⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀⠀

Танджиро впервые понял, что в Доме Бабочки тоже бывает по-настоящему страшно, когда там стало слишком тихо. Не спокойно, а именно тихо. Днём дом жил своим размеренным, светлым ритмом: шаги по деревянным полам, мягкий смех девочек-помощниц, голос Аой, отчитывающий пациентов, шуршание шторок, приглушённое бренчание посуды, тихие вздохи раненых. Даже запахи были тёплыми: травы, мази, рис, горячая вода. Ночью всё это пропало. Остались три запаха: дерево, лекарства и боль. И ещё один, которого не должно было быть. Запах… ничего. Он пришёл не сразу. Сначала была только темнота за бумажными перегородками и слабый свет луны, просачивающийся через сад. Лёгкий скрип бамбука, шелест листвы. Где-то далеко шаги ночного караула. Танджиро лежал на тонком футоне, закутавшись в одеяло, и слушал, как бьётся его сердце. Оно билось ровно, что уже было чудом, учитывая, как его изломало последнее задание. Грудь стянута бинтами, мышцы под ними ныли тупой болью. Плечо отзывалось каждой попыткой чуть глубже вдохнуть. Но он был жив. Этого хватало. В соседних комнатах тоже кто-то дышал: короткими, хриплыми, упрямыми вдохами. Далеко, на другом конце коридора, где-то шевельнулась Канао, её еле слышные шаги отличались особой осторожностью. Ещё дальше — Шинобу, запах которой путался с запахом лекарств: сладковатый, тонкий, как лезвие, которое улыбается. Он чувствовал их всех по запахам, даже с закрытыми глазами. И это успокаивало. Он хотел повернуться на бок, привычка, от которой организм никак не отучался, но тело вдруг стало тяжёлым. Не так, как после тренировки, когда мышцы просто не слушаются. А как будто между ним и кожей футона пролили густой мёд, который застыл. Он попробовал шевельнуть пальцами. Ничего. Снова. Пальцы не дрогнули. Руки, ноги — ничего не отвечало. Только грудь продолжала подниматься и опускаться ровно, медленно. Слишком ровно. Слишком медленно. «Опять…» — подумал он, хотя сознательно никогда ещё такого странного оцепенения не переживал. Глаза были открыты. Он видел потолок. Белые балки, знакомые трещинки, маленькое тёмное пятнышко — след от когда-то ползшей мухи. Слабый отсвет луны, стеклянной крошкой ложащийся на стену. Всё как всегда. Только он не мог даже моргнуть. Сухость под веками начала медленно раздражать, как песчинка под повязкой. Сперва он решил, что это просто слишком глубокая усталость, тело отключилось, и мозг ещё не понял. Надо подождать, сосчитать вдохи, поймать ритм… Он глубже втянул воздух носом, насколько позволял чужой, не свой ритм. Запахи. Дерево. Выстиранная простыня. Остаточный аромат тёплой рисовой каши, кухню уже убрали, но дом впитал её. Резкая горчинка мази на плечах. И вдруг тихая, почти незаметная, но отчётливая дыра в этом полотне запахов. Там, где должен быть какой-то запах, не было ничего. Не «слабо». Не «почти нет». Просто... ничего. Как вырванный кусок ткани. Это «ничто» находилось где-то у двери. Он не видел, глаза смотрели в потолок и не могли повернуться. Но знал. Как знал во время боя, что сзади идёт удар. Как чувствовал демона в темноте, но только сейчас вместо демона была… пустота. Пустота стояла в проёме. Дом Бабочки это место, где всегда пахло жизнью, даже если слабой. Здесь плакали, кричали от боли, шептались, смеялись. Здесь тяжело дышали, цепляясь за последнюю нитку. Смерть сюда заходила часто — это ведь больница. То, что вошло сейчас, не пахло ни жизнью, ни смертью. Оно не пахло вообще. Танджиро почувствовал, как кожа покрывается холодными мурашками, но тело всё равно лежало неподвижно. Он попытался вдохнуть иначе — коротко, резко, по-своему. Грудь на секунду… подумала об этом. И всё равно сделала вдох так, как прежде: медленно, спокойно. Словно дышал за него кто-то другой. — Спокойно, — сказал он себе в голове. — Это просто кошмар. Бывает. Это… просто мозг после травмы. Но мозг, который видел демонов, демонические сны и людей, превращающихся в зверей, не спешил в это верить. Пустота у двери сдвинулась. Он не услышал шагов. Не скрипа пола. Просто воздух в комнате стал гуще. Как бывает летом перед грозой, когда всё ещё светло, но уже нечем дышать. Она ближе. Танджиро пытался уловить хоть какой-то звук: дыхание, шорох одежды. Ничего. Только собственное ровное, чужое дыхание. Пустота подошла к его ногам. Он почувствовал это не телом, нечему было чувствовать. А как тень на краю сознания. Если бы он мог, он бы поджал ноги. Но они лежали вытянутые, укрытые одеялом, безвольные. Что-то долго, почти лениво скользнуло по ткани у ступней. Как если бы кто-то провёл там холодной, невидимой рукой. Не больно. Но так, что каждый нерв взвыл, даже не имея права дернуться. Это… не демон. У демонов был запах. Даже у самых слабых, даже у тех, кто прятался за человеческими запахами. Всегда была примесь крови, гнили, затхлого мяса, старой земли. Здесь — пустота. Холод, который ничем не пахнет. Пустота подползла выше. К голеням. К коленям. Он «видел» её не глазами, а внутри. Высокая, слишком худощавая фигура, собранная из тени и пепла. Руки длинные, как у человека, растянутого по вертикали. Ноги, которые будто бы выросли, а не были. И над всем этим — овал там, где должно быть лицо. Без черт. Серое ничто. — Просто мозг рисует, — упрямо повторил он. — Побочные эффекты от лекарств, усталость, сны, всё такое… Но мозг слишком хорошо знал реальную нечеловеческую анатомию, чтобы воспринимать этот силует как «ошибку обработки». Пустота добиралась до груди. Давление стало ощутимым. Сначала — как тяжёлое одеяло. Потом — как камень. Грудь перестала подниматься до конца вдоха. Лёгкие наполнялись только наполовину. «Вдох…» — Вдох… — прошептал кто-то очень тихо. Не в комнате. Внутри него. Это не был голос снаружи. Мысль прозвучала в его голове, но её тембр был чужим. Ровным, но лишённым окраски. Выдох. Грудь опустилась. Не так, как хотел он. А так, как кто-то решил. — Хороший ритм, — прокомментировал тот же голос, как врач, слушающий грудную клетку. — Спокойный. Ты устал. Так легче. «Кто ты?» Ответа не последовало. Зато в следующий вдох в его лёгкие вместе с воздухом вошло что-то ещё. Тонкие, холодные нити. Они не имели веса, не царапали. Но он чувствовал, как они проникают между рёбер, обвивают лёгкие, пробуют их. Как пальцы, изучающие инструмент. Отвращение скрутило его изнутри. Если бы он мог, он бы выгнулся дугой, пытаясь вытолкнуть это из себя. Но тело лежало спокойно, как хороший, удобный ложемент для чужого дыхания. — Так лучше, — заметил тот же голос. — Не шевелись. Я подышу за тебя. «Нет.» Он попытался ударить хоть чем-нибудь: мыслью, волей, рукой. — Дыхание воды... Первый стиль вспыхнул в памяти. Всплеск. Спокойствие. Это дыхание спасало его в бою, собирало воедино, давало силы, даже когда тело было разбито. «Моё дыхание… моё…» Он попробовал сместить ритм. Сделать вдох быстрее. Выдох короче. На миг ему удалось. Внутри что-то дернулось. Нити скрутило. — Не надо, — и в этот раз в голосе послышалось лёгкое раздражение. — Ты же сам хотел отдохнуть. Сколько ночей подряд ты шептал: «Хочу просто заснуть и не думать о спасении других»? Я пришёл. Я просто помогаю. «Я…» В памяти вспыхнули ночи после боёв. Как он смотрел в потолок, видел перед собой лица погибших, закрывал глаза и думал: «Если бы можно было просто не проснуться… хотя бы одну ночь». Он никогда не позволял этой мысли задержаться. Всегда отталкивал её, как яд. Но если кто-то слушал... — Ты позвал меня, — спокойно сказал голос. — Много раз. Я сидел у твоей груди в тот день, когда ты лежал на обломках. Ты тогда слишком громко кричал внутри, чтобы заметить. Сейчас — идеальное время. Дом тихий. Твоё тело истощено. Люди доверяют этим стенам. Они оставили тебя одного. Мы можем спокойно разобрать твой вдох. Вместе. Нити внутри лёгких сжались крепче. Он чувствовал их почти физически — холодные, влажные, липкие, вьющиеся вокруг бронхов, как плесень. Ужас накатывал волнами, но вместе с ним поднималось что-то ещё... Злое упрямство. Это «существо», если его можно так назвать, не оставляло запаха. Не ломало дверей. Не кусало. Оно просто… садилось и дышало. Вместо тебя. — Сделаем так, — продолжил голос, — я посчитаю до трёх. На «три» ты повернёшь голову и посмотришь на меня. Так делают все. Ты не хочешь быть невежливым, правда? «Я не могу повернуть голову», — хотел отшутиться он, но шутка вышла кислой. — Можешь. Главное захотеть. Пустота над грудью стала плотнее. Он уже почти чувствовал, как на рёбра давит колено, воображаемое или настоящее. В уголках глаз собрались слёзы от напряжения, но не падали — веки не моргали. — Раз. Вдох. Чужой. — Два. Выдох. Его собственный страх. —Три. Вдох... — уже не его. И в этот момент где-то рядом… что-то скрипнуло. Очень тихо. Как если бы в коридоре остановились шаги. Внешний мир вошёл трещинкой в его замкнутое пространство. Серый голос замолчал на пол-слова. Нити внутри лёгких напряглись. За дверью дунул лёгкий запах. Еле уловимый через заслонку пустоты, но для него — отчётливый. Цветы. Лекарства. Тонкая, колющая сладость, как у ядовитого цветка, который улыбается, пока убивает. Шинобу. «Она… идёт сюда?» — Она не видит меня, — усмехнулся голос. — Взрослые редко видят. Они научились списывать меня на усталость, на болезни. Они скажут: «Сердце слабое», «легкие не справились», «сон был тяжёлым». Они даже не подумают, что кто-то сидел у тебя на груди. Дверь тихо сдвинулась. В поле зрения, по краю, появилась полоска света из коридора. Кто-то заглянул. Он почувствовал её запах ярче: густой, цветочный, с металлической ноткой. — Спит, — услышал он шёпот Шинобу. — Дыхание ровное. Ровное. Чужое. Ему захотелось закричать, ударить, хоть как-то дать знак. «НЕТ!» Ничего. Дверь мягко закрылась. Тишина вернулась, как вода в яму. — Видишь? — удовлетворённо сказал голос. — Никто не мешает. Давай снова. Раз. Два… Он понял: если сейчас согнётся — всё. Его дыхание станет официально: «ровным», «спокойным», «здоровым». Только внутри него не будет. Он собрал в кулак то, что всегда было его опорой. Забуто о Незуко. О людях, которых ещё надо спасти. О сёстрах из Дома Бабочки, которые верят, что его судьба выздороветь, а не тихо «уснуть». «Я не дам тебе дышать за меня», — сказал он мысленно так твёрдо, как объявлял техники. Нити дрогнули. — Упрямый, — с раздражением. — Почему вы, те, кто всегда думает о других, так плохо заботитесь о себе? Это ведь простой договор. Ты отдаёшь мне дыхание — я даю тебе тишину. Запахов больше нет. Крови нет. Ответственности тоже нет. Только ровный вдох. До самой остановки. «Не хочу остановки». — Все хотят. Просто не сразу признаются. «Дыхания воды: первая ката…» — если бы он мог, сказал бы вслух. Внутри сказал. Всплеск. Спокойствие. Он попытался дёрнуть ритм ещё раз. Чужие нити снова зашипели, как брошенные в кипяток. Грудь на миг отказалась слушаться обе стороны — ни его, ни Серого. Воздух застрял. Мир сузился до одной точки в центре груди. Он был готов сейчас принять эту боль. Лучше она, чем тишина. И тут в тишине… — Незуко, подожди! Туда нельзя… Голос Канао — тихий, но резкий, как сорвавшаяся струна. За дверью послышалась суматоха. Нечто тяжёлое ударилось о дерево. Кто-то буквально вломился в палату. В поле зрения Танджиро, внизу, возле самого края футонной постели, появилась тёплая, знакомая тень. Незуко. Её запах прорвался сквозь всё. Сладковатый, тягучий, с демоническим оттенком крови, но живой. Слишком живой, чтобы пустота могла его заглушить. Нити внутри лёгких заколебались. — Она не моя, — недовольно сказал голос. — Её дыхание давно снято с меня. В ней — другой голод. Как... обидно. Незуко не видела Серого Человека. Но она видела Танджиро. Он лежал, широко открыв глаза, с застывшим на лице ужасом, которого она почти никогда не видела. Её тело отреагировало без слов. Она прыгнула вперёд, уперлась коленями в футон, ладонями — брату в грудь. И изо всех сил толкнула. Внешне это было похоже на неловкую попытку разбудить. Внутри ощущалось как удар по стеклянной колбе, в которой застряла его душа. Нити в лёгких завизжали. Чужой ритм сбился. — Не лезь, — голос Серого стал резким. — Он уже почти… Дверь снова распахнулась. — Что здесь… Канао застыла в проёме, глаза широко раскрыты. Она увидела: Танджиро лежит на спине, глаза открыты, пустые. Незуко навалилась на него, почти вдавив в матрас, её руки дрожат, на лбу проступили вены. И дыхание. Слишком ровное. Слишком… не его. Шестым чувством или чем-то ещё, Канао поняла, что что-то не так. Монетка в её кармане, которой она привыкла доверять в моменты выбора, сейчас казалась бессмысленной. «Не решай всё монеткой», — всплыла в памяти мягкая улыбка Танжиро. Она шагнула внутрь. Подошла. Прислонила ухо к его груди. Стук есть. Слух сказал: «всё нормально». Интуиция заорала: «нет». — Танджиро-кун… — прошептала она. Никакой реакции. Его глаза смотрели в потолок, не моргая. «Он… как те, кого приносили сюда, когда уже было поздно», — подумалось ей. Только они не дышали. А он слишком ровно. Канао сжала кулаки, больно вдавив ногти в ладони. — Простите, Шинобу-сан… — прошептала она почти виновато. И… изо всех сил ударила Танджиро кулаком в грудь. Не так, как бьют врага. Так, как пытаются сбить ритм. Снаружи это была просто резкая, отчаянная попытка. Внутри этот удар отбомбился как взрыв. Нити, которые обвивали лёгкие, треснули. Серый голос взвыл. — ХВАТИТ! Его фигура над грудью, до этого плотная и невесомая, вдруг словно провалилась, как тень в яму. Пустота зашевелилась. Мир померк. На секунду всё стало серым, как пепел. Он увидел его воочию, не только внутренним взглядом. Силуэт, сидящий у него на груди. Длинные ноги, подогнутые, как у паука. Руки, уходящие пальцами куда-то вглубь его тела. И лицо — овал, покрытый серой массой, в которой плавали чужие черты. Мужчины, женщины, дети. Кто-то из Дома Бабочки. Те, кто не проснулся, когда их привезли. И среди этих лиц его собственное, измождённое, с пустыми глазами. — Ты мой, — прохрипел голос без рта. — Ты сам позвал… «Нет», — ответил он. И впервые за всё это время — не про себя, не шёпотом. Он закричал. Голос прорвался из горла, хриплый, рваный: — Н… нет! Внешний мир сложился в одно: Крик. Вздох. Рывок. Он согнулся пополам, словно его резко подняли за живот. Воздух ворвался в лёгкие, уже его, остро, болезненно. Серый Человек дернулся, отшатнулся, как если бы его ударили клинком. Его фигура стала прозрачной, как дым, который рассекли рукой. Вместо лиц на маске — пустота. Только одна трещина, тонкая, как царапина на стекле. — Ты умеешь кричать… — сказал он негромко, будто с сожалением. — Значит, ещё рано. Но, малыш, ты ведь знаешь… ты ничего не изменил. Мы ещё встретимся. Запах пустоты… остался. Но чуть дальше. Не на груди. Не в лёгких. На самом краю чувств. Танджиро упал на спину, хватая воздух ртом. Канао судорожно убрала руку, испуганно глядя на краснеющую от удара кожу под кимоно. — Я… я не… — начала она. Он поднял на неё взгляд — живой. С влажным блеском, с болью, с благодарностью. — Спасибо, — выдохнул он. Незуко, всхлипывая беззвучно, уткнулась лбом ему в плечо. В дверях появилась Шинобу, брови её были удивлённо приподняты, но глаза — серьёзны. — Что здесь происходит? — спросила она мягко. Канао дёрнулась, как пойманная на шалости. — Я… я… Танджиро-кун лежал… с открытыми глазами… не реагировал… дыхание… Шинобу подошла, опустилась на край футона. Положила ладонь ему на лоб, потом на грудь. Пульс. Ритм. Слишком быстрый, взбесившийся. Но живой. Она чуть улыбнулась. — Похоже, тебе приснился очень дурной сон, — сказала она. — Канао-чан немного… резко тебя разбудила. Канао опустила глаза. Танджиро на мгновение задумался: «Сон ли?» Он вдохнул. Нос уловил: дерево, лекарства, цветы, пот Канао, демоническую кровь Незуко, сладкую ноту Шинобу. И… Слабый оттенок сырого подвала, где давно не открывали окна. Где-то высоко, у потолочной балки, царапина казалась чуть темнее. Он задержал на ней взгляд. Секунду. Две. Царапина осталась царапиной. — Да, — тихо сказал он. — Очень… плохой сон. Шинобу кивнула. — Если ещё раз такое случится, сразу зови, — сказала она, вставая. — Мы дадим что-нибудь… успокаивающее. Он улыбнулся. — Думаю, мне как раз сейчас надо не успокаиваться. Канао сжала монетку в кармане. — Я… поступила правильно? — спросила она почти неслышно. — Да, — ответил он без колебаний. — Ты вернула мне дыхание. Незуко согласно кивнула, выпустив крошечное «м-м». Когда все разошлись, а Незуко вернулась в короб, он остался один. Дом снова наполнился обычными ночными звуками: где-то кашлянул пациент, в саду застрекотали насекомые, бамбук мягко стукнул о бамбук. Он лежал, чувствуя тяжесть одеяла и приятную боль в ребрах от удара Канао. Боль была как якорь. Он перевернулся на бок медленно, осторожно. На этот раз смог. Глаза сами собой прикрылись. Сон подкрадывался снова, но уже не той липкой пустотой, а обычной, человеческой усталостью. Он успел подумать: «Теперь всё по-настоящему. Теперь я точно проснулся». На потолке балка треснула чуть громче. Пыль ссыпалась вниз. И, когда тишина вернулась, в ней едва слышно, как дыхание между вдохом и выдохом, прозвучало: «Раз… два… три…» Танджиро перевернулся во сне, и его грудь поднялась ровно, спокойно. Слишком ровно.