Глава 9. Флёр.

Прошло три дня. Три глухих, ватных дня, в которых Юн А пыталась зашить тревогу в дела, растереть её о подносы, о шум кофемашины, о разговоры ни о чём. Но всё, что внутри, никуда не делось. Оно просто притихло, как зверь в углу. Сначала она ждала. Потом делала вид, что не ждёт. Потом просто выключила уведомления, чтобы не видеть, как экран остаётся пустым. И вот пятничный вечер. Клуб, где слишком громко, слишком много запахов, чужих тел, скользких взглядов. Свет, будто нарочно, хлестал по лицу, по нервам. Она пришла с Ши Вон. Та тянула её за руку, уговаривала, говорила: «Пойдём, развеешься». — Расслабься, — прокричала та сквозь шум, — ты как будто пришла на панихиду. Юн А усмехнулась уголком губ. В руке бокал с чем-то терпким, прозрачным. Она даже не спросила, что это. Второй уже не имел значения. Зал пульсировал. Всё вокруг было будто в расфокусе: лица, вспышки, движения. Мягкая дрожь баса в животе. И пустота в груди. Она стояла у барной стойки, раскачиваясь чуть вперёд-назад, как будто внутри её не было, только оболочка. Шум, свет, люди, ночная жизнь — но не её. А внутри гул. Такой же, как в ту ночь, когда он высадил её из машины без эмоций и слов. Чувства не исчезли. Просто притупились. Как боль после ожога: уже не режет, но всё равно жжёт, когда дышишь. — Всё хорошо? — наклонилась к ней Ши Вон. — Да, — ответила Юн А и осушила остаток в бокале. — Просто не моё место. Но не ушла. Потому что иногда легче остаться, чем признать, что всё ещё ждёшь сообщения от того, кто его не напишет. Музыка била по вискам, все смеялись, пили, флиртовали. А она сидела, ладони тяжёлые, грудь сдавленная. Алкоголь не стирал, он лишь размывал. Она злилась. Не на него. Не на то, кем он оказался. А на то, что он всё это время давал ощущение, будто рядом. Будто стоит чуть ближе, чем надо. Будто если что, поймает. А потом тишина, как будто всё между ними было ошибкой её интерпретации. Он молчит, потому что так проще, потому что: «не приближайся, а то убьёт». А она молчит, потому что не знает, имеет ли право спрашивать. Лёд в стакане таял. Как всё, что осталось между ними. Он не доверяет, не объясняет, не отпускает. Но и не уходит до конца. Ты стал не просто симпатией. Ты стал привычкой, и я это, блять, ненавижу. Юн А допила. Поставила стакан. Сняла волосы с шеи. жарко. И вдруг поняла:  Устала быть тем, кого держат ближе, чем чужих, но дальше, чем важных. Устала быть тем, кого держат на поводке без верёвки.

***

Музыка вибрировала под рёбрами, будто пыталась выдавить из груди всё, что ещё оставалось её. Танцпол переливался цветами неона, лица расплывались, как в калейдоскопе. Она собиралась встать. Просто выйти, воздухом подышать или вовсе уйти. Но в этот момент что-то в зале сдвинулось, будто воздух поменял плотность. Юн А подняла взгляд. Он стоял у дальней стены. В полутени, в рассеянном свете от зеркального шара. Не один, с кем-то. Мужчина в куртке с капюшоном говорил быстро, с напряжёнными руками. У Ин — нет. Он был чересчур спокоен. Жест, передача чего-то, рука в руке: нечто небольшое, свёрнутое. Потом быстрый кивок. Всё это длилось секунды, но Юн А застыла. Он не заметил её сразу. Она замерла в своём углу. Мир снова замедлился как тогда, в переулке. Вот он. Такой, какой он есть, когда думает, что ты его не видишь. Никаких колкостей, ни ухмылки, ни легкомысленности. "Опасный. Деловой. Другой..." Именно в эту секунду он повернул голову. "Заметил." И всё вокруг исчезло. Его лицо не изменилось. Ни удивления, ни страха, осталось лишь жёсткое понимание, она снова его увидела в не лучшем свете. Он направился к девушке не спеша, но намеренно. Как будто сокращал не только расстояние, а возможность отступить. Лучшая защита, это нападение. Юн А смотрела, как он идёт сквозь танцующих, и каждый его шаг будто давил ей на грудь. Она не могла повернуться, не могла сбежать, и не могла забыть, как у него дрогнула челюсть, когда их взгляды столкнулись. Шум, свет и воздух клуба остались за спиной, будто они выпрыгнули из другого мира. Ночь пахла пыльной жарой, асфальтом и разгорячёнными телами внутри. Он шёл впереди к выходу, держа её за руку. Улица оказалась тише, чем должна быть. Словно город затаился, чтобы послушать. Они остановились. Где-то гудела вентиляция, мигала вывеска. Он обернулся, молчал. Юн А тоже молчала. Она просто смотрела, и в этом взгляде уже не было ни упрёка, ни требования, лишь холодная, оглушающая растерянность и отголоски зарождавшегося равнодушия. — Скажи хоть что-нибудь, — бросил он неуверенно. Не в тон себе. — А ты хочешь честно? — Я не в игрушки с тобой играл. — Я и не думала, что играл. Ты просто ворвался в мою повседневность, задержался, исчез. А теперь я увидела, почему. Он отвёл взгляд. — Ты могла уйти тогда. Не садиться в машину. Не стоять рядом. — Да. Но ты же сам говорил: я слишком наблюдательная. — Пауза. — Только ты не уточнил, что если замечу слишком много, ты снова станешь незнакомцем. Он снова дернул челюсть. Что-то внутри него стукнуло едва заметно. — Ты смотришь так… — он помедлил. — Как будто я тебя подвёл. — Не подвёл, — тихо. — Просто не был рядом в тот момент, когда, кажется, впервые мог бы. Он медленно выдохнул, и в этом выдохе что-то старое, давнее. Вот оно. То самое лицо, в котором он увидел своего отца, когда не дотянул, когда не добился, когда не стал тем, кем от него ждали. Он резко провёл рукой по затылку. — Я никогда не был тем, кому легко что-то объяснять. Особенно когда не просят. — Я и не прошу. — Юн А пожала плечами. — Просто хочу понять, кто ты, когда я тебя не вижу, с кем на самом деле я имею дело. Он хотел что-то ответить, но не стал. Потому что знал: он не может предложить ей честного У Ина. Того, кто рос в страхе. Того, кого били, когда он был слаб и неугоден. Того, кому объясняли, что молчание — это лучшее, чем можно ответить миру. Они подошли к машине. У Ин открыл дверь, молча. Она села, слишком резко, будто хотела показать, что не нуждается в помощи. Дверь хлопнула. Он сел за руль, завёл мотор. И снова тишина. Мотор урчал глухо. Город за стеклом двигался, как в отснятом клипе: будто не их касается. Юн А смотрела вперёд. Губы чуть приоткрыты. Пальцы вцеплены в край сиденья. — Знаешь, — сказала она вдруг, — мне казалось, ты держишь всё под контролем. Даже когда врёшь, даже когда сбегаешь, всё было будто бы… выверено. Он не ответил. — А сейчас ты выглядишь так, будто сам себя боишься, — сказала она, не глядя на него. Он прикусил губу и сжал руль. — И ты тоже, — выдал он, не поднимая взгляда. — Я не боюсь, — бросила она. — Я злюсь. На себя. — Почему? — Потому что… — она повернулась к нему, — это я в это вляпалась. Сама виновата, хотела быть умной, холодной, осторожной. А в итоге — вот. Сижу в твоей чёртовой машине и думаю, как, чёрт возьми, мы сюда дошли. Он не ответил, лишь чуть прибавил скорость. Она продолжила, уже не сдерживаясь: — Ты же не просто молчал. Ты вёл меня туда, где было тепло. Твоими словами, твоим этим грёбаными словечками, твоими усмешками, тупым флиртом. А теперь ты опять всё захлопнул. Как будто и не было ничего. Он хотел ответить, но она не дала. — Сделай мне одолжение, не надо сейчас молчать как герой в дешёвой дораме. Ты не герой. Ты просто трус, который боится, что если его увидят настоящим, от него отвернутся. Машина резко вильнула, он затормозил у обочины. В груди грохот, как будто мотор сдвинулся с места. Он повернулся к ней, лицо сдержанное, но глаза... дергались, словно он едва удерживает себя, блеснул змеиный оскал. — А ты думаешь, я не вижу, как ты боишься чувствовать? Ты тоже строишь из себя ледышку, только когда в тебя попадают, трещины слышны через всю комнату. Пауза, горячая, глухая. Она выдохнула. — Может. Но я хотя бы не вру себе, что мне всё равно. Он не ответил. Просто резко открыл дверь и вышел. Дверь хлопнула так, будто он пытался оставить внутри не только её, а всё, что между ними. Юн А осталась сидеть, сердце глухо стучало где-то в горле. Несколько секунд она только дышала, шумно и быстро. Потом потянулась к ручке и вышла. Он стоял у капота спиной, курил. Чупа-чупсы пропали из его карманов вот как уже пару месяцев. Она подошла медленно. Тишина между ними была гулкой, как в туннеле. — Значит, куришь? — бросила она, не глядя. — Только когда всё плохо, — ответил он, не оборачиваясь. — Часто бывает плохо? — Если ты рядом, всё время. Он всё ещё стоял спиной, но голос был не колким, тихим, как рана, которую он больше не прячет. Она подошла ближе. Медленно. Неуверенно. — Я не враг тебе, У Ин. Он усмехнулся. Всё ещё не поворачиваясь. — Я сам себе враг, Юн А. И мне хватает. Она молчала. Смотрела на него — напряжённые плечи, дрожащие пальцы, как он стряхнул пепел и чуть скривился, будто тошнило от самого себя. — Тогда почему ты всё это делаешь? — спросила она. — Почему возвращаешься, если ненавидишь это всё? Он медленно повернулся. Глаза тёмные, почти блестящие от усталости, от перегруза чувств, которые он слишком долго держал взаперти. — Потому что ты одна такая, — тихо. — Одна, кто смотрит на меня и... не убегает сразу. Юн А шагнула ближе. Сердце колотилось. Лицо горело от алкоголя и слов. Он смотрел на неё без защиты, без усмешки. Просто смотрел. Она подняла руку, неловко коснулась его воротника, почти робко. Он не отстранился. — У Ин… — выдохнула она. Он взял её запястье не крепко, не требовательно, а будто боялся спугнуть. Как держат чашку с горячим чаем в холодном воздухе. Как будто в ней что-то важное, что-то, чего он не достоин, но не может не прикасаться. Дыхание его сбилось. Было слишком близко, касалось кожи, щекотало висок. Тёплое, живое. Впервые без игры, только он, такой, какой есть. — Скажи, чтобы я остановился, — выдохнул он, и голос чуть дрогнул. — Я уйду. Отвезу тебя. И исчезну совсем. Только скажи. Юн А стояла напротив, почти не дыша. Между ними был воздух, натянутый, как стекло, которое может треснуть от любого слова. Она смотрела в него прямо, глубоко, не мигая. В его глаза, в то, что он обычно прятал под усмешкой, под колкими шутками и тем, как умеет держать дистанцию. Если бы она могла вывернуть себя, там бы было всё, страх, смущение, тихая злость на него, на себя. Влечение, болезненное, неудобное. И зависимость, такая, которую не говоришь вслух. Но она не ответила. Потому что не хотела, чтобы он ушёл. Даже если это было глупо. Даже если всё казалось слишком. Он понял. Понял раньше, чем она сама. Глаза его чуть дрогнули. Он медленно поднял руку, не дёрнул, не рванулся, а осторожно, почти с разрешения, коснулся её щеки. Пальцы тёплые, лёгкие, как будто спрашивали у мира, можно ли. Не у неё — у мира. Можно ли коснуться? Можно ли быть рядом? Можно ли, хоть на мгновение, не бояться? Она не отпрянула. И тогда он склонился ближе. Поцеловал. Не резко, не сдержанно, но с предельной аккуратностью, будто пробовал, не исчезнет ли она от прикосновения. Будто держал дыхание, чтобы не спугнуть. "Я здесь. Я не убегаю. Сейчас — нет." Юн А не отстранилась, но и не шевелилась, немного зажмурилась — потому что было слишком. Слишком нежно, слишком неожиданно, слишком… нужно. А ещё, слишком поздно. Потому что столько раз можно было сбежать. А сейчас, уже нельзя. Он целовал её как будто боялся, что это не по-настоящему. Что она растает, исчезнет, скажет "не надо", и всё закончится. Что этот миг — сон. И он сейчас проснётся в одиночестве, в своей тишине. Но она не исчезла. Осталась. И всё в ней будто наконец-то перестало биться о стену. Просто замерло. Где-то позади шумел город, мерцали огни, пискнул светофор. Но это было где-то очень далеко, здесь только он, только она, только это странное, хрупкое "сейчас". Он медленно отстранился первым и остался рядом. Лоб ко лбу, глаза закрыты. Живая тишина между ними впервые за долгое время не пугающая.

***

У Ин ехал медленно. Редкость для него, скорость всегда была его способом не чувствовать. Но сейчас нельзя. Она полусонная рядом, уставшая, раненая из-за него. Голова чуть наклонена вбок, волосы касаются воротника пиджака. Он краем глаза следит за каждым её вдохом тихим, ровным. Будто лишь так может поверить, что она здесь. Его пальцы на руле сжаты до побелевших костяшек от напряжения, которое не отпускает. Внутри всё дрожит как струна, на которую слишком долго давили. Юн А спит, но даже во сне выглядит так, будто держится, сжав губы, как в последний раз, как она всегда делает. Он поворачивает на её улицу. Узкие фонари выхватывают куски темноты. К машине пристаёт уличная тишина. Он ставит на ручник, глушит двигатель. Несколько секунд просто сидит, не двигаясь. Потом поворачивается к ней. Она не просыпается. И это почти облегчение. Он тянется, берёт её ладонь, прижимает к губам слишком осторожно, почти не касаясь. — Я не умею быть рядом, — шепчет. — Но, блять… Я больше не могу быть врозь. Она не слышит или делает вид. Но в её дыхании едва заметно что-то меняется. Как отклик. Он выходит, обходит машину, открывает дверь со стороны пассажира, поднимает её аккуратно, как будто боится, что она рассыплется у него в руках. Девушка прижимается к нему, даже не просыпаясь. Его сердце глупо, предательски подскакивает. У Ин несёт её вверх по лестнице, к её двери. Помнит код замка. Помнит, как она тогда продиктовала его сквозь истерику. Тогда это была просто внештатная ситуация. Сейчас — будто ключ ко всему, чего он боялся. Он кладёт её на кровать, укрывает пледом, садясь рядом. — Я не уйду, — говорит почти беззвучно. — Даже если ты выгонишь. Он сидит ещё минуту, может, две. Закрывает глаза. В груди что-то острое. Ты не можешь быть с кем-то вроде неё, У Ин. Но и больше не можешь быть без. Он встаёт, смотрит ещё раз с той нежностью, которую так долго держал под кожей, и выходит.