2

Лара старается привыкнуть. Правда, старается. Старается смириться с тем, что мама не будит ее в шесть утра, не тормошит, пока Лара не встанет. С тем, что больше не нужно ездить в ненавистную и надоевшую школу через полгорода. С тем, что больше никакой грязной посуды, уборки, готовки. Аид делает все, чтобы она ни в чем не нуждалась, не отходит надолго и ловит каждое движение, каждое слово. Лара за несколько недель не услышала ни одного упрека: с губ Аида бесконечным нежным потоком стекают комплименты. Все, как в самых прекрасных снах, в которых хотелось остаться навсегда: любящий муж, покорные слуги, подвластный ей мир, где она может делать, что захочет. О чем еще мечтать? На худых и выпирающих ключицах странно смотрятся массивные ожерелья, об острые грани браслетов можно порезаться, а золотая корона слишком тяжелая и давит на голову, путается в порыжевших — они же всегда были русыми! — волосах. Лара смотрит в зеркало — и не узнает себя в пародии на царицу. Взгляд уж больно не царственный. Испуганный. Аид этого не замечает. Аид паучьими пальцами проходится по затылку, шее, вдоль позвоночника. От его прикосновений встревоженными стайками разбегаются мурашки, а Лара оглядывается на своего царя, готового исполнить любую просьбу. Ради нее он даже сделал дворец посовременнее: ванна с теплой от пламени Флегетона водой, шоколадные хлопья на завтрак — откуда только взял? — идеально заваренный чай без щепотки маминой заботы. Лара знает, что про маму лучше не говорить. Аид не злится, нет. Он никогда на нее не злится. Но от него расползается темная, вязкая, мрачная жуть, заставляющая цепенеть не тело, но саму душу. — Я, — Лара старательно улыбается: он так много делает для нее. — Я очень рада, спасибо большое! Аид вспыхивает восторгом так, что Ларе немножечко стыдно: она не в силах в полной мере ответить на его чувства. Она любит его — или ей кажется, что любит? — но не настолько всеобъемлюще и страстно. Страстно… Лара никак не может привыкнуть к тому, что ее могут желать. Так откровенно, тяжело, давяще, с божественной, не человеческой жаждой. Аид целует ее, будто хочет выпить до дна. Шепчет, что безумно скучал, и Лара верит: в его золотых глазах плещется безумие. Мрачные стены дворца, сперва казавшиеся красивой готичной сказкой, обращаются строгими стражами, призванными удержать ее здесь, во сне, уже похожем на кошмар. Обычно в такие моменты Лара просыпается и бежит к маме, хотя и взрослая. Только пробуждение никак не приходит. Лара тайком скучает по иному миру, полному света и солнца, по маме, строгой и вечно усталой, безрассудной и веселой тете Полине, по Денису… Мысли о Денисе, о светлом, добром, смертном парне, Лара прячет глубоко-глубоко, так, чтобы ни вздоха не вырвалось, ни слезинки. Персефона внутри нашептывает: Аид не ревнив, но с проблемой разберется радикально. А как может решить проблему бог смерти? «Персефона, ты мне нужна», — тоскливо шепчет Лара, желая ощутить ту самую божественную любовь к Аиду, забыть прошлое, земное. Настоящее. Ее настоящее теперь — Подземный мир, частично скрытый туманом безвременья. Лара пытается Аида полюбить так, как любила его Персефона. Она же и есть Персефона, просто не помнит себя, а Аид пытается помочь ей вернуть воспоминания. Ощущения. Дыхание, разделенное на двоих. Не его вина, что Лара боится. А она боится, сильно, не по-детски, когда мраморно-тяжелое тело прижимает ее к кровати, вскрикивает от ласкового укуса в шею, дрожит от смелых, собственнических ласк, почти плачет, пока прохладные руки спешат избавить ее от одежды. — Аид, пожалуйста, — бессильно шепчет Лара, не надеясь, что ее услышат. Но Аид останавливается. Его брови нахмурены, взгляд горит непониманием и обидой. И все же он останавливается. — Душа моя, — шепот переливается змеиным шипением и холодом Стикса, — что случилось? — Прости, но я, — Лара неловко ерзает под ним, безуспешно пытаясь выбраться из объятий Смерти. — Я боюсь, я не готова… — Ты ведь моя жена, — Аид мягко проводит ладонью по ее щеке. — Моя Персефона. Я никогда не причиню тебе ни вреда, ни боли, можешь не сомневаться. Тебе будет хорошо, обещаю, — он нежно целует шею, но Лара все еще не спокойна. — Все слишком быстро, — она качает головой. — Я знаю, что ты меня любишь, что столько лет ждал, но, прошу, дай мне вспомнить, — обычно это срабатывает, и Аид ложится рядом, обвивает змеиными объятиями и засыпает, ни на волосок не отпуская Лару от себя. Однако сегодня что-то идет не по плану. Его прикосновения чересчур настойчивые, да и раньше он не пытался зайти настолько далеко. — Ты права. Я слишком долго ждал, — острые когти вспарывают футболку, не касаясь кожи. — Как я могу сдерживаться, когда ты рядом, так близко, родная моя, душа моя, весна моя, — сбивчивое дыхание холодит шею, а внутри расползается ядовитый страх. — Даже если ты ничего не вспомнишь, позволь, я помогу тебе создать новые воспоминания. Когтистая рука ложится на грудь, сжимает, ласкает — нежно, бережно, уверенно. Всхлип Лары тонет в жестком, требовательном поцелуе, а Персефона внутри поднимает голову, успокаивает: ничего страшного не случится, муж страстен, но осторожен. Только Лара не хочет так. Будто не с ней, с другой, с богиней, будто сотый раз, а не первый, самый волнительный и важный. Ларе кажется, она теряет себя с каждым прикосновением Аида, с каждым медово-ядовитым комплиментом, предназначенным Персефоне. Она и есть Персефона. Она уже не уверена, что хочет вспоминать. — Аид, постой. Подожди, — просит Лара, едва Аид оставляет в покое ее губы. — Расскажи, как это было тогда? Как вы с Персефоной, — его глаза жутко сверкают, и Лара поспешно исправляется, — со мной полюбили друг друга? Кажется, это верный ход: лицо Аида светлеет, на него ложатся отблески былого: нежность, радость, легкая грусть. Он вновь целует ее, мягко, почти невесомо, и его слова полны тепла, столь редкого в Подземном мире. Сердце Лары колотится перепугано-быстро, а зрение туманится от слез. Она выиграла немного времени, но терпение Аида тает с каждым днем. А Ларе нужно смириться с происходящим, ведь иного выхода нет. Аид рассказывает о своей встрече с Персефоной, а Лара закрывает глаза, как наяву представляя зеленые поляны, залитые солнечным светом, смех нимф, наверняка похожих на ее школьных подруг, яркие цветы, забота матери — Деметры, божественной, Ирины, земной… Все то, чего Персефона-Лара лишилась, получив взамен несметные сокровища, безграничную власть над мрачной пустыней, терпкий привкус граната на языке и бесконечно любящего мужа. Почему-то ей кажется, они обе ошиблись в выборе.