louder than words

Они встретились в странный период жизни. В конце ноября, когда город уже выдохся от осени, но ещё не успел спрятаться под снег. Когда деревья больше не украшали разукрашенные в огненные оттенки листья. Когда люди прятались за слоями одежды и кутались в вязанные шарфы. Когда солнце стало редким гостем, а ветер ежедневным. Когда тучи накрывали собой, нависали сверху. Либо пряча, либо готовясь напасть. Никому не известно, враг ли погода, или друг. Она стояла у витрины старой антикварной лавки, рассматривая запылённую шкатулку с вороном на крышке. Птица, напоминающая её саму — такая же мрачная, одинокая. Хитрая? Умная? Всеядная? Вряд-ли. Но несёт за собой холод, остроту когтей и хищные привычки. Он подошёл тихо, не нарушая её задумчивости. Просто остановился рядом, положив руки в карманы и слушая музыку в наушниках. Молча. Без лишних слов и действий. Придерживаясь позволенной дистанции. Она не подпускала слишком близко. Но и напрягалась, если он слишком далеко. Одно его присутствие было признаком реального мира. Или мира, в котором существовали лишь они. Никто так и не понял, насколько они оба реальны. Или это лишь воображение их разумов. Галлюцинации. Кто из них болен, а кто вымысел— тоже секрет. Тайна, которая не раскроется никогда. Они знали друг друга уже несколько лет, но редко говорили вслух. Им не нужно было. Она читала его взгляд, он — слушал её молчание. Они оба были из тех, кто не вписывается, кто всегда немного по ту сторону: чуждые шуму, но родные тишине. Отличаются от социума, но находят себя в творчестве. Оба пишут. Только о разном и разное. Она — мрачные повествования, пропитанные одиночеством, самобичеванием, анализом, холодом, проблемами, философией и разными взглядами на жизнь. Расписывает своих персонажей, добавляя в них какую-то часть своей личности. Кому-то — комплексы. Кому-то — внешность. Кому-то — мысли. Характер. Проявление в социуме. Интересы. Наблюдения. Мнение. Каждому что-то от себя и что-то от других. От матери — отчуждённость и скандалы. Вечные упрёки и колкие слова. Взгляды, режущие по сердцу сильнее и глубже ножа. Язык острее копья. Пропитанный ядом. От первой любви — улыбку, мягкую как шёлк. Но улыбка, которую он дарил ей, была похожа на зловещий оскал. Это она тоже обязательно напишет в своем персонаже. А потом заставит страдать. Так же, как он заставил страдать её. От отца — исчезновение. Безликий силуэт. Где, что и как — придумает читатель сам. В этом замысел. Точно так же, как она придумала себе отца. Какой он, как разговаривал, как выглядел, какие у него руки: большие и шершавые или холодные и мокрые от пота. Какие глаза. Он — поэзия. Полная философии, перетекающих рифм, остроумных слов и описаний. Иногда цветная. Иногда однотонная и серая. Стихи превращаются в историю. Повествование о жизни, о наблюдениях. О себе и своей истории. Или о том, какой он бы хотел, чтобы была его история. Он любил её чёткие движения, её взгляд сквозь людей и отстранённость. Она — его спокойствие, его утонувшие в себе глаза и почти старомодную галантность. Когда они шли по вечернему городу, их шаги были едины. Словно они — тень друг друга. Отражение. Движения схожи. И их внешность. Возможно, даже их мысли, которые они никогда не озвучивали. Он слушал музыку, она — улицу. Иногда он протягивал ей наушник. И она слушала, только слегка кивая, будто отвечая: да, это тоже про нас. Каждое слово в песне. Каждое звучание гитары. Каждая нота. Похоже на них — разные звуки, сливающееся во что-то единое. И они — разные, но дополняющие. Или до чёртиков похожи. Мимика и движения. Черты лица и стойкость собственных душ. Словно смотришь в зеркало и хочешь его разбить, потому что ненавидишь облик, который видишь. Но лишь мягко касаешься, потому что знаешь, что это не ты, а тот, кто тебе нужен. И кому ты нужен тоже. Даже если никто из вас это не признает. Никогда не скажет. Но иногда тишина громче слов, а взгляды — яснее дневного света. И вы не нуждаетесь в подтверждении того, что и так чувствуется на неосязаемом уровне. Где-то далеко, но близко. Далеко, что не схватить рукой. Близко, чтобы почувствовать рядом. Дышит в спину и наступает на пяты, заставляя отступаться, но не падать. Их никто не понимал до конца. Но они и не стремились. Они просто были. Рядом, но на дистанции. Позволительной и достаточно близкой, чтобы чувствовать присутствие. Это не нарушает личное пространство, но и входит в него, мягко касаясь. Связанные не словами, а ощущением, будто каждый из них нашёл в другом ту редкую тишину, в которой можно быть собой. Зная, что из вас двоих, вы осудите сами себя, но не друг друга. *** Они сидели в полупустом кафе у окна. Слишком рано для ужина, слишком поздно для обеда с кофе — и именно в этом промежутке времени им было уютно. Безлюдно и тихо. Словно кроме них никого не существовало. А, может, никого и в самом деле кроме них и не существует. И находятся они лишь в голове друг у друга. Либо в вымышленном мире какого-то сумасшедшего. Или писателя. Но чем порой отличаются сумасшедшие от писателей? Есть ли ощутимая разница? Она уставилась в чашку, обхватив её тонкими пальцами. Пар медленно поднимался. Чай обжигал холодные пальцы. И Сонми знала — пальцы у неё холодные наследственно от матери. Проблемы с кровообращением. Да вот только руки матери всегда заставляли кожу жечь, даже если были холодными, как лёд, под который когда-то хотела бы провалиться Сонми и не всплыть. Особенно жгло щёки. Мать любила давать пощёчины, находя любую причину для этого: вовремя не помытая посуда, опоздание домой, грязь на футболке, низкая оценка за контрольную по истории. — Ты снова не спал? — спросила она, не поднимая глаз. Языки горячего пара касались кончика носа, словно пытались согреть своими прикосновениями, похожими на мягкие поцелуи. Да вот только откуда Сонми знать, как ощущается нежность поцелуев, если никогда не испытывала этого? — А ты снова всё видишь. — Сонхун усмехнулся и откинулся на спинку стула, пряча усталость за спокойствием. В этом весь он — устанет, но не покажет. Скроет это. Да вот только Сонми читает его как открытую книгу, и разгадать, о чём он думает, не составит для неё труда. Они — отражение друг друга. Только это отражение они любят, а своё — нет. — Сон — переоценённая штука. — А ты — недооценённый идиот. — её голос прозвучал резко, но без злости. Он знал: это её способ заботиться. Она делала это так, как умела. Потому что не умела вовсе. И в этом было особое очарование. Эти попытки всегда откликались в сердце приятным растекающимся чувством. Он посмотрел на неё. Свет от на секунду вышедшего солнца ложился на её лицо, подчёркивая тень под скулами и переливаясь на распущенных волосах. А после исчез, сделав её лицо как обычно спокойным и как будто даже неживым. Сухие покусанные губы, которые сегодня она накрасила вишнёвой помадой. Тени, закравшиеся под глаза, которые она отчаянно прятала за консилером. Длинные ресницы, подчёркнутые тушью. И родинка на крыле носа, которую она ненавидела, но не скрывала под слоем тональника. Чтобы продолжать ненавидеть своё отражение в зеркале сильнее и сильнее с каждым днём. Потому что становится всё больше похожей на мать, взрослея. — Сегодня ты выглядишь как персонаж из нуара: чёрное на чёрном, а губы как вызов. — он слегка улыбнулся. — Пугающе красиво. И пессимистично очаровующе. — А ты всё говоришь, как будто пишешь. Только не стих, а книгу. — ответила она, чуть приподняв бровь. — Стихи тоже строятся на образах. И я мог бы посвятить его тебе. Даже целый сборник. — Так щебечешь... Хочешь, я тебе дам диктофон? Можешь сразу надиктовывать главы. — скептицизм плескался в её глазах. Его лёгкий флирт всегда парировался саркастичными ответами, пропитанными ядом. И разве после этого кто либо смог бы сказать, что она не вылитая мать? Он смеётся: тихо, чуть хрипло. — Может быть, хочу. Или я просто хочу, чтобы ты запомнила. Вдруг однажды исчезну. Она молчит. В её взгляде что-то дрогнуло, но она быстро отвела глаза к окну. Страх ей несвойствен. Но тревога проскользнула где-то там, в глубине души — или то, что могло бы называться душой. — Не исчезай. — тихо сказала Сонми. — Я не умею заводить новых. Друзей? Знакомых? Товарищей? Единомышленников? Какая разница, если она в принципе не умеет заводить новых. И не хочет. Молчание стало плотнее, но не глухим — оно было их общей территорией. Где оба разны. И оба услышаны. Сонхун потянулся через стол, положив руку на её. Она не убрала, не провела границу. Хотя это полностью нарушало положенную дистанцию. Но иногда можно сделать исключение из правил. — Я здесь. Пока ты хочешь, чтобы я был. — Это может быть долго. — Хорошо. Пусть. Она впервые за вечер улыбнулась — немного уставшая, но настоящая улыбка. И в этот момент за окном пошёл снег. Первый в этом году. *** Первая встреча была три года назад. Тогда всё было другим — холоднее, резче. Тише и отчуждённее. Оба присматривались и показывали собственные иголки, если происходило что-то, что вовсе не соответствовало их привычной зоне комфорта. Она сидела на ступеньках старой библиотеки, закутавшись в чёрный шарф и злясь на весь мир. День был отвратительным: поссорилась с матерью, потеряла блокнот с черновиками и промокла под дождём. Все, кто проходил мимо, казались одинаково слепыми. И тогда он сел рядом. Не проронил ни слова. Просто сел, поставил рядом термос с чаем и достал свой блокнот — промокший, с размытой чернилами поэзией. Слова сливались воедино, только смысл написанного не терялся, потому что Сонхун всегда помнил всё наизусть. Каждый стих, вышедший из под его пера, он готов рассказать в любое время суток. Слова бы отскакивали от зубов. А блокнот — лишь формальность. Он находит забавным своё умение читать, не смотря в текст. — Хочешь? — спросил он. Она посмотрела на него с подозрением. — Чай или блокнот? — Оба. Один согреет, другой покажет, что ты не одна такая. Пишешь? Она кивнула. — Ты не выглядишь как человек, который говорит с незнакомками. — Сонми пожала плечами. — А ты — как та, с кем можно помолчать без неловкости. Они тогда и не узнали друг друга по-настоящему. Просто обменялись взглядами, теплом термоса и тишиной. Но именно в ней зародилось что-то странное. Невидимое, как след от капли на стекле. Потёкшее, как чернила, которые невозможно теперь разобрать в его блокноте. Её личная привычка к одиночеству впервые дала трещину. *** Они шли по пустой улице. Поздно, фонари щёлкали светом, будто не могли определиться, быть или исчезнуть. Так же, как и не могли определиться Сонми с Сонхуном, то пропадая, то появляясь в жизнях друг друга. Внезапно и неожиданно, но всегда вовремя. То пересекутся на улице. То встретятся взглядами в той самой библиотеке, около которой и познакомились. То подсядут в парке на лавочку, не перебивая поток мыслей друг друга и не обязывая разговартвать. — Помнишь ту библиотеку? — спросила она. Словно невзначай. Просто, чтобы заговорить без причины. Но причина была. И ясна. Она просто хочет знать, что это было чем-то значительным для него так же, как и для неё. Что Сонхун разделяет её чувства, её воспоминания. Её отношение. — Конечно. Я помню, как ты хотела прогнать меня взглядом. — А ты тогда спас меня. Даже не понял. — она не смотрела на него, но чувствовала его взгляд на себе. Внимательный, проникающий под кожу. Обжигающий. Но приятно тёплый. — И ты меня. Я тоже тогда тонул. — он посмотрел на неё. — Ты и сейчас — якорь. Она остановилась. Не спешила посмотреть на него, вглядываясь куда-то в сторону безлюдной детской площадки. — А если я когда-нибудь сорвусь? Уйду в себя, исчезну. Ты не боишься? — Боюсь. — он подошёл ближе. Зная, что сейчас должен быть рядом. Даже если непозволительно. Даже если выстроилась дистанция. — Но если ты сорвёшься, я просто нырну за тобой. Мне не страшно быть в твоей тьме, если в ней будешь ты. Она прикрыла глаза. Улыбнулась едва. И позволила себе шаг ближе. Она утонет в нём так же, как он утонет в ней. Они оба задохнутся и не всплывут. Свобода или заточение? Благословение или проклятье? Бесследное исчезновение или новое открытие? Жизнь или смерть? *** Он появился у неё на пороге неожиданно — без звонка, без предупреждения, с тёмными кругами под глазами и пустотой в лице. Он всегда такой, но сегодня по-особенному потерянный и тусклый. Сонми недовольна. Не потому, что быть тусклой и неживой — её роль. А потому, что Сонхуну этот вид не к лицу. Ведь кто-то из них двоих должен же дышать? — Мешаю? — тихо спросил он, не глядя в глаза. Она молча отступила, пропуская внутрь такой же одинокой и пустой квартиры, рассчитанной лишь на одну Сонми. Он прошёл, сел на пол, прислонившись к стене, и уронил голову на колени. И что, что диван находится в нескольких шагах? На полу холоднее, а значит живее. Потому что жизнь его холодна и пуста. Такая же твёрдая, как деревянная поверхность. — Что-то случилось? — спросила она, наблюдая своими зоркими вороньими глазами. «Что-то» — неправильная формулировка. Поэтому она исправляет: — Что случилось? Он не ответил. Только скрестил руки в замок — так, будто сдерживал крик. Она присела рядом. Помолчала. Потом очень осторожно коснулась его плеча. Это первое касание за все года, после их знакомства, которое она себе позволила. Всегда первым касался он: ненавязчиво, но ощутимо. Горячими, живыми, кончиками пальцев. Её прикосновение одновременно приводило в чувства и опьяняло. И Сонхуну это понравилось. — Ты не обязан быть спокойным со мной. — тембр её голоса всегда нравился ему. Её шёпот оппалял. Согревал. Даже паузы, которые она делала, когда изредка что-то рассказывала, ведя монотонный монолог, его пробирали до мурашек по коже. Он вдохнул резко, судорожно, будто только сейчас разрешил себе дышать. — Я... Не справляюсь. — одна фраза, а сколько отчаянья. И Сонми прекрасно улавливает причину, но Сонхун всё равно поясняет: — Всё рушится. Я не сплю, не пишу. Никто не видит. Все думают, что я в порядке, потому что я молчу. Она смотрела на него внимательно. Без жалости — с уважением. Потому что знала, как трудно так сломаться вслух. Как трудно сказать то, что копится. Что отчаянно прячешь в себе, как что-то сокровенное и хрустальное — настолько уязвимое, что сломается от одного неправильного слова, которое могут сказать окружающие, не задумываясь о силе собственных слов. О мощи, которая находится в их руках. О чувствительности Сонхуна. — Ты в порядке не обязан быть. Ты просто... будь. Здесь. Со мной. — она села ближе, обняв его. Не крепко, но ощутимо. Так, чтобы обоим было комфортно. Сделала этот первый шаг, потому что он определенно нуждался в этом, раз пришёл к ней. Её объятия были мягкими и почти невесомыми. Осторожными. Ведь знала, что в её руках находится надломленное стекло. И есть два варианта: добить или склеить. А Сонми клялась, что никогда и никому не причинит боль, чтобы окончательно не стать копией своей матери, без капли индивидуальности. Чтобы не возненавидеть себя настолько же сильно, как ненавидит её. И она обещала, что Сонхуну особенно больно не сделает. Ибо он вызывал в ней желание позаботиться и уберечь. Он уткнулся в её плечо. И, впервые за всё время, заплакал. Без слов. Без стонов, судорожных вздохов и сбитого дыхания. Просто слёзы. И её руки — не как утешение, а как напоминание: ты не один. Признаться в том, что он нуждался в этом, было стыдно. Но не необходимо. Потому что Сонми и так всё понимала, не вынуждая его унижаться, признавая свою уязвимость. Прошло минут пятнадцать, прежде чем он выпрямился. — Прости. — За что? — она смотрела на него спокойно. — За... Слабость. — Ты не слабый. Сонхун хотел возразить, но Сонми не дала, опередив: — Это храбрость — вот так, по-настоящему быть. — она коснулась его щеки, вытирая слезу. — Теперь ты знаешь, что даже твоя, по-твоему, уязвимая сторона, — такая же сильная, как и весь ты. Он посмотрел на неё. Долго. С благодарностью. Как на человека, который не испугался ни его тьмы, ни правды. Как на человека, который принял его. Как должное. Как обычное. А такое отношение привязывает. Сонхун понимает, что такое с ним впервые. Именно поэтому неосознанно превращается в щенка. Преданный и послушный. *** Поздно ночью они сидели у неё на балконе. Закутанные в один большой плед, с чашками остывшего чая в руках. Город под ними был тихим, почти мёртвым, и в этом было что-то священное. Они смотрели на яркие вывески, свет в окнах многоэтажек, проезжающие машины на трассе, фонари, освещающие дорогу. Но ярче всего этого светили огромная полная луна и россыпь звёзд на чистом ночном небе. — Спасибо, что не пыталась исправить. — сказал он вдруг, нарушая молчание, которым они были до этого окружены. — Ты не вещь, чтобы чинить. Ты человек. Живой. Уставший. Настоящий. — она посмотрела в его глаза. А настоящий ли? Может, это её воображение? А может именно она являлась лишь плодом его мечтаний. И на самом деле он сошёл с ума, создав её образ в своей голове. — И я тебя вижу. Сонхун молчал. Потом чуть склонился ближе. Их лица разделяли считанные сантиметры. Но никто пока не решался сокращать дистанцию ещё больше. Ведь они уже крушат и стирают эту, раньше четкую, грань дозволенного. — Мне иногда кажется... — прошептал он, выдыхая ей в щеку. — Что если я к тебе прикоснусь — ты исчезнешь. — Я здесь. — ответила она, медленно моргнув, словно этим жестом подтверждая правдивость своих слов. — И не исчезну. «По крайней мере навсегда останусь в твоей голове.» Он медленно коснулся её щеки пальцами — будто проверяя, правда ли она рядом. Она не отстранилась. Её кожа была немного прохладной из-за холода окружившей их ночи. А его прикосновение — лёгким, но цепким. От такого не сможешь отбиться. Он требует не отстраняться. Он не позволит. Они смотрели друг на друга долго. А может всего пару секунд. Было неясно — ведь миг мог просто тянутся, чтобы они почувствовали, чтобы ощутили, чтобы прониклись. Чтобы запомнили. Чтобы, возможно, могли отстраниться, снова выстроив грань. Тишина между ними больше не была пустотой — она стала мостом, соединяющим их берега. Нитью, связывающей их души. Тишина стала их особенным местом, в которое хотелось возвращаться или вообще никогда не покидать, находя там покой и умиротворение. Понимание. И тогда он осторожно наклонился ближе и поцеловал её. Это был не страстный, а тихий, почти целомудренный поцелуй — как обещание, как признание, которое нельзя сказать словами. Она не ответила, но не отвернулась. Просто приняла. И, будь она против, этого поцелуя бы не было. Но Сонми — не Сонми, если даст ему хоть на секунду усомниться в собственном холоде и отчуждённости. Но её выдаёт то, что потом, в этом балконном полумраке, под лунным ярким светом, она склонила голову ему на плечо. Он обнял её за плечи, плотнее кутая их в плед. — Мне с тобой не страшно быть слабым. Молчание. А потом едва слышное и разборчивое: — А мне — не страшно быть нужной. Она понадеялась, что он не услышал, но Сонхун разобрал её слова. Но не скажет ей, чтобы она была спокойна. Хотя данная фраза всё таки вызвала лёгкую улыбку на его лице и спокойствие в его душе. И в этот момент где-то в небе мимолётно вспыхнула и пронеслась одинокая звезда, словно весь мир только что подслушал их, шаловливо подглядывал за их уязвимостью и интимностью. Звезда упала так же резко, как и рухнула стена между ними. *** Жить рядом с другим человеком оказалось труднее, чем они ожидали. Не потому что не любили. А потому что оба были сломаны по-своему — и слишком долго привыкали быть в одиночку. Пришлось осваиваться в новой обстановке. И это вызывало много сложностей. Привыкать к привычкам друг друга, советоваться, находить компромиссы. И быть максимально взрослыми. Настолько, насколько могли, в связи с собственными травмами и тараканами в голове. Учились разговаривать, даже если у обоих была плохая привычка молчать. Не просто молчать, когда говорить не о чём. А молчать, когда разговаривать необходимо, — чтобы решить возникшую проблему. Она просыпалась раньше него и долго просто смотрела, как он спит. Спокойный, растрёпанный — почти мальчишка. Невероятно юный и нежный. Маленький и беззащитный. Сонхуна хотелось защищать, а видя его в уязвимой домашней обстановке, окружённого сном и покоем, это желание обострялось и возрастало. Иногда она касалась его пальцев, мимолётно, так, чтобы не разбудить, будто проверяя: он не исчез. Он, в свою очередь, по утрам готовил ей чай. Выучил, что кофе она не любит. Всегда молча. Без слов «Доброе утро» — но чашка всегда стояла рядом с её ноутбуком, пока она писала. Это было его способом сказать: я рядом, я помню, я вижу тебя. Ты важна, услышана, необходима. Ты — моя. Они не спорили остро и с криками. Но иногда молчали слишком долго, после дискуссии о чём-то. И тогда начинался страх. — Я мешаю тебе быть собой? — спросил он однажды, когда она внезапно закрылась, ушла в себя и перестала говорить. Её молчание всегда было ощутимее слов. Громче. Потому что она много думала. Накручивала себя. Именно поэтому он словно мог слышать шум её неразборчивых мыслей. Недосягаемых и неясных, ведь Сонми никогда не говорила напрямую о том, что думает в какой-то определенный момент. Она долго молчала, сидя на подоконнике, завернувшись в плед. Потом выдохнула: — Я боюсь быть слабой рядом с тобой. А, может, она просто боялась быть не понятой. Или не услышанной. Ведь именно с этим она сталкивалась всю свою жизнь. Поэтому и пришла к молчанию. Он подошёл ближе. — Почему? — Потому что ты умеешь быть светлым, даже когда темно. А я боюсь потушить твой свет своим мраком. Он опустился на пол рядом, под подоконником. — А я боюсь не выдержать твою силу. Потому что ты умеешь молчать так, что я чувствую себя маленьким и потерянным. Беззащитным. Но знаешь... Я не хочу отступать. Она прикусила губу и посмотрела вниз, на его макушку. — Я не знаю, как быть с тобой... Правильно. — И не надо. Давай просто будем. Как умеем. И если ты будешь молчать — я подожду. А если я потеряюсь — ты найдёшь. Она медленно соскользнула с подоконника и села рядом на пол. Прислонилась лбом к его лбу. — Я не идеальная. — А мне и не нужно идеально. Мне нужно по-настоящему. Нужна живая. Он поцеловал её снова — медленно, с уважением. Не требуя, не торопя. И в этот раз она ответила. Потому что именно это значило, что она разделяет каждое его чувство. Каждую эмоцию. Каждый страх и сомнение. И разделяет желание бороться за то, что сокровенно. Меняться в лучшую сторону, чтобы это сокровенное росло вместе с ними, и из хрупкого превратилось в сильное и мощное. Настолько, что могло бы преодолеть всё.