feebleness

Маттео помнит детство на удивление хорошо. Все мгновения, которым хорошо бы слиться в одно и забыться за мрачной рутиной, живы в памяти ярко и громко. То и дело щекочут сознание во снах или редких дежа вю. Маттео помнит, как незаметно и быстро резвость сменилась смирением, непоседливое любопытство — тихими наблюдениями, а выкрики невпопад и ни к месту утихли в замалчивании. Маттео помнит каждый месяц и год в доме Капулетти, мог бы пересказать их по дням, но стоит рассудку коснуться всего, что следовало за проклятыми «тринадцать», выцветшими в пыли заднего двора засечками на кирпиче, как сознание мутнеет и становится тёмным и вялым. Тринадцать, смешно, стали проклятыми. Память обжигается о них и прячется. Маттео никогда не верил в символизм и приметы, и в ответ на эту упрямость жизнь, видно, решила сыграть над ним надменную шутку. Среди шершавых стен и копоти, среди побоев и приказов Маттео ясно помнит одно — ощущение беспомощности. Чувство это выело все внутренности, выжгло всё сознание и продолжало отравлять совесть, как недолеченное заражение. Ничего хуже этого чувства паж не знал, и с годами оно становилось только сильнее. Ему тринадцать. Он давно выучил правила игры своего Дома, уяснил все негласные законы и который год уже проглатывает злость и обиду. Нескладный, нелепый, он несёт на неокрепших плечах чужой крест, как свой. Главная, вопиющая радость — быть полезным, быть нужным, делать то, что другие или не способны, или брезгуют. Каждый день похож на предыдущий, но каждый словно старается удивить, преподнося новые, отнюдь не приятные открытия. Маттео ещё не знает, к чему готовиться, и встречает каждое утро со смирением и опаской, словно даже сами стены горько любимого дома скрывают угрозу. Маттео застыл у окна. Узкое, гробовое, оно жадничало светом, и те скудные лучи, которым все же удалось проникнуть в комнату, пыльно играли на лице пажа. День стоял тягучий, душный, сентябрь который год становился испытанием на прочность. С утра Тибальта пожелала видеть синьора Капулетти. Он скрылся за её дверью, приказав Маттео ждать снаружи, и паж не видел своего синьора уже какое-то время (право, слишком долгое, чтобы ожидание не становилось беспокойным). Маттео покорно, вытравливая всю злобу, косился на синьору Капулетти на приёмах, опускал взгляд при случайных встречах в коридорах, сжимал зубы до скрипа. Уважение было вбито в мальчишескую голову годами службы, и каждый год мерно, верно выдёргивал остатки симпатии. В детстве синьора казалась Маттео божеством — далёким, блистательным, существующем в другом мире, и оттого забавным и любопытным. Слугу быстро научили здешним порядкам, и вскоре Маттео понял, что за сверкающей тканью юбок и отполированной светским обществом улыбкой скрывается гниль. Такая же, как и в каждом, кто имел неосторожность ступить во владения почитаемого рода. В конце концов и ненависть, и любопытство, и тихий трепет — всё стирается в пыль, забивается в землю долгими днями службы. Остаются только хранимые слугами секреты и скрытая, стойкая смиренная неприязнь. Наконец скрипнула тяжёлая дверь. Маттео спешно обернулся и на секунду замер, встревоженный увиденным. Тибальт вошёл, как тень. Неуклюже переступил порог и застыл. На лице его отпечаталась неестественная улыбка, до того не свойственная Тибальту, что становилось жутко. Маттео, не раздумывая, бросился к хозяину и подхватил его под руки, как раз вовремя, чтобы тот не упал. Тощий, дрожащий, Тибальт уставился на пажа пустым взглядом. Маттео обеспокоенно поймал этот взгляд, стараясь игнорировать острую боль в предплечьях, в которые бесконтрольно сильно вцепился его синьор. Взгляд его был полон ужаса, и что-то едкое, омерзительное и невысказанное плескалось отблесками в расширенных зрачках. Тибальт не сказал ни слова. Он всем весом опирался на Маттео, виновато поджимая ослабшие руки, и хрипливо, гулко, как зверь, ловил ртом воздух. Движения его, скованные, больше походили на судороги. Маттео с усилием, поддерживая за плечи, отвёл хозяина к кровати и осторожно опустил руки. Ступор всегда лишал и без того молчаливого Тибальта способности разговаривать. Словно ощущений и мыслей было так много, что, сбиваясь в ком, они застревали в горле, и парень не мог выговорить ни слова. Всё отражалось в его глазах — безумных, напуганных, широко-широко открытых. Тибальт крепко прижал лопатки к стене, будто эта стена была укрытием. Неряшливо застегнутая рубашка сползла с ключиц и Маттео наткнулся взглядом на темнеющие на шее пятна. Паж жил в доме Капулетти достаточно долго, чтобы знать, что это за следы, сколько страсти и боли скрыто за ними. Маттео видел их на коже Тибальта лишь однажды, два года назад, когда тот вернулся домой под утро, напуганный и озлобленный, и не разговаривал ещё несколько дней. Тогда паж не знал, что именно произошло, но одно слово «бордель» скручивало сознание и становилось мерзко. Именно тогда Маттео впервые ощутил бессилие. Всю его невыносимость. Злость задавливалась кулаками, сжатыми до синих полумесяцев на ладонях, боль стиралась скрипом зубов, но бороться с бессилием было невозможно. Оно давило на грудь виной, связывало и сковывало, оно тащилось чугунной тенью за каждым шагом слуги, напоминая прямо и остро: «Ты ничего не можешь сделать, мальчишка.» Тогда бессилие показалось одиннадцатилетнему Маттео случайным наваждением, но с тех пор оно сопровождало его повсеместно, и паж сражался с ним, верно прислуживая Тибальту, доказывая свою нужность. На этот раз всё вышло иначе. Маттео захлебнулся в этом чувстве в миг, когда взгляд упал на засосы на шее Тибальта. Все тёмные мысли, все догадки, которые паж старался отодвинуть подальше, подтвердились. То, что происходило за дверью спальни синьоры застыло в глазах Тибальта, и Маттео ничего не мог сделать. Он бы сорвался с места и бросился к синьору Капулетти, он бы навсегда затворил двери ядовитых покоев, он бы вырвал всю грязь и огородил от неё Тибальта, но был не в силах. Паж знал это чувство. Почти ощущал его на языке — песочное, горькое. Тибальту гадко от самого себя, от каждой клеточки своего тела, в коже тесно, он чувствует, как непроизвольно сокращаются мышцы, как сильно скрюченные пальцы впиваются в кожу друга, он неосознанно ловит взгляд Маттео и словно не сразу понимает, кто перед ним. На коже ожогами живы прикосновения Синьоры. Дышать тяжело, Тибальта преследует запах чужого тела: жаркий, душный, душащий. Перед глазами до сих пор мелькают аристократически белые, блестящие ноги, вскинутые над простынями, длинные мраморные руки, резко и сильно прижимающие к себе. В ушах звенит шепот чарующего, страшного голоса, до того нежного, что становится противно. Смех. Заливистый, атласный, отражающийся стеклом от напомаженных губ. В каждом его вздохе этого смеха Тибальт слышал снисходительность. Издевку. Жалость. Драгоценность. Блеск. Лёд. Синьора смеялась, и это сводило её племянника с ума. Маттео молчит. Кладёт руки на плечи Тибальту и внимательно смотрит ему в глаза, вкрадчиво, бережно. Тот видит в глазах друга немой вопрос, остающийся без ответа: сознание так и осталось в душных объятиях синьоры, в её глянцевых поцелуях. Глаза слезятся. Тибальт морщит мокрое от испарины лицо и сводит плечи к ушам. Слёзы его отвратительны, жалки, он стыдливо прикрывает лицо руками, и из-за ладоней то и дело вырываются громкие всхлипы, рвущие глотку, от которых Тибальт только сильнее поджимает плечи и жмурится, словно каждый изданный им звук сводит его с ума. Маттео тихо-тихо садится рядом и прижимает Тибальта к себе, позволяя тому не сдерживать конвульсивные рыдания. Если паж и может что-то сделать — так это быть рядом. Маттео помнит детство на удивление хорошо. За его двадцать один год воспоминания выстроились в пыльную, ровную мозаику. И только поганые «тринадцать» снова и снова заедают на одном и том же дне, раз за разом рикошетят чёрными вспышками, когда синьора входит в покои Тибальта, ненароком пролетает пальцами по щеке, смеряет пьяным взглядом. Маттео так и не простил себе бессилия, лишающего возможности двигаться, пока он стоял в тени, а Тибальт переставал дышать под ледяными пальцами госпожи. Никакое она не божество. Даже не подобие.