Часть 5 ГЛАЗА ОТЦА

***

Снейп — сцена в больничном крыле (точка зрения) Он стоял у двери, как призрак, как тень, что уже давно принадлежит этим коридорам. Запах стерильности, зелёных лечебных эликсиров, приглушённый свет — всё раздражало. Он ненавидел это место. В нём пахло слабостью. Но он пришёл. Несмотря на всё. Рон лежал на постели, бессознательный. Его лицо — слишком знакомое. Черты … его собственное. Что-то от взгляда, от линии подбородка, — но теперь это уже не казалось далеким совпадением. Теперь это было приговором. Мой сын. Слово давило в груди, как проклятье. Он не произносил его вслух. Ни разу. Не мог. Не умел. Он не имел права. Он смотрел, как Дамблдор сидит рядом с мальчиком, как его рука лежит на одеяле — эта мягкая, обманчивая забота. Старик играл роль утешителя, как всегда. Но Снейп знал, кто дал разрешение на правду. Кто впервые проговорил её словами, зная, что всё изменит. Он стиснул зубы. Хотел войти и сорвать эту маску с лица директора. Хотел закричать. Обвинить. Но он остался в тени, наблюдая. Рон зашевелился. Его лицо исказилось в боли — не физической, нет, — в той, что прорывается изнутри, когда рушится мир. — Рон, — сказал Дамблдор. Снейп закрыл глаза на мгновение. Он слышал, как меняется дыхание мальчишки. Как начинается то, что уже нельзя будет остановить. — Ты был под воздействием магии Легилименции. Сильной. Наследственной. Наследственной. Снейп сжал пальцы за спиной. Ложь бы была проще. Милосерднее. Но её уже никто не собирался предлагать. — Ты не Уизли. Тишина. Потом — всхлипывание. Мальчик дрожал. Он… — Снейп смотрел, как медленно рушится всё, во что тот верил. Это было мучительно. Почти невыносимо. Но он не вмешался. До следующей фразы. — Ты сын Северуса Снейпа. Словно удар в грудь. Снейп шагнул в комнату. Он не помнил, как. — Вы осмелились сказать ему это? Он не смотрел на Рона. Не смел. Только на Дамблдора. Только на того, кто забрал у него всё — снова. Лили. Его выбор. Его кровь. Его сына. — Северус, я должен был сказать ему правду. Правду. Слово горело в ушах. Снейп медленно перевёл взгляд на мальчика. Рыжие волосы. Бледность. Дрожащие губы. Глаза — такие же, полные боли. Он хотел отвернуться. Уйти. Пропасть. Но вместо этого заговорил. — Это правда, Рон. Я не просил этого. Это было… глупо. Если ты хочешь меня ненавидеть — делай это. Я не нуждаюсь в твоих чувствах. Слова вышли слишком ровными. Слишком холодными. Но только так он мог выжить. Только так мог не сгореть. — Как ты можешь так говорить? — голос мальчика дрожал. — Я был любимым сыном… а теперь я… я никто! И это ранило. Глубоко. Жестоко. Он увидел в Роне себя. Маленького. Одинокого. Отчаянного. И это было худшее. И вот она, истина, выскальзывающая из уст, как яд: — Ты не был любимым сыном, Рон,— сказал он, не потому что верил в это, а потому что иначе… не смог бы говорить. — Ты был инструментом. Молли использовала тебя, чтобы контролировать Поттера. Это был их план. Ты был частью чужой игры. Молли… Артур… Он ненавидел их в этот момент. За ложь. За воровство. За то, что отняли у него сына и дали ему чужое имя, чужую судьбу, чужую кровь. Он видел, как Рон побледнел. Как замкнулся. Как дрожали его пальцы. Он ненавидит меня. Отлично. Это… даже хорошо. Это безопаснее. — Ты не можешь избежать своей природы, — произнёс он тише, почти нежно, и сам испугался этого тона. В этот момент он почти увидел в его лице себя. Не внешне — нет, в эмоции. В пустоте. Это был он сам, шестнадцатилетний, узнавший, что вся его жизнь — ложь. Что никто не придёт. Что все обещания — это дым. Ты заслужил это, Северус. Ты получил сына — и потерял его сразу. Он стоял перед ним, как палач перед приговорённым. Он не просил прощения. Не просил понимания. Он только хотел, чтобы мальчишка выжил. Чтобы не стал таким, как он. — Я научу тебя защищаться, — сказал он. — Ты не будешь жертвой этой силы. Я... я не допущу, чтобы ты сгорел от неё.

***