Часть 1

«Я человек со снятой кожей Каждый поцелуй, как шрамы, Каждая слеза — игла» Flёur — Сегодня Для неё всё могло закончиться, но ничего не заканчивается. — Никогда не поздно построить что-то новое. Кто-то стоит того, — говорит Экко. Кто? Вай? Бессмыслица. Ей будет лучше без неё. Всем будет лучше без неё. Джинкс — проклятие, ничего она не умеет строить, только разрушать, разрушать, разрушать… Нужно положить этому конец. Она ведь всё уже решила. Окончательно и бесповоротно. Но момент почему-то ощущается упущенным… или украденным. Рука не чувствует гранату, хотя Джинкс знает, что пальцы по-прежнему крепко её сжимают. Она смотрит на Экко, который подошёл почти вплотную, и ох, вот это, конечно, недопустимая ошибка — смотреть на него. Но отмотать время назад, не встречаться с ним взглядом, прыгнуть, как собиралась, Джинкс не может: момент упущен, да, момент украден. Так что остаётся смотреть. Мальчик-спаситель стоит рядом, дышит часто, испуганно; мокрый, словно пробежал целый марафон, и даже белые песочные часы, перетекающие со лба на нос, почти полностью стёрлись, словно кто-то старательно их слизал языком. В широко распахнутых карих глазах плещется ужас. А ещё узнавание. Так уже было. На мосту. Ужас и узнавание. Он увидел в ней ту, кого она старательно хоронила-хоронила-хоронила ни живой, ни мёртвой. Трусливую неудачницу Паудер, не умеющую драться. Чёртову дуру, которая однажды набралась храбрости, чтобы помочь тем, кого любила, и всё испортила. Всех убила. Потому что она Джинкс, вечное Проклятие. Мальчик-спаситель смотрел на неё — и понимал, кто перед ним. Испугался, не её, не за неё, а того, к чему они пришли. Лучшие друзья в прошлом, заклятые враги в настоящем. Он не должен был сожалеть ни о своей ненависти, ни о своих ударах, но сожалел, и это ранило гораздо сильнее его кулаков, ранило в самое сердце. Экко когда-то выбирал её сторону, пусть это и означало сторону неудачницы, искренне считал её крутой и классной, несмотря на миллион провалов. И он тоже отвернулся, тоже возненавидел, — и правильно, и поделом. Неправильно было сожалеть. Джинкс заслужила ненависть всего мира, и его — самого доброго мальчика из всех, кого она когда-либо знала — тоже. И раз он отказался ненавидеть её достаточно сильно, чтобы убить, она решила сделать это за него, выдернув чеку из гранаты. Потом, как ни пыталась, так и не могла забыть тот его взгляд. И вот она снова смотрит в его глаза, не может оторваться. Ужас и узнавание: вот что плещется в них. Но в этот раз есть что-то ещё. Что-то, что она сама себе не веря, читает, как: «Ты больше не одна». И не выдерживает: — Почему ты так смотришь на меня? Он моргает. — Как? Она хмурится. Сердце в груди бьётся гулко и больно. Мысли — слова — сплетаются в узел, который сложно развязать. Голоса в голове молчат, не мешают и не помогают. Оставили её наедине с этим… неугомонным. Кажется, когда она прозвала его впервые мальчиком-спасителем, навлекла личное проклятие. Он уже не ждёт ответа, когда Джинкс припечатывает: — Как полнейший идиот. «Как будто от меня зависит твоя жизнь». Неправда. Не может быть. Их связь давно оборвалась, они друг другу никто. Но он всё ещё смотрит, как не должен смотреть. Очень мягкий взгляд, на самом деле, но его сложно вынести. Он проникает глубоко под кожу, забирается в вены, чтобы течь вместе с кровью. Экко на её выпад лишь пожимает плечами. Джинкс снова чувствует свои пальцы, нагретый металл гранаты в ладони, сглатывает и цепляет её за пояс. Слышит облегчённый выдох Экко. Разворачивается к нему, собираясь ударить. Но не бьёт, даже руку не поднимает, только зло сквозь зубы говорит: — Ненавижу тебя. «Меня не нужно спасать!!!». — Как скажешь, — говорит Экко, выглядя абсолютным победителем. Она всё-таки замахивается, но он перехватывает руку. Так же спокойно ловит и другую, метнувшуюся для пощёчины. Держит запястья крепко, а просит мягко: — Не надо. Джинкс смотрит на него. Красивый и глупый. Глупый и красивый. С дурацким комплексом героя, который однажды его убьёт. Она ненавидит, но всегда почти, всегда недостаточно. Он раньше этого не знал, но сейчас… сейчас как будто видит её насквозь и потому оказывается на шаг впереди. Джинкс выдыхает и сдаётся. Он отпускает её руки. Победа действительно за ним. Во всяком случае пока. Джинкс садится на край, свесив ноги. Под босыми ступнями — ветер и обещание долгого полёта. Так приятно и правильно. Экко садится рядом. Джинкс не хочет больше на него смотреть — он и так победил! — поэтому переключает внимание на большую прозрачную колбу у него на поясе. Что-то в ней не даёт покоя. Она выглядит ужасно знакомо, хотя Джинкс видит её впервые. Сияющий шар — хекстэк? такой крошечный? — в центре наполняет колбу свечением, отдающим холодным оттенком голубого. На дне кольцо из маленьких обезьянок с металлическими тарелками в передних лапах. Она помнит их, игрушки из её детства. Точь-в-точь как те, что она вырезала из дерева сначала сама, затем вместе с Экко. Они часто оставались вдвоём, как самые мелкие в их компании, как сброшенный балласт. Обычная участь младших детей — быть неудобными для старших. Джинкс проводит пальцем по тёплому стеклу: странное чувство, как будто устройство, которое она совершенно точно видит впервые, как-то связано с ней. «Не понимаю…». — Что за штуку ты с собой притащил? — Z-привод, — Экко заминается, косится на неё, что-то решая для себя, и всё-таки договаривает, — устройство, способное повернуть время вспять. — Чего??? — Джинкс таращится сначала на него, затем снова на колбу. Если он сейчас прикалывается, то она вышвырнет его из убежища абсолютно буквально, причём самым коротким путём — вниз. Мало того, что испортил ей самоубийство, теперь ещё и нервную систему портит, а она и так ни к чёрту. С рождения. — Что слышала. — Экко, я, может, и сумасшедшая, но не дура, — Джинкс скрещивает руки на груди. — Ты не мог ничего подобного изобрести. Вряд ли вообще кто-то мог. — Я не говорил, что создал его сам. У меня была лучшая команда, о которой только можно мечтать, — голос Экко ломается, в нём слышится тоска, очень много тоски. Потерял их? Ей всё равно. У неё своих потерь больше, чем она может вынести. Джинкс не ощущает лжи в его словах, но и правдой они быть не могут. Не могут ведь? Она не представляет, какой команде такое под силу. Экко одарённый, очень одарённый, может потягаться в этом с ней, но остальные его поджигатели… Пф, вряд ли. Тогда кто? Джинкс снова смотрит на Z-привод и задаёт вопрос, всё никак не оставляющий её в покое: — А я… я имею какое-то отношение к твоему устройству? «Давай, смейся. Назови, поехавшей. Чистая правда, ведь». Экко не смеётся и не издевается. Не удивляется даже. Кивает: — Да. Самое прямое, — он вздыхает. — Я тебе всё расскажу, но сразу предупреждаю, поверить будет сложно. — Валяй. Из-за тебя у меня появилась хренова куча времени, — недовольно бормочет Джинкс. И Экко рассказывает. Об исключённом из совета профессоре Хеймердингере. О Человеке прогресса Джейсе Талисе. О том, как они втроём попали во временную аномалию. О целой вселенной, в которой все события пошли совсем не так, как в этой: невидимая рука судьбы выбросила другие кости на игральный стол. Джинкс обхватывает голову руками и старается уместить новую информацию. Вай мертва. Силко и Вандер живы и… Вместе? Они там вместе?! Всё-таки смогли поговорить, а не рвать друг друга в клочья?! Вот бы увидеть, вот бы обнять их обоих одновременно хотя бы на крошечный миг! У неё губы дрожат. Джинкс кусает их до крови, обхватывает сама себя руками в нехватке этих объятий, которым не дано никогда случиться. Слёз нет, она их выплакала, но ресницы всё равно становятся влажными. Экко смотрит с жалостью, а она не может даже разозлиться на него, только кивает: говори, говори ещё. И он рассказывает дальше. О живом Бензо. О выросших Майло и Клаггоре. О солнечном и зелёном — ха-ха! — Зауне. О ней самой, хо-ро-шей. Б-р-р. Экко прямо так не говорит, но подтекст легко считывается. Надо же, лучшая версия её всё же существует, добрая, помогающая другим, и глупому — гениальному — мальчику-спасителю она нравится, Джинкс не может не замечать нежность в его тоне. Но — ха-ха! — здесь, с ней-то он что делает? Она не то что не лучшая, она, должно быть, худшая. И всё ещё не заслуживает спасения. Джинкс дослушивает его рассказ об изобретении Z-привода. Вот она, какая, «лучшая команда»: знаменитый профессор Пилтовера, пришедшийся «не ко двору» на старости лет и юный бунтарь-изобретатель из одной вселенной, слащавая версия её самой из другой. «Убийственно», — думает Джинкс. Но это имеет смысл. Она, Экко, мудрейший — и древнейший — профессор: такой командой, наверное, и впрямь можно горы сворачивать. Ну, или поворачивать время вспять. В подробности Экко, естественно, не вдаётся, тут не одна лекция понадобится, но, может, если у неё всё ещё будет время, она подробно расспросит. Раз в создании Z-привода участвовала лучшая версия её, то Джинкс тоже имеет право знать. Это грандиозно, вообще-то. В ней даже загорается искра интереса. Вот только она вся — пепел, гореть уже нечему. Экко заканчивает свой рассказ. Смотрит на неё внимательно. — Ты мне веришь? Джинкс насмешливо наклоняет голову: — Сначала ты ответь на мой вопрос. — Давай. — Как ты меня нашёл? О моём убежище из живых знает только Севика, а она не из тех, кто разбалтывает секретики. — Мне показала другая ты. Там это место существует тоже, выглядит, правда, по-другому. Джинкс пожимает плечами: — Вот и ответ, мальчик-спаситель: я тебе верю. — Вздыхает: — Дальше-то что? Не должно быть никакого дальше. — Пойдём со мной. Джинкс смотрит на него, как на умалишённого. Ей некуда идти, но почему она должна идти с ним? Её жизнь абсолютно ненужная и бессмысленная, ему некого спасать и незачем! В глазах темнеет, смех поднимается из груди, птичьими острыми когтями и хлопками крыльев продирается сквозь глотку, вырывается наружу уродливыми каркающими звуками. Она смеётся и хрипит, хрипит и смеётся, вот бы так и подохнуть, пожалуйста, можно уже подохнуть, а?! Но смерть не приходит, смерть прогоняет упрямый мальчишка, сидящий рядом. А может, голоса. Они шипят, злорадствуют, образуя гул из ненависти и упрёков. «Твоя вина». «Проклятье». «Погибель». «Порча». «Тебе никогда не искупить». Она закрывает уши, — не помогает, они внутри, всегда внутри её головы! — и начинает раскачиваться, как маятник. Сильнее и сильнее. Вперёд-назад, вперёд-назад. Её ловят сильные руки и оттаскивают от края. Держат, не отпускают, и Джинкс зачем-то хватается за них в ответ, как утопающий за соломинку. Она действительно тонет, барахтается, но почему-то над водой, а не под, и кислород в лёгких никак не заканчивается. А затем голоса затыкаются. Смех перестаёт драть глотку. Всё наконец затихает. Джинкс тяжело сглатывает, горло першит, во рту сухость пустыни. Руки Экко по-прежнему на её плечах, она спиной чувствует, как учащённо вздымается и опускается его грудь, и невольно начинает дышать в такт вместе с ним, словно учится заново. Они так и сидят. Молча. Прижимаясь вплотную. Тепло его тела напоминает давно забытое, родное: дом. Вот только дома у неё нет. А Экко — здесь и сейчас — есть. И Джинкс ужасная, невыносимая, абсолютно пропащая дрянь, потому что всё о себе прекрасно понимает, но не может найти и каплю силы воли, чтобы оттолкнуть его. Ей вдруг кажется, что она всё-таки хоть самую капельку, но хочет жить. От этого открытия тошнит, от самой себя тошнит ещё больше. Она медленно считает до пяти и осторожно отстраняется. Сразу становится холодно. — Ты как? — тихо спрашивает Экко. Джинкс жмурится, в ней что-то крошится, осыпается, как старая штукатурка. Не оборачиваясь, она показывает ему большой палец вверх. — Сможешь идти? Кивает. Он поднимается на ноги, протягивает ей руку. Джинкс несколько секунд смотрит на неё, собираясь с силами, а затем принимает помощь и встаёт. Ей всё ещё некуда идти, незачем жить, но она идёт с ним. С мальчиком-спасителем. *** До канализаций они добираются на его доске, спускаются в нижние туннели и дальше идут уже пешком. От Z-привода исходит достаточно свечения, чтобы рассеивать темноту на несколько метров. По стенам местами стекает мутная вонючая жидкость, и Джинкс сглатывает, понимая, что не помнит, когда пила последний раз. Явно не сегодня. И не вчера тоже. У Экко с собой воды нет, поэтому она решает отвлечься от обострившейся жажды разговором. Цепляется за первый попавшийся повод: песочные часы, нарисованные светящейся зелёной краской на одной из влажных стен. — Так тупо и самонадеянно, — критикует она, вглядываясь в белый затылок идущего впереди Экко. — Вы бы ещё указательные знаки нарисовали, чтобы все желающие вас могли найти. — В этом и смысл. В такую клоаку спускаются только нуждающиеся в убежище. — Или шпионы. — Угу, вроде тебя. — Что? Экко поворачивается к ней лицом: — Ты знала мою настоящую личность, могла проследить при желании. Я всегда этого опасался. — Ну, не могу сказать, что зря. — Всё-таки была уже здесь? — Была. Он смотрит пристально, давно хотел знать, теперь пытается понять: — Почему же Силко не рассказала? — Так он не спрашивал, — небрежно пожимает плечами Джинкс, стараясь скрыть, что ей не нравится, куда идёт разговор. — Считал, что Севика со всем разберётся. А ей я уж точно помогать не стала бы, не-а… Так что повезло вам, светлячкам-вредителям. Джинкс ловит в кулак пролетающего мимо зелёного жука, но не сдавливает. Светлячок сердито жужжит, щекочет ладонь цепкими лапками. Экко качает головой: — Думаю, не в везении дело. — Что ты хочешь услышать? Что я хранила тайну ради твоих красивых глаз? — Красивых? — удивляется Экко. — Как будто тебе никто не говорил. — Джинкс раскрывает ладонь и отпускает жука. — Не знаю, не до этого как-то было. — Экко опускает взгляд, чем-то расстроенный, и отворачивается. — Пойдём, раз не собираешься отвечать прямо. Джинкс чувствует укол совести, от которого старается отмахнуться. Но каждый шаг даётся тяжелее предыдущего, и она останавливается. Всё давно катится в бездну, так какая разница? Она может ему сказать правду. Она хочет сказать ему правду. — Экко. — Что? — он поворачивается раздражённый, наверняка ждёт поддёвки. Она никогда не забудет ночь, когда увидела его после трагедии впервые, почти три года спустя. Экко снял с себя дурацкую маску совы и на неё обрушилось всё, от чего она пыталась сбежать без малейшего шанса на успех. Мёртвый Вандер, мёртвые Майло и Клаггор, мёртвые глаза живой Вай, мёртвое всё внутри девочки, которой она когда-то была. И только Экко остался живым. Последний, как она думала, человек, связывающий её с той утерянной жизнью. Он пришёл спасти лучшую подругу, девочку из детства, вот только уже тогда спасать было некого и незачем. И это не его вина. — То, что ты когда-то раскрыл мне свою личность, было тупо. Ты считал, что я маленькая девочка, попавшая в беду… — Ты ею и была. Джинкс качает головой: — Я сама беда, никак ты не поймёшь. И я была твоим врагом уже тогда, потому что не смогла бы бросить Силко: он единственный, кто не бросил меня. Но я понимала, почему ты попытался. На твоём месте я поступила бы так же. — Правда? — Правда. Поэтому я никогда не хотела использовать это против тебя. Его лицо смягчается, он выглядит… растроганным. — Спасибо за честность. — Не такое уж и большое дело. Огромное, на самом деле. Даже сама возможность говорить с ним спустя столько лет не на языке ненависти, свинца и стали, уже сама по себе подобна чуду, которое она, конечно, не заслуживает. А потому сразу же старается испортить: — Так что построим-то? Крепкую виселицу для меня? — она указательным пальцем чертит невидимую петлю вокруг шеи и, склонив голову набок, высовывает язык, изображая удушье. Экко бьёт её ладонью по поднятой руке, в карих глазах загорается гнев. — Долго думала над этим блестящим предположением? — Секунду-другую. Но мы с тобой идём к толпе людей, которые меня ненавидят, так что… — Закрой рот. И послушай, — говорит он не терпящим возражений тоном, — ты не будешь провоцировать этих людей, а они и пальцем не тронут тебя. Есть вещи, гораздо важнее былой вражды. — Например? — Мы об этом обязательно поговорим. Позже. — А ты парень-загадка, да? Он меняется в лице, выглядя так, словно ей удалось случайным выстрелом обезоружить его. Ничего не отвечает. Джинкс решает закрепить внезапный успех: — Кстати, глаза у тебя и, правда, красивые. Большое упущение, если раньше никто не говорил. Экко ощетинивается, но взгляд прячет. — Пытаешься смутить меня? Зря стараешься. — Ох, поверь мне, стараться я даже не начинала, — скучающе говорит Джинкс. Их встречает патруль почти перед самой базой. Хмурый вастайи, прожигавший её взглядом после освобождения из тюрьмы, и бритоголовый мальчишка лет семнадцати. Второго она, кажется, видит впервые: нельзя быть уверенной, так как поджигатели всегда нападали в масках, попробуй теперь разбери, насколько близким выдалось их знакомство в прошлом. Экко пожимает руки им обоим, представляет их: вастайи зовут Скаром, мальчишку Шексом. Джинкс приваливается плечом к стене, надеясь, что выглядит небрежно, а не так, словно её уже ноги не держат, что, вообще-то, правда. Представляться в ответ ей точно не требуется, поэтому она пытается считать реакцию молча. Взгляд Скара отражает сдерживаемое желание свернуть ей шею, как и в прошлую их встречу, мальчишка же поглядывает с беззлобным любопытством. Но удивлёнными не выглядят оба, значит, предупреждены и ждали. «Ну, и что ты задумал, Экко?», — Джинкс бросает короткий взгляд на него. — Сдавай оружие, — слышит она от Скара. Джинкс фыркает, снимает с пояса штанов гранату-обезьяну, которой планировала подорваться, и неохотно отдаёт ему. Поднимает раскрытые ладони на уровень груди: — Больше ничего нет. Скар окидывает её придирчивым взглядом: из одежды на ней только короткий топ и обтягивающие рваные штаны, спрятать что-то больше горошины затруднительно. Разве что в высоких ботинках, первых попавшихся, которые она натянула на ноги перед тем, как уйти из убежища. Скар предсказуемо требует: — Снимай ботинки. Экко кивает ей. Не доверяет? В общем-то, и не должен. Джинкс вздыхает, разувается и отдаёт ботинки. Никаких сюрпризов в них всё равно нет, кроме треснувшей подошвы на правом. После проверки она получает их обратно. — Лапать, надеюсь, не будете? Она тут же прикусывает язык, потому что в памяти всплывают руки миротворцев, грубо шарящие по телу во время досмотра. Во рту появляется привкус жёлчи. Ей было плевать, ей и сейчас плевать, но что-то сдавливает грудную клетку и дышать становится трудно. — Нет, — твёрдо говорит Экко, и она всё же выдыхает. Мальчишка — Шекс, напоминает Джинкс себе — протягивает ей флягу. — Выглядишь хреново. — Такова жизнь, — отвечает Джинкс, как будто ей лет сто, и выхватывает флягу из его рук, пока он не передумал. Пьёт жадно, не сразу даже разобрав вкус. Не вода, какой-то несладкий компот. Флягу она возвращает пустой, Шекс не сердится. Их пропускают к базе. Джинкс щурится, пытаясь рассмотреть как можно больше в потёмках. Несколько ребят сидят у костра, о чём-то переговариваются. В высокой траве поют сверчки, в воздухе носятся светлячки. Впереди она видит фантастически огромное дерево, залитое серебристым лунным светом. На его ветвях — деревянные домики. Джинкс запрокидывает голову, вглядывается в дыру в потолке: ого, звёзды, много звёзд. В самом Зауне их увидеть невозможно за куполом дыма и смога. Она так и говорит: «Ого!», как восторженный ребёнок. — Ага, — соглашается Экко с нотками гордости. Джинкс ощущает себя странно: до сегодняшней ночи она не видела базу изнутри, не представляла что-то настолько… особенное. Но это касается Экко. Наверное, особенное — и есть про него. И светлое. Здесь ведь светло днём? Да, должно быть. Экко представляет ей ребят у костра, единственная девчонка среди них сразу подрывается к нему, становится понятно: ждала и волновалась. — Ты долго. — Ложилась бы спать. — Не спалось. — Девчонка кивает на Джинкс: — У себя её поселишь? — Да. Она недовольно поджимает губы, глядя на него, но не спорит. Ну, наверняка других желающих жить с ней под одной крышей здесь и не найдётся. Как они вообще её терпеть собираются? А она? Даже не знает, с кем из них сталкивалась в бою, чьих дорогих людей, возможно, убила. Мысль о виселице не так и плоха, даром что Экко не оценил. Джинкс чувствует облегчение оттого, что разговор заканчивается. Они по лестнице поднимаются в один из домиков на дереве, Экко отвлекается на чей-то зов, обещает вернуться. Джинкс кивает. В комнате минимальные удобства: кровать, прямоугольный стол, заваленный листами бумаги и рисовальными принадлежностями, многоярусная полка с книгами, зеркало и комод. Усталость сжимает виски, давит на плечи. Джинкс садится за стол и утыкается в раскрытую ладонь. Чувствует себя одной из первых своих игрушек: всё сбоит, искрит, работает неправильно. Проще выбросить, чем починить. Что она вообще здесь делает? Экко возвращается, убирает со стола свои вещи в комод и ставит перед ней флягу и тарелку с фруктами и выпечкой. Джинкс поднимает на него глаза: — Итак, что я здесь делаю? — Поешь. Потом поговорим. — Не нужно обращаться со мной, как с ребёнком. — С большинством детей проще договориться. Утрата сдавливает горло без предупреждения, в миг стянув тугую петлю вокруг горла. С Ишей не было просто, Иша непостижимым образом оказалась упрямее её самой, и даже смерть выбрала сама и на своих условиях. Джинкс ногтями впивается в правое запястье, раздирая до крови, стараясь себя удержать. Но поздно. Перед глазами кружат знакомые силуэты. «Твоё проклятие убило её!» — выплёвывает Майло. «Как убивает всех, кто оказывается рядом», — продолжает Клаггор. «Ты так и не разомкнула круг», — грустно говорит Силко. — Замолчите! Джинкс замечает движение Экко, — он тянет к ней руку сквозь тени. Она толкает стол, опрокидывая, а сама слетает со стула на пол, отползает, забивается в угол. Зажмуривается, вцепившись в волосы до боли. Виснет тишина. Затем Джинкс слышит шаги. Громкие. Громче ударов сердца, которое бьётся ей назло. Экко садится рядом. Джинкс жмурится ещё крепче. Экко не касается её, ничего не говорит. Но она чувствует его присутствие, и оно успокаивает. Джинкс больше всего на свете ненавидит одиночество, но, по иронии, только его и заслуживает. На веки вечные. Джинкс открывает глаза. В полутьме считать эмоции на лице Экко трудно, но она почти уверена, что напугала его. — Расскажешь, что с тобой произошло? — тихо спрашивает он. — Мертвецам покоя нет, — говорит она, старательно выравнивая тон до равнодушного тона. Почти получается. — Я о том, почему ты… — Экко не договаривает, и так понятно. Он хочет знать, как она оказалась над пропастью с гранатой в руке и твёрдым намерением подорвать себя. Сама Джинкс до сих пор не до конца понимает, как ему удалось её остановить в момент, когда всё, чего она желала: закрыть глаза — и никогда не открывать. У неё нервно дёргается уголок губ. Джинкс качает головой. Не сможет рассказать о своей потере, даже если вдруг захочет: горе разорвёт ей грудную клетку и выпотрошит, жаль, не буквально. Экко вздыхает: — Ладно. Я не настаиваю. Просто хочу, чтобы ты знала… Если тебе вдруг захочется поговорить… Она снова мотает головой, и он замолкает. Джинкс откидывается назад, ударяется затылком о стену. — Так зачем я здесь? — Будет война, Джинкс. Разведка говорит: Ноксус готовится к нападению. Подомнёт под себя Пилтовер и тут же возьмётся за Заун. Установит здесь свои порядки. Для тех, кто выживет — это будет означать тиранию, хуже всего, что было до. — Тогда лучше умереть. — Нет, лучше победить. Она издаёт короткий невесёлый смешок и спрашивает: — Хорошо, мальчик-идеалист, от меня что требуется? Сделать много оружия? Я могу. — Стань надеждой для этого города. Джинкс снова смеётся, уже громче. — Да ты чокнутый! Твои люди знают, что ты больной на всю голову? Надо им рассказать, вдруг они не в курсе. — Не смешно. Ты сама знаешь, что многие пойдут за тобой, потому что им нужны перемены, и в тебе они видят надежду на них. За мной пойдут мои люди. Если мы объединимся, у нас будет шанс. Джинкс молчит, думает. Ей-то нечего терять, чего не скажешь о других. Перемены… Всю жизнь она о них слышала. От мамы и папы. От Вандера и Силко. От Клаггора и Майло. И от Иши услышала бы, если бы та могла говорить. Но каждый раз эти сраные перемены если и случались, то только к худшему, а плата за них всегда одна: кровь, пепел, слёзы. И стоило ли оно того? Джинкс кусает губы до крови. Может, и нет. Но сдаться сейчас означает признать, что все потери были абсолютно напрасны. Мама и папа. Вандер и Силко. Клаггор и Майло. Иша… Как будто их жизни, их общая мечта, ничего не стоили. «Ты знаешь, чего бы мы хотели», — говорит Силко в её голове. Джинкс кивает: «Я знаю, пап, конечно, знаю». Она встречается взглядом с Экко: — Хорошо, мы попробуем. — Протягивает ему руку: — Союзники? — Союзники, — Экко пожимает её руку легко и осторожно, Джинкс только сейчас замечает, что на нём нет перчаток. Она хочет в ответ сжать его ладонь крепко, до боли, просто чтобы напомнить: с ней не нужно обращаться, как с хрустальной. Хочет, но не делает этого, сбитая с толку теплом его кожи и тем, что прикосновение не ощущается чужим. Опять. Это самообман, вообще-то. Между ними пролегают годы вражды, а общее детство лежит под ногами разбитым цветным витражом. Она вовсе не скучает по мальчику, который мазал ей разбитые колени вонючей мазью Бензо, который воровал для неё леденцы с прилавков, который всегда умел развлечь увлекательными историями. Не-а. Нет. Вообще ни капельки. И всё же позволяет длиться соприкосновению их ладоней и пальцев до тех пор, пока Экко первый не разрывает контакт. Он говорит, что их комнаты смежные, через стену, она может позвать, если что-то потребуется; говорит, что ей нужно постараться отдохнуть. Джинкс кивает, как болванчик. Он убирает устроенный ею небольшой погром и уходит, она ложится на пол, игнорируя кровать. Думает, что вряд ли заснёт, но проваливается в темноту быстро, почти мгновенно. Ей снится, что она заплетает косички Ише. Руки ужасно дрожат, пальцы путаются в синих непослушных волосах, неловко дёргают за них, причиняя боль. Джинкс каждый раз извиняется: «Прости. Прости-прости-прости». Она старается быть аккуратной, не понимает, что с ней не так, не может остановиться. Иша терпит, не оборачивается, спина у неё ровная, напряжённая. — Прости. Прости, пожалуйста. Прости. Джинкс просыпается. Смотрит на руки — в них пустота. Иши нет, Иша никогда не вернётся. Джинкс зажмуривается, выдыхает снова: — Прости. Она сворачивается на полу калачиком, кусает угол подушки под головой, пытаясь заглушить жалобный скулящий звук, рвущийся из глотки. Ей так одиноко, ей так её — их всех — не хватает. Не-вы-но-си-мо. Если она умрёт, станут ли призраки для неё осязаемыми? Позволят ли они себя обнять или будут рвать на части? Она на всё согласна. Её долго колотит. Везёт, что Экко не приходит: то ли не слышит, то ли игнорирует. Истерика медленно затихает. Джинкс осознаёт, что не брала ни подушку, ни одеяло, когда укладывалась спать, а значит, это Экко ей ночью подсунул. Его доброта злит ужасно. Он не понимает, не понимает, во что ввязался, может, её проклятие уже кружит вокруг него, готовое вцепиться когтями. Она швыряет подушку в стену. Слышится хлопок входной двери. Экко входит в комнату с цветной стопкой одежды, впивается в Джинкс настороженно-изучающим взглядом: она, вероятно, сейчас выглядит ещё дерьмовее, чем вчера, если такое возможно. — Привет. Ты… как? Она вздыхает, пытается пальцами стереть давно засохшие потёки туши, но, наверное, только сильнее размазывает по щекам. Джинкс бросает бессмысленное занятие, пожимает плечами. Как? Никак. Экко опускает стопку одежды на кровать. — Вроде бы твой размер. Выберешь себе что-нибудь на пересменку, и я отведу тебя в душ. Вода, правда, ещё прохладная, это ничего? — Ничего, — эхом отвечает она. Душ — это хорошо. От неё наверняка воняет после тюрьмы. Да и нужно как-то с силами — и с мыслями — собираться, она ведь обещала помочь? Обещала, так что надо выполнять. Экко садится рядом с ней на пол, пристально вглядывается ей в глаза. — Сколько ты себе вколола? Джинкс моргает, не сразу сообразив, о чём он. Она-то привыкла к мерцанию в своих глазах, а Экко… Экко ведь помнит их другими, думает, это пройдёт. — Я не колола. — Тогда кто? — Док. Синджед. Три года назад. — Как это может быть три года назад? — спрашивает Экко, недоумевая. — Ну, вот так. Доза была огромной, без последствий не обошлось. Джинкс вспоминает, как кровь вскипала в венах, как тело выворачивало наизнанку, как в ушах звенело от собственных криков. Невольно ёжится. Удивительно даже, что та боль её не убила, всего лишь разобрала на части и собрала заново. Как попало, но ей не привыкать. — Это из-за взрыва на мосту, да? — на лице Экко отчётливо появляется смесь вины, стыда и сожаления. Он чувствует то, что не должен, и Джинкс отворачивается, будто обжёгшись. Случившееся — её выбор, её ответственность. Она могла разомкнуть круг уже тогда… Экко прерывисто выдыхает, справедливо принимая её молчание за согласие: — Мне жаль. — Не нужно жалеть, мальчик-спаситель, я сама этого хотела. — Джинкс вздыхает, во рту горчит, резко возникает потребность грубо пошутить: — Мы могли умереть вместе в один день, представляешь, как поэтично? — Я не в восторге от такой поэзии. — Спустя короткую паузу, Экко добавляет: — Давай подождём со смертью лет пятьдесят, как минимум, а лучше сто. Она хмыкает: — Как скажешь, мечтатель. — Серьёзно, Джинкс, не спеши умирать. Жизнь — сложная штука, порой запредельно, но всегда можно найти то, за что стоит бороться. И ради кого. — Да-да, я тебя услышала ещё в первый раз, — ворчит она. Это странно, но его бесхитростные слова имеют над ней власть. Дело, конечно, не в них. Слова — всего-лишь звуки. Дело в нём. Экко годами был опасной слабостью, запросто мог стать погибелью, но сейчас… сейчас он единственный, кто упрямо держит её на краю пропасти. И удерживает. Вот это уже не только поэтично, но и очень, очень глупо. — Ты не слишком хотела слушать, так что лишнее напоминание точно не помешает. Для закрепления, так сказать. — Зануда, — Джинкс поворачивается, пытается посмотреть на него уничижительно, но уголок губ нервно дёргается, и получается явно не впечатляюще. — Ты мне душ обещал. — Да, но сначала расскажи, что там с последствиями мерцания. Джинкс раздосадовано цокает языком: она-то надеялась закрыть неприятную тему. — Я сильнее, быстрее и глаза классно светятся в темноте: если коротко. — Супер, — иронично говорит Экко. — И эффект со временем не слабеет, вообще никакой динамики нет? — Не-а. — Хм, впервые о таком слышу. — Я не вру! — Я тебе верю! — в тон ей отвечает Экко и тут же сбавляет обороты. — Просто не пойму, как такое возможно. Много раз сталкивался с мерцанием, видел необратимые последствия, но они не такие. И не с одной дозы возникали. — Док сказал: мой случай — уникальный. Я мутировала, но не так, как другие, — она сглатывает, вспоминая огромного яростного зверя, в которого превратился Вандер. — У меня, оказывается, идеальная совместимость с мерцанием, вроде того. — То есть «док», — прозвище Экко произносит ядовито, — всадил в тебя огромную дозу мерцания, понятия не имея, что конкретно из этого получится? Джинкс не нравится ход его мыслей. Как будто то, что с ней произошло, на самом деле гораздо хуже, чем она пытается к этому относиться. Джинкс ставит точку, защищая вовсе не дока, а себя: — Он спас мне жизнь. Экко смотрит с грустью, но возразить ему нечего, так что он отводит её в душевые на улице. Под струями прохладной воды Джинкс долго и обстоятельно смывает с себя грязь, получается даже привести в относительный порядок волосы, хотя они всё ещё раздражают. Хочется избавиться. Когда-то они были её гордостью. Даже не так — его гордостью. Силко говорил: она невероятная. Само совершенство. Ох, если бы она хоть на сотую долю оправдала его веру в неё. Но нет. Может, хотя бы сейчас у неё получится сделать что-то стоящее? Ради него. Ради них всех. Мальчик-спаситель верит, что всё возможно, и её заставляет верить тоже. Ох, он совершенно невыносим в своей честности и беспощадной доброте. Нужно, нужно было стрелять в него без промаха, на поражение, когда она ещё могла. Никогда не могла. Джинкс переодевается в короткие рваные шорты и розовую майку на тонких бретельках. По размеру одежда ей чуть великовата, но не критично. Как появится возможность, она захватит свои вещи из убежища, вчера как-то даже в голову не пришло, что завтра может наступить. Джинкс выходит, перекинув влажное полотенце через плечо. Экко поблизости нет. Она находит его взглядом рядом со Скаром и Шексом, вернувшимися с патрулирования. Вместе с ними стоят вчерашняя девчонка и незнакомая женщина-вастайи. Джинкс отвлекается на детский смех справа. У небольшого водоёма бегают несколько мальчишек и девчонок разных возрастов, младшему около трёх. Сердце ёкает. Глаза щиплет. Вдох-выдох, вдох-выдох. Ише здесь бы понравилось. Джинкс ведь мечтала подарить ей что-то такое, что должно быть у каждого ребёнка. Детство, радость, беззаботность… А здесь светло, спокойно, правильно-хорошо. И есть другие дети, с которыми она могла бы подружиться. Вдох-выдох, вдох-выдох. Да, Ише бы понравилось. Очень. Сердце разрывается от боли. Джинкс рефлекторно прижимает кулак к груди и бредёт к чудо-дереву. Хочет рассмотреть поближе, что нарисовано на стене, сквозь обломки которой оно прорастает. Понять. Из центра высокого мурала на Джинкс смотрит одиннадцатилетняя девочка с широко распахнутыми синими глазами, мечтательная и наивная. Красивая, красивее, чем была на самом деле, потому что нарисована с любовью. И болью. Джинкс знает, кому её причинила. В ушах звенит пощёчина, которую она влепила Экко в ответ на попытку увести её, забрать у Силко. Такая же обожгла ей лицо, когда от неё отвернулась Вай. Джинкс сглатывает. Девочка ни мертва, ни жива, ей навсегда одиннадцать. Она на картине и в воспоминаниях, она всё ещё в ней самой. Паудер. Джинкс слышит приближающиеся шаги, но не оборачивается. Разглядывает дальше. Всё такие же красивые, выведенные с трепетом и тоской портреты. Шестнадцатилетняя Вай с выражением лица, говорящим: «я самая крутая девчонка в Зауне», Вандер и Бензо, Клаггор и Майло. Её близкие. Его близкие тоже. Слёзы начинают застилать глаза, Джинкс моргает и торопливо стирает их со своего лица. Смотрит дальше. Стиль рисунков меняется, над остальными явно не только Экко трудился. Джинкс вглядывается в лица: кого-то из них наверняка убила она. Но они были в масках, она не знает, кого взрывала, в кого стреляла. И только девочку с розовыми волосами и светлыми глазами она узнаёт. Хорошо помнит собственное отчаянье и выстрел в спину. — Её звали Ева, — слышит она голос Экко справа от себя. Джинкс вздрагивает, ей кажется, вокруг неё лопнул мыльный пузырь. Она не смотрит на Экко, говорит себе, не ему, но почему-то вслух: — Она напомнила мне Вай. Он хватает её за плечо не больно, но впервые за прошедшие сутки грубо, и разворачивает к себе. В карих глазах гнев, неприятие, непонимание. Джинкс думает: «Давай, ударь!», смотрит с вызовом. И он бьёт, но бьёт словами: — Ты правда так её ненавидишь? — Я так её люблю. — Объясни? Он злится, потому что Ева что-то значила для него, а Джинкс застрелила её у него на глазах. Злится, потому что Вай ему, как сестра, и её жизнь она тоже едва не отняла. Злится, потому что имеет полное право. Может, он наконец видит её, Джинкс, такую, как она есть. Безнадёжно испорченную, ломающую всё и всех. Может, он наконец начнёт ненавидеть её, как надо, в полную силу, без всяких «недо», как она сама не смогла. Но Джинкс вспоминает тепло его объятий, давно позабытое ощущение дома, так и не взорванную гранату, и в груди начинает нестерпимо жечь от злости и обиды. Это раньше он мог ненавидеть её сколько угодно, но только не сейчас, нет, когда сам является единственной причиной, по которой она всё ещё жива. — Пошёл ты! — Джинкс с силой толкает его в плечо, и он отступает на несколько шагов, взмахивает руками, чтобы удержать равновесие. — Я не просила меня спасать! Экко кому-то из поджигателей знаком показывает не вмешиваться, и это бесит ещё сильнее. — Не просила!!! Джинкс набрасывается на него снова, сбивает с ног, они летят в траву, катятся кубарем. Мир вращается. Экко ловит её за руки, она брыкается и отвешивает ему парочку хороших тумаков в бок. Вращение останавливается. Экко сидит на ней сверху, крепко обхватив бёдрами и прижимая к земле. Джинкс видит его лицо прямо над собой, как на мосту, но в глазах нет ни страха, ни злости, он не замахивается, не душит, просто смотрит, прямиком в душу по ощущениям. — Не просила, но ты ведь даже не знала, что можешь попросить. Что есть у кого. «Не знала…» Джинкс рассеянно моргает. Она не заслуживает спасения, и поэтому отвергла Вай. Она — о ужас! — всё ещё жаждет спасения, и поэтому не отвергла Экко. Злость испаряется, желание драться тоже. То, что их тела прижаты друг к другу, становится вдруг чем-то неловким. Они оба пялятся, но не как соперники, а просто… рассматривая. Взгляд Джинкс скользит по его лицу, задерживается на губах, — да, они у него примечательные, что тут скажешь, — опускаются на шею. Его кадык дёргается, когда он сглатывает. До ушей долетают приближающиеся шаги и плеск воды. Джинкс приходит в себя. Вот уж нет, она не позволит Экко сидеть на ней, как на поверженной. Джинкс вырывает руки и отшвыривает его толчком в плечо легко, словно он едва ли что-то весит. Экко перекатывается и встаёт. Она рывком вскакивает на ноги вслед за ним и окидывает самодовольным предупреждающим взглядом: видишь, я стала сильнее, и могу надрать тебе задницу в ближнем бою, если захочу. — Кажется, тебе снова нужно в душ, — говорит Экко. — Ты сам не лучше. — Она в раздражении отряхивается от травы и земли. — Можете сходить туда вместе. Джинкс поворачивает голову. Шекс. Широко усмехается, словно увидел что-то очень забавное. Рядом с ним стоят Скар и белокурая девчонка, та самая, что вчера липла к Экко. Последняя пихает локтем Шекса в бок и сердито шипит: — Ты на что это намекаешь? — На то, что они оба грязные, — отвечает тот как ни в чём ни бывало, но девчонка явно не ведётся и вид у неё всё такой же скандальный: кажется, она здорово ревнует. — Выяснять отношения в драках у нас здесь не принято, — обращается Скар к Джинкс. — Скука. — К сведению принято? — с нажимом спросил он. — Так точно, — она шутливо салютует, отчего лицо Скара только мрачнеет. До чего серьёзный тип. Самый серьёзный на базе, похоже. Скар переключает внимание на Экко: — Говорил же, от неё одни проблемы. — Ещё ты говорил, что она вытащила тебя и кучу народа из тюрьмы пилтошек, — невозмутимо парирует Экко. Скар сжимает челюсти так, что Джинкс слышит — а может всё-таки представляет — скрип зубов. Поражение настолько очевидно, что даже смешно. Шекс тоже так считает и издаёт короткий смешок вместе с Джинкс. Она бросает на него взгляд: ладно, ей нравится этот парень. Всё ещё насупленная девчонка обращается к Экко: — Так что… Общий сбор? — Да. В зале совещаний поджигатели собираются за пять минут. Джинкс осматривается: большое помещение, длинный овальный стол, много растительности в вазах возле стен и подвешенной над потолком, стенды с картами Пилтовера и Зауна, общими и в детальных разрезах. Джинкс изучает, удивлённая свободному доступу, хотя это и логично, раз уж они теперь союзники. Ей настолько доверяют? Нет, они настолько доверяют решениям Экко. Она бросает на него взгляд, надеясь, что не слишком восхищённый, берётся за карандаш, и дорисовывает по памяти тоннели, о которых ей известно. — Выход в Пилтовер вот здесь, здесь и здесь, — она делает пометки на другой карте. — Можем появиться у них буквально из-под ног, и никто не будет готов. — Так вот почему тебя не могли поймать? — кидает на неё взгляд Скар. — Что ж, это отличное преимущество. — Да. И я смогу обеспечить дымовую завесу для большего веселья. — Отлично подойдёт для тех, кто привык сражаться на земле. — Остаётся убедить горожан рисковать жизнями в почти самоубийственной авантюре, — вздыхает Джинкс, зная, на чьи плечи это ляжет. — И действительно опытных бойцов среди них в любом случае будет немного. — Делаем ставку на неожиданность, — говорит Экко, не отрывая взгляд от карт. — Ноксус думает, что мы трусливые крысы, и нас ещё придётся ловить по подземельям. Мы им покажем трусливых крыс, сами побегут, сверкая пятками. Ударим не только с земли, но и с воздуха, чтобы рассредоточить, не дать сфокусироваться на чём-то одном. Если повезёт, Пилтовер будет ещё в состоянии сражаться, и вместе мы их разобьём. Джинкс прыскает: — Мы планируем сражаться не против пилтошек, а заодно с ними: вот уж не думала, что моя жизнь способна на такие виражи. — Никто из нас не думал. Потом они обсуждают листовки, где и когда провести собрание с теми, кто на них отзовётся. Ещё вопрос встаёт о тренировке рекрутов, если на это останется время. Джинкс уверенно выдвигает кандидатуру Севики. Она захочет и, что немаловажно, сможет помочь в их деле. Несмотря на очевидное негативное отношение поджигателей к Севике, предложение получает поддержку: у неё репутация прекрасного солдата, к тому же надёжного, если заполучить её лояльность. Из зала совещания Джинкс выходит воодушевлённая. Всё-таки заразная штука — общее дело, помогает почувствовать значимость, как свою, так и других. Джинкс даже соглашается поесть, но по пути в столовую останавливается, снова смотрит на мурал на дереве. Внизу стоит полка с игрушками, цветами и зажжёными свечами. Дань памяти. Ей тоже есть кого помнить. — Я хочу зажечь свечи, — говорит она Экко, и в голосе проскальзывает скандальность: «там и моя семья тоже!». У него есть все основания отказать, ведь часть портретов появилась на дереве по её вине, но он кивает без малейших колебаний, достаёт коробку со свечами, припрятанную под мемориалом. Джинкс зажигает по одной на каждого из мёртвых близких, глядящих на неё с укором в нарисованных глазах. За Майло, за Клаггора, за Бензо… Взяв четвёртую свечу, она застывает. А Вандер? Вандер теперь снова мёртв? Она вспоминает дым, пыль, маленькую девочку, огромного зверя у неё за спиной, белую вспышку… После такого не выживают, особенно маленькие девочки. Свеча в руке дрожит так, что не получается поджечь. Джинкс пытается, правда пытается, чуть не срывается на раздосадованный крик, но пальцы Экко ложатся поверх её, горячие и уверенные. Он направляет, и свеча загорается от пламени другой свечи. Джинкс выдыхает, ставит её на подставку рядом с остальными. Экко стоит рядом спокойный, как будто ничего не произошло, как будто не видел очередной её слабости. Джинкс благодарна ему за это. Она поднимает глаза на доброе мягкое лицо Вандера: таким его можно было увидеть дома, а на работе он становился другим человеком, сосредоточенным и осторожным, на чьи плечи легла слишком тяжёлая ноша. — Я постараюсь… Я очень постараюсь вас не подвести хотя бы сейчас. Знаю, я уже так говорила… — она бросает взгляд на Экко, — но сейчас всё по-другому. Правда. Призраки не отвечают, но чудо-дерево шелестит необъятной зелёной кроной вполне одобрительно. Джинкс считает — это хороший знак. Ей очень нужен хоть один долбанный хороший знак, так что сойдёт и такой. В столовой шумно, все едят торопливо, переговариваются за общим длинным столом. Джинкс берёт поднос с горячей похлёбкой, кусочком хлеба и компотом в стакане; садится рядом. На вкус вполне неплохо, но ест она немного, опасаясь тошноты после голодовки длиной в несколько суток. На Джинкс, конечно, пялятся, но пялятся терпимо. Экко прав, некоторые вещи важнее былой вражды. Планы простые: листовки днём, митинг вечером. Дальше подготовка к бою двумя ударными группами. Джинкс прикидывает, где она может оказаться полезнее. И с чем. Пистолет — недостаточно эффективно, бомбы — слишком ситуативно, так как будет сложно не задеть союзников; миниган — громоздко, для нападения снизу точно не подойдёт, а сверху?.. На летающей доске поджигателей она не удержит равновесие с ним. Других вариантов нет. Или же?.. Её озаряет внезапная догадка. Она взмахивает рукой, перекидывает стакан. — У меня есть воздушный корабль! — У тебя есть что? — спрашивает Экко, поднимая стакан из натёкшей лужи. — Воздушный корабль, — довольно говорит она. — Его нужно доработать, но он полетит, уверена. Зрачки Экко расширяются от восторга: — Твоё убежище, да? Я видел лопасти, но… — он схватывает на лету, переосмысляя увиденное, Джинкс кажется, она слышит, как крутятся шестерёнки в его голове. — Ух, ничего себе! — Да, — кивает она, — мы сможем это использовать. В ней просыпается странная, тихая радость от того, что удалось его по-настоящему впечатлить. Неуместное чувство, ей должно быть за него стыдно, но оно как лучик первого весеннего солнца после холодов, которому подставляешь лицо само-собой, не в силах удержаться. Лёгкая, едва заметная улыбка трогает губы Экко. — Я помню, ты в детстве мечтала полетать на дирижабле, как у пилтошек. Внутренности скручивает узлом. Джинкс не хочет вспоминать девочку, которой когда-то была, но она всё ещё в ней и с ней, так какая разница? — Ага. Мы хотели построить однажды такой. — Или украсть. — Или украсть, — кивает она, — но построить свой всяко круче. Я могу показать тебе всё, включая чертежи, если хочешь. — Да, давай. Вместе доработаем быстрее. Внезапная тревога колет сердце: — Экко, сколько у нас времени? — Неделя. Если повезёт, то несколько. — Хорошо, — говорит Джинкс. Время ещё есть. Силы сражаться тоже, хотя она вчерашняя ни в то, ни в другое для себя лично не поверила бы. *** Местом сбора они выбирают площадь с памятником Вандера. Тот возвышается над грудой металла в качестве постамента, курит, слегка наклонившись, любимую трубку. Джинкс помнит запах: тяжёлый, горький, от него щекотало в ноздрях. Для многих Вандер символ справедливости и порядка, но для неё он просто человек. Отец. Неидеальный, но самый лучший. Как и Силко. Джинкс запрыгивает на лавочку у его ног, говорит о них обоих. О том, что их противостояние разделило город, разобщило людей, но и будучи друзьями, и будучи врагами Вандер и Силко хотели одного. Свободы и лучшей жизни для Зауна. Общая мечта могла объединить их, но они пошли к ней слишком разными путями, и оба потерпели поражение. — Общая мечта всё ещё может объединить нас! — говорит Джинкс, и чувствует надежду: в воздухе и в своём сердце. — Ради Зауна, ради свободы: мы соберёмся в один крепкий кулак, который ударит. Мы отправим Ноксус домой и заставим Пилтовер считаться с нами, как с равными. Время терпения давно прошло! — Да-а-а!!! — кричит толпа. «Да-а-а!!!» — отзывается всё внутри неё. Призраки тоже здесь, все за её спиной. Их присутствие впервые не тяготит, не пугает, не терзает. Что, если так тоже получится разомкнуть круг? Не сбегая из жизни, а сражаясь за перемены к лучшему? Она в любом случае попытается. Джинкс спрыгивает, предоставляя слово Экко, и пробивается через толпу к Севике. Та сама хватает её за локоть и тащит в сторону. — И давно поджигатели — наши лучшие друзья? — не сердится, спрашивает ровно, когда они оказываются в ближайшем проулке. Взгляд Севики скользит сверху-вниз, задерживается на куртке, брови сходятся на переносице. Ах да, куртка. Приметная, изрисованная разными знаками, в том числе и символом поджигателей — песочными часами. Экко накинул её на плечи по пути на площадь, потому что погода испортилась, заморосило, ну и потому что ему нравились такие глупые благородные жесты: сам-то в майке остался мёрзнуть. Джинкс закатила глаза, но сунула руки в широкие рукава и сказала, что куртку не вернёт. В ней вот благородства ни на грамм, пусть знает. — Со вчерашнего дня. Севика поднимает взгляд, смотрит из-под тёмной мокрой чёлки и Джинкс предугадывает вопрос ещё до того, как он озвучен. — А где мелкая? Джинкс мотает головой. В горле стоит ком, которой она не в силах проглотить. Иша ни за что бы такое не пропустила, вот только теперь она может приходить только безмолвным силуэтом. На лицо Севики ложится тень. Несколько секунд она молча смотрит, и взгляд у неё неживой, стеклянный. Джинкс стеклянеет тоже. Вздрагивает, когда рука Севики тяжело опускается ей на плечо, крепко сжимает: — Вы всё делаете правильно. Она бы тоже этого хотела. — Я знаю, — говорит Джинкс. «Прости, что не ценила тебя», — думает она, но извиняться не умеет. Перед Севикой — раздражающе упрямой женщиной из самой крепкой стали — и подавно. Поэтому Джинкс вместо слов порывисто обнимает. По ощущениям всё равно, что скалу пытаться обхватить руками: Севика не такая уж и огромная, конечно, но такая же твёрдая. От неё исходит приятное тепло и пахнет машинным маслом, как когда-то пахло от мамы. Севика гладит её живой рукой по волосам, и Джинкс отстраняется, чтобы не дать себе почувствовать слишком много. Хотя, кажется, уже. — Мы на тебя рассчитываем, — говорит она, стараясь держать лицо. — Само собой, — усмехается Севика, как ни в чём ни бывало. *** На базу поджигателей Джинкс и Экко возвращаются уже среди ночи, так как потеряли чувство времени за спорами при пересмотре схем и самого оборудования убежища. Можно было остаться ночевать прямо там, но… слишком много личного. Она не готова. Вернувшись в свою комнату, Джинкс складывает в комод вещи, которые прихватила из убежища, и ложится на пол, так и не выключив светильник. Голова противно гудит. Слишком много за день информации и людей. Какое-то время она бесцельно пялится в потолок. Поворачивает голову на звук шагов, когда в комнату заходит Экко. — На кровати спать удобнее, если ты вдруг не в курсе. — Да плевать, — говорит она. Ей не нужно, чтобы было удобно. Может, это такой бездарный способ себя истязать, Джинкс не уверена, а заниматься самоанализом не собирается. Он смотрит с беспокойством, но ничего не говорит. Она может его прогнать, но не хочет. Ждёт, что он уйдёт сам. Экко остаётся. Опускается на пол на расстоянии вытянутой руки от неё, поворачивается на бок. В бледно-голубом свете лампы Джинкс хорошо видит его лицо. — Долгий был день. — Ага. — И ты сегодня невероятная просто. — Всегда вообще-то. — Ладно. — Ладно? Ты пришёл портить мне настроение? — приподнимает она брови в деланной обиде. На самом деле его присутствие ощущается хорошо, лучше липкой тишины и холодного одиночества уж точно. На лице Экко отражается смятение, затем возмущение: — Я тут похвалить тебя пытаюсь! — У поджигателей так принято? Может, ещё доска почёта есть? — Доски точно нет. А что плохого в похвале? — Можно… сглазить, — Джинкс снова устремляет взгляд в потолок: по нему мечутся тени, приобретающие знакомые очертания, но пока молчат, наблюдают. — Я не верю в проклятия и сглазы. Бывают ужасные, несправедливые стечения обстоятельств, когда кажется, что всё обернулось против тебя, но это не значит, что так будет всегда. — У меня всегда, Экко! Всегда! — Всё ещё может измениться. Дай себе шанс. — Я давала! — Мне кажется, нет. Кто угодно, но не ты. Не по-настоящему. Джинкс молча обхватывает себя руками, чувствуя озноб. Мальчик-спаситель прав, вообще-то, она ненавидит его и за это тоже. Так и говорит, жалко и совершенно беззлобно: — Ненавижу тебя. «Ненавижу себя!» — Да, я уже слышал. Она вздыхает. Снова Экко отвечает неправильно, не говорит, что он тоже, тоже её ненавидит. Наверное, потому что в отличие от неё, он не врёт. Ни себе, ни ей. Утром Джинкс просыпается снова под одеялом, лёжа щекой на подушке. От упрямой заботы Экко теплеет в груди. Джинкс закутывается в одеяло сильнее и зажмуривается. Днём они работают над кораблём, решают текущие задачи, ночью Экко приходит к ней, и они разговаривают, пока она не засыпает. На утро снова подушка и одеяло. И всё повторяется, становится обыденностью, но приятной. Ради которой всё-таки хочется просыпаться. На базе поджигателей ей спокойно. Она сама не понимает, почему. Просто это место, эти люди… Что-то особенное, что-то про пристанище, тихую гавань даже для таких совсем уж пропащих, как она. Джинкс, конечно, не заслуживает здесь находиться, а потому уйдёт, как только всё закончится, но сейчас возвращаться сюда легко и правильно. Она запоминает всех по именам, и мелкую ребятню тоже. Самый младший, Кирэн, сын Скара. Это очень легко: стрелять в кого-то в маске, и не видеть за ней личность, не думать, что этого кого-то любят и ждут. Сказать себе: всего лишь работа. А вот узнавать обратную сторону гораздо тяжелее. Появляются лишние, тяжёлые мысли. Например, об оставленных сиротами детях. Как это случилось с ней и с многими детьми после подавления бунта, как это могла — и делала, наверное, — она сама. Ещё один цикл. Насилие, перетекающее в насилие, утраты, порождающие новые утраты. Думали ли миротворцы, убившие её родителей на мосту, что это всего лишь работа? Скорее всего, да. Джинкс, под кратким руководством Шекса, осваивает ховерборд для удобства, хотя для трюков, которые влегкую выполняют поджигатели, ей определённо не хватает практики. Так под курткой Экко, висящей на крючке в её комнате, появляется ещё и зелёная доска, как будто Джинкс потихоньку собирает свой «набор поджигателя». «С кем поведёшься…». Экко видно думает о том же, потому что дарит ей наколенник с мордой обезьяны. Объясняет: «Для полного комплекта». Джинкс скептично хмыкает, но подарок принимает. Почему бы и нет, простое заунское правило: дают — бери. Обезьяна, к тому же, ей нравится. Скар, оказывается, не такой уж и мрачный тип. Особенно со своей семьёй. И с Экко. Последний явно одна из причин, почему Скар относится к ней настолько насторожено. Он опасается, что она навредит Экко. И у Джинкс нет никаких гарантий что ничего подобного не произойдёт. Так что она невольно проникается уважением к Скару, и старается играть на нервах чуть реже, чем появляется соблазн. Большинство поджигателей относятся к ней настороженно-нейтрально, некоторые — с интересом, некоторые — с холодной, подчёркнутой отстранённостью. Джинкс, конечно, догадывается о причинах отношения последних, но прямо ей никто ничего не говорит, а она не спрашивает. Ещё она не нравится Агате, девчонке, сохнущей по Экко, но там всё понятно: невзаимная любовь, и Джинкс уж точно ни при чём. Кое-кто просто дальше своего носа не видит. Или не хочет видеть. Второе вероятнее, потому что Экко на самом деле достаточно проницательный парень. Может, ему вообще в романтическом плане никто не нужен. Так бывает. Она вспоминает его взгляды. Украдкой и прямо. Что-то в них есть, но Джинкс охарактеризовать не может. Что-то… приятное. Ей нравится, как он смотрит. Возможно, она смотрит на него точно так же. Как? Она смахивает вопрос в сторону. Слишком сложно и не к месту. И если кто-то спросит, Джинкс, конечно, честно не ответит, но любимым временем суток теперь является ночь. Потому что приходит Экко, и они разговаривают. Он и днём, конечно, часто рядом, и в беседах нет недостатка, но тогда всё о делах. А ночью — обо всём, как будто настаёт по-настоящему их время. Джинкс рассказывает ему о том, что Вандера мерцание превратило в яростного зверя (но он всё равно узнал её и Вай! узнал!). О Механическом Вестнике, о котором теперь ходят тревожные слухи (но он не был плохим, исцелял людей, искренне хотел помочь, а потом что-то произошло…). В одну из ночей они всё-таки остаются ночевать в убежище. Джинкс смотрит на палатку, игрушки, рисунки… Что-то из этого она заберёт с собой, ей нужна память об Ише, но пока упрямо оставляет всё, как есть. Точно так же, как тянет с созданием мемориала. Часть её почему-то всё никак не признает, что ничего уже не вернуть. Экко, тоже цепляется взглядом за воспоминания, ему не принадлежащие, за палатку-игрушки-рисунки, но вопросов не задаёт. Джинкс ловит себя на мысли: он бы понравился Ише, очень. Экко добрый, любит детей, с ним интересно. Она бы тоже ему понравилась, так что Джинкс решает их познакомить хотя бы так, как ещё возможно. На словах. — Её имя — Иша, — говорит она Экко, привычно лежащему на полу рядом с ней, слова льются неожиданно легко. — Точнее не так. Я не знаю её настоящего имени, но Иша ей нравилось, она выбрала его сама, значит, оно тоже настоящее? Я думаю, да. Я просто перечисляла все имена, которые приходили на ум, и на Ише она закивала. Может, я действительно угадала, но, мне кажется, что всё-таки нет. Она не разговаривала, совсем. Так что я ничего не знаю о её прошлом. Отбила от подонков, которые её преследовали, сказала ей найти… хоть кого-то, кто сможет о ней позаботиться. А она прицепилась ко мне пиявкой — не оторвать. Я упряма, а Иша меня превзошла. Представить трудно, но факт. В общем, я подумала, — абсолютно зря! — что она может остаться. Ей ведь некуда податься. А я… Не то чтобы мне было, что ей предложить… Но мы неплохо ладили, на самом деле. Очень даже хорошо. Она… смешная, искренняя, умная и очень-очень храбрая. Я думала, что смогу её защитить, но это она меня защищала… Джинкс замолкает. С трудом проглатывает вставший в горле ком. Экко легко касается её пальцев своими в знак молчаливой поддержки. Его тепло успокаивает. Заземляет. И Джинкс находит в себе силы сказать: — Я поэтому её и потеряла. Оно того не стоило, я того не стоила… Но ты был прав, когда отговорил меня от самоубийства: я бы сделала её жертву и вовсе бессмысленной. Так что, — она дёргает плечом, — буду надеяться, у нас всё получится. — У нас получится. — И, Экко, не вздумай меня спасать. Что бы в бою ни происходило, позаботься о себе, о поджигателях, о ком угодно, но не обо мне. Пообещай. — Нет. — Обещай! — Я не даю обещаний, которые не собираюсь выполнять, так что не проси. — Тебе же хуже, — зло цедит она, сжимая руку в кулак: аж зудит от желания хорошенько стукнуть его. — Ты боишься меня потерять? — Что? Нет! — Ты не потеряешь. Это обещание я постараюсь выполнить. Она замирает. Смотрит на него во все глаза, пытаясь запечатлеть момент, чтобы сохранить. Как будто это поможет. — Да, ты уж постарайся. Следующей ночью он рисует для неё карандашом портреты её близких из другой реальности. Джинкс с жадным интересом рассматривает лица повзрослевших братьев. Издаёт смешок: — Усы Майло такие смешные. Ну и ну. «Что ты имеешь против моих усов?» — шипит тень в углу, но Джинкс взмахивает рукой, требуя не перебивать. — Наверное, к ним надо просто привыкнуть. А Клаггор… Ещё больше стал похож на Вандера. Как думаешь?.. — она смотрит на Экко с немым вопросом. — Да, похож. Но ничего не могу сказать: всё ещё тайна, покрытая мраком. Клаггор отца не знал. Его растила мать, а потом она погибла, как и многие, на мосту от рук миротворцев. Раньше Джинкс не задавалась подобными вопросами, слишком была мала, но сейчас, глядя на его повзрослевшее, вытянувшееся, но всё ещё округлое лицо, светлые глаза, крупный нос, широкий разворот плечей, ловит себя на мысли, что хотела бы спросить Вандера, случайность ли такое сходство? Любой ответ ничего, в общем-то, не меняет: Клаггор был и остаётся ей братом. Мёртвым в этой реальности. Вот бы заснуть — и проснуться в другой, но ей не может повезти, как Экко. — Я по ним очень скучаю, — говорит Джинкс, роясь на полке в поисках того, чем можно прикрепить рисунки к стене. — Я тоже. «Но мы ведь с тобой, — снова отзывается Майло. — Всегда». — Не так, — горько отвечает Джинкс. — Совсем не так, как мне бы этого хотелось. — В смысле? — удивляется Экко. — Это я не тебе. Брови Экко съезжаются на переносице. — Кому тогда? — Майло. У него рот не закрывается. Как и всегда. — А. Ага. Он цепенеет, Джинкс внезапно тоже словно к полу примерзает. Становится неловко. И за себя, и за своих призраков. Хотя какая разница? Джинкс сумасшедшая, все это знают. Даже она сама. Майло смеётся. Не злорадно, ему просто весело. В отличие от неё. Экко отмирает первым: — Но знаешь, при попытке флиртовать с понравившейся девчонкой, он засунул язык в жопу и только усиленно потел. Майло пристыженно затыкается. Джинкс оттаивает и усмехается: — Я не сомневалась. Они вешают портреты Клаггора и Майло на стену над кроватью. Через день к ним добавляются Силко и Вандер. Они нарисованы вполоборота так, что мягко смотрят друг на друга, когда она крепит их к стене рядом. Джинкс отходит на несколько шагов, чтобы лучше рассмотреть. Она совершенно не помнит взгляды, которыми они обменивались, еще когда были друзьями. Но, наверное, именно так они и смотрели. Тепло. Почти трепетно. А потом огонь, кровь и порох на мосту — и много, очень много судеб вдребезги. Их тоже. Джинкс обхватывает себя руками. Хорошо, что где-то для Вандера и Силко всё иначе. Плохо, что здесь для них исправить ничего нельзя. Она оглядывается на Экко: он убирает карандаши и бумагу со стола. Сердце щемит. Зато они… Они что-то исправляют, так ведь? Вместе. Этой ночью Экко засыпает первым. Она не будит его, осторожно подсовывает под голову подушку и укрывает одеялом. Сама забирается всё-таки в кровать, к нарисованным родным поближе. Спать непривычно мягко, но сон приходит почти сразу. Впервые за долгое время снится что-то хорошее, но она не запоминает, что, только просыпается с теплотой в груди. Непривычно. Днём она модернизирует протез Севики и рисует чертежи своей новой пушки. Должно получиться стильно и убойно, как раз то, что нужно. Правило «никакого оружия на базе» на нее больше не действует, так как собирать супер-пушку больше негде, кроме как в супер-технологичной мастерской Экко. Сам он крутится рядом, занимаясь сборкой светошумовых гранат, иногда засовывает нос в чертежи и даёт дельные и не очень советы. Проходит несколько дней, и Носорог, так зовут её новенький миниган, собран и блистает. Само совершенство. Джинкс решает: «новая пушка — новая я», и наконец избавляется от раздражающих волос, снимает почти всю длину, только чёлку оставляя прежней, и несколько прядей слева и сзади ради асимметрии. Она выравнивает получившийся колкий ёжик долго и нервно. Выбирает в чёлке две широкие пряди и красит одну в фиолетовый, другую в зелёный. Из зеркала на неё, конечно, не смотрит новое лицо, но перемены ей нравятся. Перемены внутри, она лишь пытается дать им выход и снаружи тоже. Экко удивлённо приподнимает брови, когда видит впервые её с новой стрижкой. — Вау. — Мне идёт? — спрашивает она и строит ему глазки, неосознанно напрашиваясь на комплимент. — Конечно, — Экко легко улыбается. — Мне кажется, тебе что угодно будет идти. И оттого, как тепло звучит его голос, как мягко он на неё смотрит, — как на кого-то особенного, как будто она заслуживает, чтобы на неё так смотрели? — сердце несётся вскачь и кровь приливает к щекам. Она отмахивается, пытается сбросить странное наваждение. — Скажешь тоже. — Я не вру. Глупый мальчик-спаситель. И она сейчас тоже очень-очень глупая. Потому что хочет ему нравиться, хочет, чтобы он смотрел на неё, как ни на кого другого, хочет быть просто девушкой для просто парня. Но она всё ещё проклятие? Наверное, да. Скорее всего, да. Оно столько лет никуда не девается, почему должно деться куда-то сейчас? А значит, нельзя быть глупыми, ни ему, ни ей, так что Джинкс себе запрещает. Она отворачивается и уходит. К вечеру находит тихое и красивое место для мемориала Ише на окраине Зауна: возвышенность с небольшой лужайкой с густой травой и молоденькой яблоней в центре. Джинкс всё ещё не готова, но хотя бы может уже это сделать, поэтому ночью она разрисовывает каску, превращая в точно такую же, как носила Иша. Экко долго поглядывает на неё, прежде чем спросить: — Почему мне кажется, что я тебя чем-то задел? — Не льсти себе. Меня не так-то просто задеть. Виснет тишина. Долгая и неприятная. Джинкс набирает в грудь воздуха и выталкивает из себя: — Наверное, тебе стоит знать заранее: после битвы — если останемся живы — наши пути сразу разойдутся. — Вот как… — говорит он упавшим голосом. — Есть планы? — Я не обязана в них посвящать. Экко хмурится. — Как хочешь. Дело твоё. Он явно обижен и больше не пытается заговорить, но не уходит, пока она не засыпает, как будто догадывается, что его присутствие важно, несмотря ни на что. На утро снова появляются подушка и одеяло. Скоро всё закончится, так или иначе. Джинкс чувствует горечь, которую не может заставить себя проглотить. Скоро она будет засыпать одна, если вообще придётся. Экко помогает с мемориалом для Иши, устанавливает небольшой гладкий камень, на котором Джинкс высекает её имя. Рядом она кладёт каску. Экко отходит, давая им побыть наедине. — Ты — мой герой, — говорит Джинкс, — и я очень постараюсь стать твоим. Прости, что не смогла тебя защитить. *** В последнюю ночь заснуть не получается ни у неё, ни у Экко. Внутри вибрирует тревога. Но тело не подводит, руки уверенно бинтуют туловище вокруг груди так, как это часто делала Вай. К получившейся повязке Джинкс крепит яркий капюшон застёжками в виде песочных часов. У поджигателей полно таких штук, так что она берёт несколько себе. Джинкс — не одна из них, но она с ними, так что их символика на ней имеет смысл. Как и то, что они делают. Вместе. «Мы или умрём, или наконец изменим всё». Джинкс бинтует руки. Думает о Вай. Та наверняка торчит в Пилтовере рядом со своей зазнобой, а значит, окажется в центре событий. Паршиво. Джинкс не боится смерти, но ей всё ещё есть кого терять. Перед глазами начинают плясать цветные искры. «Сосредоточься, иначе будешь бесполезной», — просит она себя и медленно, прерывисто выдыхает. «Ты сможешь», — говорит тёмный силуэт Вандера за её спиной. «Ну, конечно, она сможет. Я, в отличие от тебя, сумел раскрыть её потенциал», — сварливо заявляет Силко, стоящий рядом с ним. — Эй, прекратите ругаться хотя бы сейчас, — просит Джинкс, оборачиваясь, и тени исчезают. Она сделает всё возможное. И невозможное тоже. Должна же она хоть раз в своей жизни суметь что-то исправить? Должна. Обязана — и никак иначе. — Ты что-то говорила? — отзывается Экко из соседней комнаты. — Я готова. — Я тоже. Он появляется в дверном проёме. На нём короткий серо-зелёный топ и штаны с низкой посадкой, так что взгляд Джинкс сам собой прилипает к впечатляющим рельефам его пресса. Экко прекрасно сложен, она знает это и так, но видеть всё больше тому обнажённых подтверждений — приятно. — Ого. Решил стать самым горячим на поле боя? — Кто бы говорил, — отзывается Экко, и его глаза блестят, когда он смотрит на неё. Щёки снова начинают гореть. Джинкс отводит взгляд и с раздражением обувается в берцы. Вот как он это делает? Заражает её своей глупостью! Или они заражают друг друга? Неважно. Надо всё-таки на него меньше пялиться. Но она всё равно пялится, и даже находит себе оправдание: через несколько часов они оба могут умереть, возможно, страшно и мучительно. Стоит ли лишать себя маленького, невинного — ну, почти — удовольствия? Определённо нет. Экко предупреждает Скара, который тоже не спит, и они вдвоём покидают базу за несколько часов до рассвета, прихватив оружие. К её убежищу добираются на ховербордах. Они снова проверяют исправность всего корабля, обсуждают действия в воздухе. Джинкс подкинет Экко и поджигателей, они рассредоточатся, она же останется на борту. Сможет рулить одной рукой между очередями Носорога. И постарается найти в суматохе боя сестру и её драгоценную пилтошку, по-любому придётся их прикрывать. Медленно наступает рассвет. Тишина кажется громкой, как ни абсурдно. Поэтому Джинкс запускает музыкальную пластинку на граммофоне и предлагает Экко: — Давай здесь всё раскрасим. Он кивает. Они берутся за кисточки и банки с краской, и приступают. Она выводит на воздушном шаре длинные кроличьи уши, Экко облетает лопасти и рисует на одних клубы дыма, точно такие, как её татуировки; а на других зелёные песочные часы и светлячков. Джинкс нравится, как смотрится их символика вместе. Как будто так и должно быть. «Именно так и должно быть», — думает Джинкс и становится легко, словно тяжёлое предчувствие грядущего хоть и не отступает, но временно уходит в невесомость. Она и Экко с энтузиазмом разрисовывают ограждение на площадке — кресты, закорючки, рожицы, что угодно — пока не сталкиваются локтями. Оба вздрагивают. — Нарисуешь что-нибудь на мне? — просит Экко, встречаясь с ней взглядами. — Только если ты нарисуешь что-нибудь на мне. Тело — лучший холст. Она думала об этом когда-то, набивая татуировки, думает и сейчас, окидывая взглядом Экко и макая кисть в розовую краску. Он делает точно так же, словно зеркалит её движения — и вот уже по розовому кресту у него и у неё на груди. Как знак, как что-то общее между ними, как принадлежность друг другу. О, она хочет, хочет сделать его своим. И чтобы он сделал её своей. Это открытие не пугает, потому что все тяжести, все тревоги по-прежнему парят в невесомости. Обрушатся после, прямо на голову, но не сейчас. А пока она здесь, с ним, снова живёт по-настоящему, а не просто функционирует. Дышит полной грудью — надышаться не может. Касается кистью — а хочет руками, губами, собою. Желание отзывается щекоткой в животе, покалыванием в кончиках пальцев. Она тоскует по нему, нуждается в нём, сейчас особенно остро, хотя он рядом. Чувствует ли он тоже самое? Ей кажется, что да. Как будто то, что происходит, действительно на двоих, напополам. Они вертят друг друга. Водят торопливо кистями по коже и одежде. Экко более осмысленно: она угадывает звезду на пояснице, корону и часы на руке. Сама рисует хаотично, больше помечая, чем вкладывая смысл. «Мой. Мой. Только мой. А я твоя». Просто парень. Просто девушка. Как будто нет ни прошлого, ни будущего. Есть только они. Вот бы так и остаться. Нельзя. Экко отступает первым, бросает кисть в банку с краской. У Джинкс бешенно сердце грохочет в груди. Её всё ещё лихорадит. — Подожди, — она снова сокращает между ними дистанцию, и мажет розовой краской по серебристой гильзе в его волосах. — Последний штрих. — Тебе тоже кое-чего не хватает. Джинкс хмыкает, когда Экко окунает подушечки больших пальцев в розовую краску. Он выпрямляется, бережно берёт её лицо в ладони и мягко проводит пальцами по щекам, рисуя линии: по одной справа и слева. Как в детстве. Джинкс выдыхает сквозь приоткрытые губы, поднимает на него взгляд. Солнечный свет падает ему на лицо, отражается золотыми искрами в глазах. Невозможно красиво. Джинкс думает, что если Экко прямо сейчас не поцелует, то она умрёт от разочарования. Он всё ещё её спаситель, потому что, не выпуская её лица из ладоней, наклоняется и мягко целует. Она кладёт руку ему на бок, прижимается грудью к груди, ловит его губы своими, внутри взрывается салютами. «Ты только не умирай, ладно? — мысленно просит Джинкс, когда они отлипают — абсолютно буквально из-за свежей краски на одежде — от друг друга. — И, может быть, я постараюсь не умереть тоже». В ней зреет осознание: если они оба останутся живы, она захочет к нему вернуться. Чтобы узнать с ним, какие ещё бывают поцелуи. Чтобы показать, что с ней вовсе не нужно, как с хрустальной. Чтобы дать самой себе шанс, как он просил. Но это если получится. *** Не получается. Вай расстроится. Мальчик-спаситель тоже. Но выбора нет. Металл со скрежетом гнётся, ещё немного — и рухнет под их общим весом. Джинкс не позволит Вай упасть вместе с ней и Вандером: та и так достаточно настрадалась из-за неё, пора положить этому конец. — Я всегда буду с тобой, сестра. Джинкс выбивает пальцами хэкстек из перчатки, стальные пальцы мгновенно разжимаются, выпуская её руку. Отчаянный крик Вай тонет в свисте ветра. Падение быстрое, слишком быстрое. Сердце сжимает безотчётный страх, в уголках глаз проступают слёзы. Совсем скоро всё закончится. Джинкс чувствует одиночество, но она вовсе не одна. Поворачивается к Вандеру, кладёт ладони на поросшее шерстью лицо. Он мог бы сломать её, как куклу, сжав когтистые пальцы вокруг талии сильнее, но по какой-то причине до сих пор не делает этого. Она смотрит в его нечеловеческие глаза, и вспоминает, каким он был. Безопасным. Уютным. Родным. Его объятия укрывали от любых невзгод. Джинкс расслабляется. Ей больше не страшно. Наверное, смерть похожа на бесконечный сон. «Уложи меня спать, папа, в последний раз», — с нежностью думает она и прикрывает глаза. Но Вандер вздрагивает, как при резком пробуждении, и вдруг швыряет её. Джинкс ничего не понимает: летит уже не вниз, а в сторону. Перед глазами — всё серое, мутное из-за слёз, она приземляется на твёрдую поверхность, ударяется спиной и затылком, скользит по инерции в неизвестность, обдирая кожу. От взрыва закладывает уши. Сознание гаснет. Для неё всё могло закончиться, но ничего не заканчивается.