Глава 13. Названия не будет.

Дом оказался не похожим на У Ина. Никакой теплоты, голые стены, серая плитка. Дом, который не рассказывает о жильце, только прячет его. Юн А вышла из такси, посмотрела вверх. Второй этаж, узкие окна и ни одного огонька.Она набрала код на домофоне, который дал ей Джокер. Ноль реакции. Нажала снова, сильнее. — У Ин, — сказала в динамик. — Это я. Снова тишина. В груди упал камень или будто дверь внутри неё сама захлопнулась. Она обошла здание сбоку, нашла чёрный вход, закрыла за собой калитку. Лестница вверх, дверь. Постучала, один раз, потом второй. — У Ин. Молчание. Но что-то было, изнутри тихий скрип. Шорох, она нажала на ручку. Открыто. Внутри воняло дымом. Не сигаретным, тяжелее, сладковатым. Пахло ночью, беспорядком, одиночеством и чем-то похожим на рвоту. Юн А вошла. Комната была весьма пустой. Матрас на полу, стол, пепельница, темнота. В углу куртка, кроссовки, какой-то мусор. И он. Он сидел на полу, облокотившись на стену, будто та — единственное, что ещё держит. Ноги полусогнуты, одна ступня босая. На коленях грязные следы, будто шёл пешком или падал. Голова откинута назад, шея вытянута, подбородок дрожит, не от холода, от внутренней перегрузки. Футболка сбилась на плече, рукав мокрый от пота и крови. Под тканью резкие очертания ключиц и синяк, который разливался под кожей тускло-синим пятном. Щека опухла, губа треснула в уголке, тонкая полоска засохшей крови тянулась к подбородку. Но больше всего её кольнули глаза. Закрытые, слишком долго, слишком неподвижно, словно он не отдыхал, а уходил. Лицо стало другим, исчез привычный У Ин: с насмешкой, с тонкой линией флирта в уголках рта. Сейчас он был... сломлен. Не разрушен полностью, но отключён от всего. Даже собственное тело перестало существовать. И то, как его пальцы чуть подрагивали, как рёбра резко выделялись при каждом вдохе, всё говорило не о боли, а о том, что он внутри себя больше не хотел просыпаться. Юн А замерла от того, насколько это был чужой человек сейчас.

***

Два дня назад. Он вышел из клуба ближе к утру. Голова гудела, в кармане вибрировал телефон, он не посмотрел, просто продолжил идти. Мустанг остался у входа, но он хотел пройтись. Немного тишины, немного улицы, хотя бы немного воздуха. Их было двое. Вышли из тени, как будто просто оказались рядом тихо, грамотно. Ни угроз, ни грубостей. Только короткое: — Поехали. У Ин остановился. Сначала хотел отмахнуться, но один взгляд, и стало ясно. Это были его люди. Те, что не носят форму, но умеют заставить замолчать без единого звука. Он сел в машину сам, не потому что боялся, он знал: будет хуже, если сопротивляться. А ещё потому что понимал, куда едут. Дом отца был не домом, скорее штабом. Тот самый «скромный» особняк с непрозрачными окнами, мягкими коврами и охраной в костюмах от Brioni. Он не заходил сюда с тех пор, как ушёл, но сейчас не выбирал. — Снова прославился? — голос отца, как всегда, без эмоций. Он стоял у камина, как в кино. Всё те же часы на стене. Всё та же поза. — Не моё дело, что ты там курируешь. Хоть бордель, хоть клуб. И что ты там продаешь, — пауза. — Но ты не имеешь права мешать моей работе. У Ин не отвечал. Смотрел прямо. Отец подошёл ближе. — В клубе драка, два телефона. Видео: ты бьёшь, неважно, почему, неважно, кого, — тише. — Ты снова зарываешь мою фамилию в дерьмо. — Я не просил тебя её мне давать, — хрипло сказал У Ин. Удар без подготовки прилетел сразу. Тыльной стороной в скулу. У Ин не упал, только отшатнулся и зажал челюсть. В голове резко всплыли школьные годы. — Я сделал тебя. — голос стал тише, но опаснее. — Ты думаешь, ты кто без этой фамилии, щенок? Второй удар в грудь. Он отшатнулся ещё раз, но остался на ногах. — Ты моя ошибка, — выдохнул отец. — Единственная, — пауза. — Но я слишком поздно понял, что даже ошибка может вырасти и начать срать на дорогие ковры. У Ин рассмеялся сквозь проступившую кровь, губа уже лопнула. Рот полон крови, оскал безумный. — Что, больно, когда проект отказывается быть витриной? Отец схватил его за ворот и сжал. Приблизился почти вплотную. — Если бы не мать... ты бы не дожил до пубертата, — тише. — Я жалею, что не был жёстче раньше. У Ин не дрогнул. — Ты просто жалеешь, что я всё ещё напоминаю тебе о ней. На это ответа не было. Только резкий толчок в стену, и дальше больше. Когда его отпустили, он не говорил, он просто медленно, как-то криво шёл. Телефон разбит, ладони в крови, плечо вывернуто. Но хуже всего была не боль. Хуже всего было это ощущение: что где-то там, снаружи, он начал кому-то быть нужен. А теперь, в этой темноте, он снова тот же, сломанный и мешающий. Дверь захлопнулась с глухим щелчком. Он не включал свет, только пнул кроссовки в сторону и прошёл прямо, спотыкаясь, будто ноги были чужие. Плечо саднило, челюсть ныла, на ладони уже подсохшая кровь смешалась с пылью и потом. Он упал на матрас, не сел, именно упал. Полежал пару секунд. Глаза в потолок, потом слишком резко вскочил и закашлялся, прошёл в кухню. Там, за шкафом, в коробке из-под старых кроссовок, лежало всё. Он сам туда всё и положил. Пузырёк с таблетками, сухой, хрустит. Пара зип-пакетов, белый порошок в плоских блистерах, самокрутки, не те, сильнее, и полбутылки чего-то, что пахло как больничный спирт, смешанный с тоской. Он сел на пол, уткнулся лбом в колени. Потом открыл: сначала таблетки. Глотнул две, потом ещё одну. Запил. У Ин хрипло выдохнул, открыл один из пакетов. Высыпал немного на тыльную сторону ладони. Провёл резко, привычно, запах ударил в нос, глаза защипало. Он не моргнул. Просто откинулся спиной на шкаф. Спустя минут двадцать — полетело. Голова закружилась. Пол будто ушёл из-под ног, хотя он сидел. Каждая мысль слишком быстрая, как мяч в стеклянной комнате. Он начал тихо смеяться, потом громче, почти в голос. Первые часа четыре было хорошо, даже слишком, но потом негативные мысли одна за другой начали его догонять: “Ты никогда не справишься.” “Ничтожество.” “Отец оказался прав.” Он смеялся и плакал. Поднялся, пошатнулся, опрокинул бутылку. Вытер рот тыльной стороной руки. — Ну и чё? — сказал в пустоту. — Ну и кто теперь из нас ошибка? У Ин прошёл в зал, сел на диван и включил музыку. Гитарные риффы разорвали тишину. Каждая новая таблетка действовала все медленнее и хуже, пока совсем не перестала, и тут его начали накрывать панические атаки. Алкоголь больше тоже не помогал. Становилось только хуже. “Если сдохну, никто и не заметит.” “Или... заметит. Но потом скажет: 'Ну, это было ожидаемо.’” Он лёг. Долго лежал, слушая, как сердце в груди бьётся с перебоями. Стал считать удары. На пятом сбился. На восьмом захотел всё стереть. И всё, что он делал дальше — это пытался выйти из себя не телом, а сознанием. Улететь. Вытеснить. Но тело не отпускало, и разум не гас. И тогда он выругался и закрыл глаза. Он не считал дни, но тело считало. Каждый час под кожей отмерял гнилью, дрожью, потом и тишиной. Первые часы как всегда, взрыв, тепло, отлёт. Он валялся на полу, будто стал частью плитки. Рот пересох, но он не пил, где-то в голове стучали мысли: “Это не дно. Это подвал под дном. И ты уже здесь.” Чуть позже дрожь. Та, что начинается с пальцев, потом переходит в плечи, потом в грудь, потом трясло всего. Он блевал: в ведро, в раковину, потом снова дрожал. Тошнило не от вещества, а от пустоты, хотя и от них тоже. Сердце било, как будто хотело вырваться. Тело жгло, каждый нерв решил вспоминать всё сразу: и побои отца, и сломанный голеностоп на гонке, и слова «ты позор», и её взгляд, когда она смотрела. А он был не готов, ни к боли, ни к доброте. На второй день наступила пустота. Не притупление, именно пустота. Он лежал на диване, не моргая, час, два, шесть, музыка играла сама по себе, в петле. Потом замолкла, он не включил обратно. Иногда шевелился. Шёл до кухни, открывал холодильник, брал что-то и не ел. Просто ставил на стол, где-то валялась бутылка. У Ин пил, запивал таблетку, потом ещё одну, иногда пинал мебель. Один раз ударил в зеркало, но не разбил, просто оставил отпечаток руки. “Я больше не знаю, кто я.” Он шептал это каждый раз, когда сознание начинало возвращаться. “Я не сын. Не спортсмен. Не парень. Не лидер. Не никто. Просто... кусок дерьма.” Он не принимал душ. Одежда прилипла к телу, как вторая кожа. В комнате воняло. Не веществами. Им. Солью, потом, страхом, остатками еды, болью, рвотой. На второй вечер он начал разговаривать сам с собой. — Нормально. Сейчас отпустит. — Ты же выдерживал хуже. — Ты вообще кто? В один момент он встал. Подошёл к зеркалу, посмотрел и увидел не себя. Увидел отца, контур его скул, уголок губ, морщину над бровью. «Господи. Только не это.» Он сильно ударил в стекло. Оно лопнуло, но не посыпалось. У Ин усмехнулся. — Ты даже зеркало пробить не можешь, уёбок. Плюхнулся на пол. Ночь, день, сутки. Боль зашла слишком глубоко, и стало просто всё равно. И в этой “всёравности” он бы остался. Но... Кто-то постучал. Дверь скрипнула. И этот голос, её голос, будто выдернул его из болота. Он не позвал. Он не звал никого. Но она всё равно пришла.

***

Юн А подошла, присела рядом. — У Ин? Он не сразу открыл глаза. Но когда открыл, там было пусто. — О... — прохрипел он. — Бариста, прямо как в кино. Ударная развязка. — Чёрт, — выдохнула она. — Ты в порядке? — Я? — усмехнулся. — Я... вообще сверхнормально. Я в свободном падении. Приземление не обещано. Она обвела взглядом комнату. На столе пустой зип-лок, мелкий порошок, разбитый экран телефона, салфетка с кровью. Он снова закрыл глаза. — Не смотри так. — пауза. — Ушёл в закат? Не. Просто хотел, чтобы в голове на пару часов стало... тише. — Кто тебя... — Неважно. — Он разлепил губы. — Главное, что снова не получилось быть тем, кем надо. Ни там, ни тут. Ни перед ними, ни перед собой. Она не находила слов. Весь его колючий сарказм куда-то испарился, оставив после себя лишь разбитую оболочку с едва теплящейся внутри искрой. Он посмотрел на неё — не привычным вызывающим взглядом, а обезоруживающе прямо. — Почему ты пришла? Она не ответила сразу. — Потому что если бы не пришла, не простила бы себе. Он криво усмехнулся. — А зря. Надо бы учиться. — Учиться чему? Он повернул к ней голову. — Не лезть туда, куда не просят. — Ты сам не знаешь, что просишь. Очнись, ты хочешь, чтобы тебя спасли, но делаешь всё, чтобы тебя бросили. Он не ответил. Взгляд медленно скользнул по её лицу: ни вызова, ни злости. Просто смотрел. Она села ближе, рядом с ним. Он почти не двигался, только дыхание стало глубже. — Ты под чем? — тихо. — Не суть. — Для меня суть, — пауза. — Потому что мне сейчас не всё равно. Он прикрыл глаза. — Ненавижу, когда ты говоришь такие вещи. — Почему? — Потому что они... добрые, — она молчала. У Ин вдруг опустил голову и уткнулся лбом ей в плечо. — Я не умею быть хорошим, — тихо. — Даже когда очень хочется. Юн А замерла. Рука поехала к его голове, он не шевелился, лишь дышал будто глубже, чем нужно. — Я пришла, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке, и ты не исчез снова... — Убедилась?, — он криво усмехнулся. — Я не из тех, кто уходит тихо. Обычно грохочу, когда падаю. — А теперь что? Без грохота? — Видимо, уже не осталось на это сил. Она посмотрела на него сбоку. Лицо в тени. Под глазом синева. На губах кровяная трещина. Но больше всего резал взгляд: не злой, не дерзкий просто уставший и стеклянный. "Что он вообще употреблял и что с ним, чёрт возьми, случилось?" — Ты правда думал, что я не замечу? Он фыркнул. — Я надеялся. — Плохо надеешься. Ты не умеешь исчезать. Слишком громкий, даже в молчании. Он повернул голову к ней. Долго смотрел. Словно искал что-то, чего не хватало. — Зачем ты вообще цепляешься? — Я не цепляюсь. — Ну да. Просто лезешь в логово к человеку, который может сдохнуть от себя самого. У тебя синдром спасателя? — Лучше, чем сидеть и делать вид, что всё в порядке. — А всё не в порядке? — А ты сам как думаешь? Он криво усмехнулся. — Думаю, что ты — идиотка. — А ты — трус. — Приятно познакомиться. Молчание. Она выдохнула, но не встала. — Ты боишься, что если я останусь, станет хуже? — Нет. — Он чуть сместился, чтобы видеть её глаза. — Я боюсь, что если ты останешься, я захочу, чтобы ты не уходила. И тогда мне придётся быть кем-то, кто этого достоин. Пауза. Слишком долгая. Слишком важная. — А если я и не собиралась уходить? — Тогда мне точно крышка. Он остро усмехнулся. Но в глазах вспыхнуло что-то, что не пряталось даже под веществами. Что-то живое. — Останься, — тихо. Юн А не ответила, но и не двинулась. И этого, кажется, было достаточно.

***

Ночь не шла. Она ползла: вязкая, будто время само застряло между вдохом и выдохом. В комнате стояла тишина, изредка прерываемая шорохом с улицы и тяжёлым дыханием. Окно было приоткрыто, но воздух всё равно казался слишком густым, как будто весь этот вечер пришлось проглотить. Он сбился ниже, почти соскользнул с матраса, уткнувшись лбом в сгиб локтя. Футболка мокрая от пота. Губы пересохли. Веки дёргались, то ли сон, то ли очередная волна отходняка. Она сидела рядом, не отрываясь. Пару раз его сводило: тело напрягалось, как от боли или паники. Сначала она не знала, что делать, только повторяла: — Всё нормально. Ты не один. Я рядом. Он не отвечал. То шептал что-то неразборчивое: про отца, про “опять облажался”, про “всё сорвалось”. То сжимал простынь, будто хотел в неё вцепиться и не провалиться глубже. Юн А осторожно провела пальцами по его щеке. Кожа была горячей, сухой. Она смочила салфетку и убрала со лба пряди, что прилипли. В какой-то момент он дёрнулся, резко, испуганно, словно в падении. Она мгновенно среагировала, обняла за плечи и притянула ближе. — Я здесь. Слышишь? Всё нормально. Просто... дыши. Я рядом. Он затих. Всё ещё сгорбленный, вздрагивал время от времени, будто внутри всё ещё шёл бой, но уже тише. Не как раньше, не яростно. Юн А медленно выпрямилась и посмотрела на него. Его лицо было полускрыто тенью, губы потрескались, ресницы дрожали. Он был весь на изломе. И в этом изломе было что-то невыносимо человеческое. Она потянулась. Осторожно, словно прикасается к ожогу, провела пальцами по линии скулы. Ладонь дрогнула от осознания, насколько он близко, и насколько хрупко всё это. Она коснулась его лба, пытаясь проверить, существует ли он на самом деле. Что он не растворился, не исчез, не придумался. Потом позволила себе чуть больше: запустить пальцы в его волосы, пригладить. Она не знала, что будет утром. Не знала, вспомнит ли он хоть что-то, но в этот момент он был только её, и этого было достаточно, чтобы не уйти. Ближе к четырём он начал отходить. Тело обмякло, губы стали реже дрожать, дыхание — ровнее. Он смотрел в потолок, веки слипались. Но он держался и не спал. Юн А молчала. Просто сидела на полу, облокотившись на кровать. Голова у него рядом, не касалась, но была близко. — Всё ещё здесь? — спросил он сипло. — Ты упрямая, да? — Это диагноз? — Определенно неизлечимая болезнь. Лёгкий ветер через окно шевелил портьеру. Он вздохнул, потом с усилием сел. Опёрся на локоть и посмотрел на неё в полумраке. — Я бы хотел соврать. Сказать, что всё под контролем. Что я просто... устал, — пауза. — Но, чёрт, я так заебался быть кем-то. — Быть не кем-то — тоже выбор, — сказала она спокойно. — Сложно, когда тебя с детства вычёркивают. Когда в каждом взгляде: "ты — ничто". Юн А посмотрела на него. В глазах не жалость, осторожное внимание. — Твой отец? Он кивнул, но не сразу начал говорить. Сначала просто глухо выдохнул. — Единственное, когда он смотрел на меня нормально — это когда я стоял на пьедестале. Только тогда. Юн А чуть сдвинулась ближе, не касаясь, но присутствуя. — А когда всё сломалось: нога, карьера, он смотрел так, будто во мне больше нет ничего нужного. — Как будто ты — не человек, а сломанный проект? — Именно, — уголок губ дрогнул. — И теперь всё, что я делаю — это доказываю, что могу быть кем-то... даже если в глубине всё давно разбито. Он... смотрел, будто во мне ошибка. Не сбой, а именно ошибка, стыд. Пауза. — А теперь я — пятно на его карьере. Его маленький позор, поэтому когда я нарываюсь, он не спрашивает "что случилось". Он просто... бьёт. Юн А сглотнула. Голова опустилась ниже. Она положила руку на его. — Знаешь, что обидно? — хрипло. — Что даже после всего этого, я иногда всё ещё хочу, чтобы он просто увидел меня. Молчание. Длинное. — Увидел и не отвернулся, — добавил он. — Как делают все нормальные родители. Юн А не отвечала. Просто тихо сказала: — Я не отвернулась. Он посмотрел на неё. Уголок рта дрогнул, ни усмешки, ни злости, только... какое-то облегчение. Как будто он всё ещё был под обломками, но в этот раз не один. Он откинулся на подушку. Закрыл глаза. И в этот момент он, наконец, уснул спокойно. Дышал ровно, но не глубоко. Будто сон — это не отдых, а временное укрытие. Юн А сидела рядом, на полу, прислонившись к стене. Затылок касался холодного бетона. И в этой тишине, впервые за день, всё затихло и внутри неё. Но тишина обманчивая. Она всегда приносит с собой воспоминания. Комната из детства. Жёлтая лампа на потолке, старая двухъярусная кровать, запах порошка и чуть пересушенных простыней. Отец спал в соседней комнате. Мать молчала уже третий день. Опять. Юн А стояла на табуретке и смотрела на себя в зеркало: маленькую, с тонкими руками и синяком под глазом, который она пыталась закрасить маминой пудрой. Тогда она впервые решила: "Я не буду плакать перед кем-то. Никогда." Потому что плакать — значит звать на помощь. А если помощь не приходит — это хуже, чем боль. На следующий день: Пыльный двор. Девочка в пятом классе, с рваным портфелем, сидящая у стены. Рядом мальчик старше. Куртка в крови. Она спросила: — Больно? Он фыркнул, будто хотел показаться сильным. — Только если смотреть. И она тогда впервые поняла: боль, которая не видна — самая опасная. Потому что никто не знает, куда подуть и где приложить лёд. Юн А открыла глаза. Сейчас не детство. Сейчас бетонная квартира. Потолок в трещинах. Открытое окно. Но внутри снова было то странное ощущение: будто если она сейчас уйдёт, он не проснётся таким же. Или не проснётся вообще. Она не была спасателем. Она не была святой. Просто в какой-то момент одиночество становится настолько знакомым, что когда ты видишь его в другом, тебе уже неважно, как он к тебе относится. Ты просто остаёшься. Не из жалости. А потому что сама когда-то мечтала, чтобы кто-то остался. Хоть кто-то. Юн А подтянула колени к груди. Затылок снова к стене. Глаза в темноту.

***

Он проснулся от света. Не сразу понял, где. Комната была та же, но ощущение другое. Будто в ней что-то осталось от ночи, что нельзя назвать ни словами, ни привычной болью. Виски гудели. Плечо болело. Он медленно приподнялся. Повернул голову и увидел её. Юн А сидела у стены, всё в той же позе, лишь глаза были открыты. Не удивилась, что он проснулся. Не вскочила. Просто посмотрела: в лоб, но не с упрёком. Слишком честно, чтобы прятать. — Ты спала хоть немного? — голос хриплый, чужой. — Нет. Пауза. — А ты? Он кивнул. Потом поправил запавший ворот, провёл ладонью по лицу. — Спасибо, что осталась, — едва слышно. — Хотя, честно, я бы сам от себя сбежал. Он сел. Пошарил рукой под подушкой, вытащил смятое худи, накинул. Юн А не двигалась, но добавила: — Ты вчера много говорил, — пауза. — И честно. — Ужас, да? — он попытался улыбнуться, губа саднила. — Нарушил весь образ крутого мальчика. — Переживёшь. Они оба замолчали. Он встал, прошёл к раковине, набрал воды в ладони, плеснул в лицо. Смотрел в зеркало молча. А она тем временем встала, размяла шею, провела ладонью по затёкшей щеке. В комнате стало как-то плотно от всего несказанного. — Мне пора, — сказала она. — Смена через два часа. Надо хотя бы умыться. Он кивнул. Смотрел не в глаза, в сторону, как будто боялся её взгляда больше, чем собственной боли. — Я... не знаю, как теперь с тобой говорить, — сказал он. — После всего. Юн А застегнула куртку. — Так же, как и до. Только без спектаклей, пожалуйста. Он хотел что-то добавить. Остановился. Подошёл ближе. Нерешительно. Просто стоял рядом. — Юн А? — Да? — Если я снова шагну в пропасть — ты вытащишь?, — проверка. — Нет. — она посмотрела на него спокойно. — Ты сам должен выйти. Он ничего не ответил, лишь опустил глаза и еле заметно кивнул. Она ушла. А он остался в тишине.