###

— Вы снова вовремя, — подмечает женщина, оборачиваясь на собеседника только головой. Ее ветвистые рога сияют слабым светом — он уже выучил, что на ее языке тела это означает, что ее переполняют эмоции. Как прелестно. — Не думаю, что в праве заставлять даму ждать, — признается он своим спокойным и мягким голосом, который одновременно пугал и успокаивал. Вскоре после той битвы, что затронула многих его знакомых, Флинс долго ощущал на себе последствия контакта с чистым воплощением мести и ярости. Это походило на заражение, а может на проклятье, хотя в это он верит меньше всего, ведь его душа уже проклята на долгие скитания в поисках хоть какого-то оазиса успокоения. Тени преследовали его: это было всегда в его жизни, но теперь они стали не тихими и смиренными, как сама смерть, а буйными и остервенелыми. Он не нуждается во сне, но иногда, засыпая от скуки, он видит непробудные кошмары. Вся его и без того серая жизнь внезапно почернела, оставляя привкус липкой злости, что осела, кажется, даже на его плечах. Это тяготило и, не найдя ничего более лучшего, он направился в Анклав Морозной луны — там мужчина и попросил помощи. В глубине души Флинс понимал, что звучит жалко. Это не тот поступок, которым можно гордиться, ведь светоносцы — пример стойкости и справедливости. Но он возложил свою проблему на хрупкие плечи, так и не получив отказа. Она слишком добра, чтобы не помочь. Она — воплощение самой чистоты и благодетели. Она — недосягаемая звезда, горящая в небе, пока он сам уже глубоко похоронен под землей. После первой терапии ему стало значительно лучше. Он даже решил, что больше нет необходимости использовать чужую доброту, но все вернулось, стоило только вернуть себя в темень Дикой охоты: он убил этих мертвецов и они, словно найдя уязвимость, начали плестись за ним, покрытые неощутимой оболочкой. Только, пожалуй, он и может их видеть. Это проклятье, которое ему снизошло за неизвестные грехи. С тех пор визиты к ней стали постоянными. — Как Ваше самочувствие? — интересуется она и мужчина ловит себя на мысли, что ее голос слегка дрогнул. Наверняка, она вновь устала, отчего ему становится еще совестливее. — Уже лучше, благодарю, — он занимает привычное место: стул, перед которым стоял стол с зеркалом: как жаль, что он не видит своего отражения. Кажется, это ее туалетный столик. Сейчас ему не очень-то хотелось углубляться в интерьер комнаты: донельзя простой на вид. Создавалось ощущение, что здесь живет аскетичный монах, ведущий затворнический образ жизни, проходящей в постоянной молитве. Впрочем, он не далеко ушел в своих ассоциациях, — Выглядите уставшей. — Нет, что Вы, — она, наконец, оборачивается и одаривает его сдержанной улыбкой. Он, признаться честно, видел гораздо больше, чем она желала показать. Еще в первый раз их встречи он заметил, как госпожа Лаума воротит нос от алкоголя. Кажется, Варка однажды рассказал ему, что она свалилась в обморок, стоило ей выпить глоток горячительного, что тот ей предложил. С тех пор Флинс старается не пить перед встречей с ней. А можно ли назвать это встречами? Она лишь помогает ему, как и любому другому, что нуждается в ее способности исцелять. Она подходит ближе и он вновь виновато прячет взгляд, что находился напротив груди: ее легкие прикосновения к вискам успокаивают и создается впечатление, что весь его мозг сейчас плавится от нежных касаний, напоминающих массаж. Это ее удивительная способность — успокаивать мятущуюся душу. Самая его нелюбимая часть — окропление его лба прозрачной кровью, что течет в ее жилах. Она каждый раз режет руку, чтобы спасти его, вырвать из тьмы и озарить светом. Когда молитвы закончены, как и тихие слова прошения, она выдыхает, чувствуя облегчение. Каждый спасенный для нее — большая радость, пусть ей и приходится платить высокую цену. И кто бы что ни говорил: только ей под силу вынести все это. Лаума отступает, выполнив все в точности идеально. Каждое ее действие выверено и неизвестно скольких именно она спасла. Сколько ей предстоит вылечить еще? Ей не страшно представлять. Она сильная. Но, кажется, даже у самых стойких есть уязвимые места. Ее плечи накрывают холодные ладони: она оборачивается и замирает, тут пряча взгляд. — Вам нужно отдохнуть. Я не могу видеть, как Вы едва держитесь на ногах. Конечно, не в моих полномочиях кому-то указывать, но это ведь может сойти за заботу? Вы постоянно жертвуете собой. Могу я хоть немного помочь Вам? — у нее перехватывает дыхание. Она привыкла, что дает и никогда не получает в ответ ничего. Ей приятно слышать благодарности, но… это ничего не значит, когда в твоей душе поселилась пустота, что разъедает. Хоть это и не этично, но она иногда сравнивает себя с Инефой: та на ее фоне выглядит гораздо живее. В последнее время Лауме куда тяжелее. События вымотали ее: она редко спит и много тратит — энергию, силу и, наконец, жизнь. — Я… — она уже хочет возразить, что с ней все в порядке, но обрывает себя. Может ли она хотя бы на мгновение позволить себе быть слабой? — Хорошо… Она вздрагивает, ведь оказаться на руках того, кто поначалу пугал, весьма волнительно. Она не может встретиться с ним взглядом. Вместо этого лишь указывает, где располагается спальня. Флинс не позволяет себе лишнего: бережно кладет ее на кровать, садясь на край. Ее взгляд давно померк от недостатка сна, а она, кажется, сама уже угасает. А ведь Лаума та, на кого надеются многие. Он и сам молит о том, чтобы его недуг поскорее ушел благодаря ее способностям. Тогда он больше не потревожил бы ее спокойствие. А что после? Когда он еще раз увидит ее? Почему его это так волнует? — Со мной все в порядке, правда, — она замечает некоторое колебание в нем и уже кажется, что он погрузился в тяжелые думы. Что у него на уме? — Вы говорите это, чтобы лишний раз никто о Вас не переживал? — он одаривает ее мягким взглядом уставших глаз: таких же непроницаемых. Он позволяет себе вольность взять ее за руку, — Знаете, может я и не жилец, но… даже у столь черствых людей есть чувства, хоть я и помыслить не мог, что такое бывает. И мне приятно волноваться за Вас. Я поймал себя на этой мысли на нашей второй встрече. — Флинс… — и сколько бы он не просил обращаться к себе менее формально, она никогда не переступала границу, но сейчас… она говорила с ним, как с другом. Это заставило его улыбнуться: по-настоящему. Его улыбка… она впервые видит в нем жилку живости, которую он прятал от чужих глаз. Слова теряются, а язык становится ватным. — Мне… поначалу казалось, что Вы странный, опасный и нечитаемый. Но потом я разглядела, что Ваше сердце менее черствое, чем у некоторых людей. Ваша забота лишний раз доказывает это. А еще мне приятно знать, что Вы действительно волнуетесь за меня. Я ценю это. Она кладет дрожащую руку на его лицо, ощущая леденящий холод, но это не отталкивает. Наоборот, ей хочется вновь жертвовать и согревать эту бескровную кожу своим теплом. Может, Лаума, стоит немного побыть эгоистичной? В самом добром значении этого слова, разумеется. — Моя кожа холодная. Не думаю, что Вам приятно ее трогать, — сам того не осознавая, он намеренно лавирует между слов, закладывая в них тот ответ, что хочет услышать. — Вовсе нет, — слабо смеется она, для наглядности беря его еще и за руку, — Вы всегда носите перчатки. Но… мне постоянно было интересно, что под ними. — Не думаю, что увиденное впечатлит Вас, — печально выдыхает он, но позволяет себе утолить чужой интерес. Цепляясь за перчатку второй рукой, он стягивает ее, обнажая почерневшую кожу. Постоянное общение с мертвыми сказывается на нем. Тьма постепенно поглощает его тело, но… впервые он заметил, что черный пигмент с плеч начал отступать. Это совпадение или закономерность? — Они прекрасны, — она касается ладони, а после тянет к себе, положив на щеку. Должно быть, это немного остудит ее недавний всплеск эмоций. Подобная искренность обезоруживает: особенно того, кто никогда не слышал подобных слов. Он опускает взгляд, полный благодарности. — Правда так думаете? Ваше милосердие не знает границ, — стоит только встретиться с ней взглядом, как пропадает все, что крутилось на уме. Ее рога погасли, — Все в порядке? — обеспокоено спрашивает Флинс, наклоняясь чуть ближе. — Более чем. Просто я впервые за долгое время почувствовала спокойствие. Это так оживляет, — она прикрывает глаза с явным облегчением. — Я рад за Вас, ведь… мне подобное и не снится. Это, наверное, так прекрасно, — он отстраняется, решаясь убрать ладонь с ее щеки: тоска вновь поселяется в его сердце, отчего он отворачивает взгляд, не желая беспокоить ее. Наверное, ей трудно каждый раз видеть на лицах людей безмерную грусть. Он ощущает руку на своей щеке, которая настойчиво оборачивает взор на нее и не проходит мгновения, как их губы встречаются. Безмерно обжигающие, и вечно холодные. Хочется отпустить все, что их обоих гложет: тревога, бесконечная ответственность и страх. Ее сердце звонко колотится, пока его упрямо молчит, но это не значит, что ему все равно. Ее губы мягкие, горячие и умело плавящие — вряд ли таким можно насытиться. — Думаю, я завтра объясню свой поступок, а пока… мне хотелось бы поспать, — она кладет голову на его колени и вряд ли ожидает получить ответ, прикрывая глаза. — Так приятно… — шепчет он, проводя пальцами по собственным губам. Вряд ли они перестанут помнить то тепло в ближайший час, — Добрых снов… *** — Госпожа Лаума! — Эрнрут входит в комнату, но тут же замирает, видя открывшуюся картину. Спящая госпожа, покоящаяся на чужих коленях. — Позвольте ей отдохнуть, — добродушно отзывается мужчина, перебирая пальцами мягкие волосы и совсем не поднимая взгляда. @Тугарин