Часть 1

Первый закон термодинамики гласит, что вся материя во Вселенной — это все, что когда-либо было и когда-либо будет. Все атомы на Земле и в космосе существовали с тех пор, как зародилась Вселенная, в виде звезд, динозавров, комет, деревьев, людей и миллиардов других форм. Таким образом, не исключается, что в циклах материи и энергии атомы в конечном итоге могут вновь обрести форму, в которой существовали ранее, по космическому совпадению, являясь частью круговорота жизни и смерти, вечного существования. И вот по космическому стечению обстоятельств на пороге дома Ганнибала Лектера оказывается рыдающая четырехлетняя девочка, в грязном, порванном платье в цветочек, босоногая, с пепельно-светлыми волосами, покрытыми грязью и листьями. Несмотря на летнюю жару, ее кожа бледная и серо-голубая от холода, а слезы оставили на щеках чистые румяные дорожки. Она плачет, посасывая большой палец, время от времени бормоча на смеси языков, которая звучит как литовско-немецко-французско-английский. Ее зовут Миша Лектер, и она умерла сорок лет назад в холодных лесах Литвы, где солдаты увели ее поиграть, а затем обглодали кости, как их самих обгладывало отчаяние, в то время как ее брат в немом ужасе наблюдал, как ему наливают бульон из ее варёной плоти. Когда Ганнибал, наконец, открывает дверь, чтобы посмотреть, откуда доносится плач, он падает на колени, царапая прежде безукоризненные ботинки и пачкая колени на безупречных шерстяных брюках. Впервые за сорок лет он не знает, что делать. Если он протянет руку и прикоснется, исчезнет ли она, рассеется ли, как видение, проецируемое в воздухе, унесется назад, в то место во времени и пространстве, откуда явилась? Или если она этого не сделает — если она будет материальной и настоящей, и Ганнибал протянет руку и положит ладонь на маленький подбородок единственного существа, о котором когда-либо заботился, которую пытался прославить всю свою жизнь, чтобы отличиться от укравших и осквернивших самое прекрасное, что у него было, ту, ради которой он смог обрести душевный покой лишь смирившись с тем, что ее атомы навсегда останутся с ним — что тогда сделает Ганнибал? Если это мир, где Миша становится цельной, благодаря случайному стечению обстоятельств, как должен отреагировать Ганнибал? Поблагодарить? Никогда больше не пробовать человечину? Спасти эту Мишу так, как он не смог сорок лет назад? На глаза Ганнибала наворачиваются слезы, но он не обращает на них внимания и вместо этого протягивает руку, чтобы дотронуться до девочки. Миша поднимает испуганный взгляд и отскакивает назад, подальше от прикосновения, от порога. Она снова всхлипывает и шепчет что-то на литовско-немецко-французско-английском, плача еще сильнее. — Миша, Миша, Миша, — шепчет Ганнибал, по большей части бессвязно, ошеломленный, застывший на месте, все еще протягивая к ней руку, в уголках глаз снова выступают слезы, которые странным образом собираются в тугой узел прямо над воротником рубашки, — Ганнибал, Ганнибал. Ганнибал. Брат. Bruder. Brolis. Frère, — языки проносятся в голове, обрывки слогов и фраз на всех известных языках. Миша не двигается, только смотрит на него широко раскрытыми глазами, словно испуганная лань. — Миша, моя Миша. Я Ганнибал, Ганнибал — твой Ганнибал, твой брат, — он бормочет слова «Ein Mannelein» и судорожно повторяет, будто несколько строк могли прогнать ужас из ее глаз. Что Миша, снова цельная, собранная, видит в нем? Узнает ли она своего брата, который держал ее в своих объятиях, защищая от лесных морозов, дикого отчаяния зимы и голода? Что она видит в тонких линиях протянутых рук, теперь уже умелых рук хирурга, рук, которые убивали с той же готовностью, что и спасали, рук, которые больше не были серо-синими от обморожения и костлявыми от голода? Ганнибал видит в ее карих глазах, помимо страха, что она по-настоящему не понимает, кто он такой. Миша, его прекрасная Миша, умершая сорок лет назад, вновь обретшая плоть, появившаяся перед ним по странной термодинамической случайности, не знает, кто он такой. Сколько раз, как долго Ганнибал пытался снова найти Мишу, искал ее частички в глазах и плоти девушек и женщин, веря, что нашел ее в нежной синеве очей Эбигейл Хоббс, пока не оказался не в состоянии защитить? И, глядя в испуганные глаза своей самой любимой, Ганнибал гадает, что же она видит, и пытается разглядеть свое отражение в зеркале ее слез. Если она не видит своего брата, повзрослевшего, постаревшего, испуганным сломленным мальчиком, превратившегося в чудовище во плоти, убивавшего ради нее, искупившего грехи бывших солдат, которые осквернили ее тельце и бросившего им в лицо их собственные преступления, того, кто чтил ее в каждом своем поступке — что же вместо этого видит Миша? Что она увидела в мертвых маруновых глазах, наполненных слезами, человека, который не подозревал, что способен плакать: тот же пустой голод, что и у мужчин, тащивших ее на смерть, бесстрастное выражение лица мертвеца, который очень долго убеждал людей, что на самом деле жив, небрежное высокомерие и тихое отчаяние того, кто не имеет понятия ни о любви, ни о ностальгии, ни о сожалении, и поэтому у него ничего нельзя отнять? Пустота и апатия, когда единственными воспоминаниями о детстве остаются уродливая жестокость, ужас и холод, когда маленький мальчик наблюдает, как убивают единственное, что он любит, а зима пронизывает душу, там, где должна была жить любовь? Или, возможно, Миша плачет, потому что она знает, и узнает брата, который сделал все возможное, чтобы обезопасить ее, а мужчина, который все еще тянется к ней, — лишь его призрак, удерживаемый слабыми воспоминаниями и законами биологии на протяжении долгих четырех десятилетий. Возможно, Миша понимает, что Ганнибал цепляется за прошлое и извращает единственное чувство, которое, как он помнит, когда-либо испытывал, — любовь к ней, — и что он, как и она, умер в заснеженном лесу и оказался в настоящем только благодаря случайностям реальности и науки. — Миша, — повторяет Ганнибал, — моя Миша, Миша. Миша Лектер, умершая сорок лет назад, но живая и плачущая на пороге дома своего брата, — это космическое совпадение, доказавшее правильность термодинамики. Ее брат, разбитый, сломленный и замерзший, пытающийся дотянуться до нее, — всего лишь тень, призрак мальчика, которым он когда-то был, потому что человеческую душу, в отличие от материи, можно уничтожить. Душа Ганнибала была разрушена сорок лет назад в холодных лесах Литвы, где солдаты увели его сестру поиграть.