумев уберечь невинную душу от уготованной ей участи. Потом он вернулся. Не сломленный, не уничтоженный, а преображенный. Из гусеницы, ползающей в грязи, он стал бабочкой, опаляющей крылья пламенем ненависти. Но бабочкой, чьи крылья были выкованы из стали, а сердце – из обсидиана. И Шэнь Цзю увидел в его глазах не страх и мольбу, а ледяное презрение и жажду мести. Презрение, которое он сам взрастил, жажду, которую сам утолил кровью унижений. Бинхэ вернулся не просить прощения, не искать справедливости. Он вернулся, чтобы забрать долг. Он сам создал этого монстра. Он сам выковал меч, который теперь вонзался в его сердце. И в глубине души, он знал, что заслужил это. Заслужил каждую каплю яда, каждую секунду мучений.