Фанатское восстание

Мерцающий свет свечей отбрасывал длинные танцующие тени на суровое лицо Александра Христофоровича фон Бенкендорфа. Он снова перечитал анонимные каракули, тонкая бумага слегка дрожала в его обычно твердой руке. “Уважаемый Александр Христофорович, вы знаете о том, что вас шипперят вместе с Николаем павловичем? Народ считает, что вы с ним ведете светские беседы, потому что между вами что-то есть и что вы стали главным в жандармерии, потому что у вас с Правителем тесные связи. Это правда?” Бенкендорф выругался, и из его груди вырвался гортанный звук. Он не ожидал такого, даже несмотря на бурлящие потоки сплетен и недовольства, которые скрывались под маской имперской России. Он ожидал обвинений в жестокости, политическом маневрировании, подавлении инакомыслия. Но это… Это было абсурдно. Он перечитал послание. "Шипперят"? Какой диковинный язык. Очевидно, это сборище иностранных радикалов, наводнивших улицы Санкт-Петербурга. Он почти мог представить себе самодовольные лица, склонившиеся над самоварами и шепчущие свою крамольную чушь. Он ущипнул себя за переносицу. На него неумолимо давил вес Третьего отдела, Собственной канцелярии Его Императорского Величества. Он отвечал за личную безопасность царя, за искоренение государственной измены, за поддержание порядка в стране, балансирующей на грани восстания. У него не было времени на такие нелепые обвинения. Правда была гораздо прозаичнее и гораздо более утомительной. Его беседы с Николаем Павловичем вряд ли можно было назвать романтическими тет-а-тет. Это были изнурительные стратегические совещания, брифинги по разведданным и постоянное мучительное балансирование между сохранением контроля и избеганием откровенной тирании. Он видел тени паранойи в глазах царя, постоянный страх предательства. Он, Бенкендорф, был щитом от этого страха, непоколебимым защитником трона. А что касается его должности шефа жандармов? Он заслужил ее десятилетиями непоколебимой преданности и непревзойденного понимания русской души. Он прошел через коварные течения придворных интриг, перехитрил соперников и снова и снова доказывал свою состоятельность. Предположить, что это было результатом каких-то… тайных отношений с императором – были оскорбительны как для его собственных способностей, так и для интеллекта человека, который поместил его туда. Он скомкал бумагу в кулаке, чернила расплылись по дешевому пергаменту. Горький смешок сорвался с его губ. Что за мир. Он посвятил свою жизнь защите царя, и вот как ему отплатили – превратив в пищу для досужих сплетен, в персонажа какого-то скандального романа, о котором громко шептались. Но эта мысль не отпускала его, и в животе у него образовался холодный комок. Это были не просто пустые сплетни. Это было оружие. Кто-то где-то пытался подорвать его авторитет, дискредитировать его в глазах царя. Распространяя эти слухи, они пытались подорвать основы его авторитета, представить его нелояльным подхалимом, поднявшимся незаконным путем. Он разгладил смятую бумагу, и на его лице появилась мрачная решимость. Он найдет источник этой клеветы и уничтожит его. Использует ту самую сеть, которую сам создал, сеть шпионов и информаторов, чтобы докопаться до истины. Он разоблачил бы заговорщиков, как бы высоко они ни стояли. Мужчина обмакнул перо в чернила и начал писать. Он бы мог начать с университетского круга, затем с писателей-диссидентов. Он не оставил бы камня на камне. Когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, окрасив небо в серые и розовые тона, Александр закончил отдавать распоряжения. Его не остановили бы ни шепот, ни намеки. Он будет служить царю, защищать Россию и заставлять замолчать клеветников, даже если для этого придется раскрыть самые темные секреты империи. В конце концов, он был Александром Христофоровичем фон Бенкендорфом, шефом жандармов, и он знал, как пресечь слухи так же эффективно, как и восстание. И любой, кто осмеливался утверждать обратное, вскоре осознавал свою ошибку.