Часть 1

«— Вы готовили его как свинью на убой»! «—Только не говори мне, что ты привязался к мальчику, Северус»,— сказал Дамблдор своим мягким голосом. Не Гарри. Не Поттер. Хорошо хоть, не мальчишка. Вот кем он был для Дамблдора. Просто винтиком в его схеме, пешкой на доске... Ну, может не пешкой, а конем, но суть-то от этого не меняется, верно? Для Гарри Поттера Альбус Дамблдор был тем, на кого хотелось равняться, какой-то важной фигурой, хоть и встречались они не так часто. Но своё место в сердце Гарри директор точно занял и он искренне скорбел о его смерти. Думал даже проклясть Снейпа... Для Дамблдора же Гарри Поттер был, оказывается, все лишь частью плана. Какой-то статуэткой с каминной полки, которую не страшно выбросить, когда подойдет срок. Альбус Дамблдор вообще оказался не таким уж добродушным старичком: Гарри видел его холодным и даже жестоким по отношению к Снейпу. Человек не может быть исключительно хорошим, это ясно. Но почему-то это его «мальчик» ранило сильнее, чем смерть Фреда, Люпина и Тонкс. Гарри вынырнул из Омута Памяти и рухнул в мягкий пестрый ковер. Ну, он ведь хотел правды. Вот его правда. Вот его участь. Крестраж Темного Лорда, ну надо же! А ведь Гарри вообразил, что действительно героически сразит его на дуэли, будет сложно, конечно, но он сможет... Оказалось, что ему готовили роль пушечного мяса. Ну, это, логично. Ведь что он, шестикурсник без диплома может противопоставить Волдеморту? Величайшему магу столетия, который, наверняка не просто так получил это прозвище. Гарри поднялся с пола. Решение было принято. Хотя какое «решение» и какое «принято», если это, по сути, и было его единственной функцией? Он расправил плечи и вышел из кабинета, лестница любезно спустила его вниз; Гарри не проронил ни слезинки, хотя внутри что-то горело и обрывалось... Наверное, его доверие к людям. А, может быть, сердце пошаливало, у него частенько такое бывало... Гарри скупо попрощался с Роном и Гермионой. Подруга смотрела с жалостью, конечно, обо всем догадавшись, а может, она поняла все и раньше, с ее-то мозгами... Гарри воспринимал все как-то поверхностно, плоско, полностью отдавшись цели. Дальнейший путь он преодолевал чисто механически, не заботясь о ветках и кочках — что ему пара ссадин, если он умрет? Идя на смерть, Гарри не надеялся ни на что. Нет, правда, совершенно ни на что. Его мозг с болезненной четкостью фиксировался на происходящем и Гарри вдруг понял, что Запретный Лес невероятно красивый. И зеленый, как в июле, хотя вне его деревья только-только выращивали почки. Кроны шелестели умиротворяюще, но Гарри не позволил себе заслушаться, остановиться... Иначе весь его жертвенный запал спадет и он точно убежит, наплевав на Темных Лордов и Пожирателей. Гарри с удивлением нащупал в кармане что-то гладкое и холодное — снич. Как он оказался в кармане куртки, Гарри уже и не помнил... Впрочем, он не помнил многое, память превратилась в настоящее решето. Может, и сунул как-то в куртку, когда он в последний раз менял вещи? Чистил — и то хорошо: чистоплотность, вбитая тяжелой тетушкиной рукой, была на уровне рефлексов. Гарри хорошо помнил надпись, выгравированную косым тонким почерком «Я открываюсь под конец». Как в трансе он коснулся губами снича. Мячик ожил, вяло трепыхнулся и щелкнул, раскрываясь. Внутри был камень. Мелкий, грубый, как будто поднятый с пыльной дороги. Ах, ну конечно. Как это мило. Утешительный приз, мол, Гарри, все не так и плохо. Интересно, как давно Дамблдор знал? Как давно планировал? На втором курсе, когда бормотал что-то о «передачи части сил»? Или, может, еще когда подбросил младенца с воспаленным лбом на порог магглов? Ведь от Авады ничего не остаётся — ни шрамов, ни души. На многое Гарри не надеялся, потому что прочитал ту жуткую сказку о Дарах Смерти. Как вообще этим пользоваться? А может это для него, Гарри? Способ выжить? На мгновение в Гарри трепыхнулась надежда, но он тут же ее задавил. И что он должен делать — проглотить его? Как-то это даже для него через чур. Если от Воландеморта он ожидал безболезненной Авады, то как поведет себя Дар Смерти, оказавшись в его желудке, Гарри не знает. Прожжет в нем дыру, как запущенная язва? Мучительно его убьет? Гарри взорвется? Попадет в рабство к Смерти? С его-то удачей... В конце концов, Гарри нерешительно выковырнул камень из вместилища и трижды повернул на ладони. И вскинул брови, увидев призраков. Папа, мама, Сириус и Ремус ему улыбались и кивали головой, как бы одобряя его решение. Ну да, конечно, мать, которая закрыла ребенка своим телом, очень обрадуется, если этот ребенок добровольно пойдёт на смерть, мелькнуло в сознании. И это его приободрило. Несмотря на дружелюбный вид, от призраков веяло холодом. Они не были жемчужно-белыми, как хогвартские привидения — сияли каким-то жутким зеленым светом, да и... Гарри не сразу это заметил. Ремус был залит кровью с ног до головы, а грудная клетка у него была распорота. Гарри этого видеть не хотел, как не хотел видеть и потрепанную одежду на Сириусе, треснувшие очки Джеймса Поттера, осколки которых вонзились ему в лицо, и всклокоченные, заляпанные чем-то волосы Лили Поттер. Кажется, мертвецы явились к нему прямо с момента смерти. Это пугало. Но еще больше Гарри пугали их неестественные улыбки и застывшие позы — как будто они ожившие колдографии. Но всё-таки один несомненный плюс от них был: призраки здорово освещали пространство и Гарри почти не спотыкался. Идти было, кажется, еще долго: Темный Лорд не прислал ему карту с крестиком «я тут» и даже не осветил по периметру полянку. Поэтому Гарри решился: — А умирать... Больно? Лили покачала головой. — Нет, милый, как будто комарик укусил. Гарри незаметно выдохнул. Он боялся Смерти. Боялся боли от Авады. (И эти слова были слабым утешением, на самом деле, потому что Лили пережила роды, процесс намного более болезненный, но всё-таки). Хотя и не было никакой гарантии, что Воландеморт прям сразу Гарри и убьет. Помнится, на кладбище, он держал Поттера под Круцио, пока не надоело, а потом гонял как дичь... Но парень надеялся, что нетерпение и вспыльчивость поторопят Темного Лорда. Ведь сколько Гарри от него уже уходил? Да, так и вышло. Призраки, к счастью, не следовали за ним хвостом, растворившись где-то в пространстве и на полянку Гарри вышел промерзший и успокоившийся. Сейчас его больше волновали ледяные руки и колючий ветер, продувавший куртку, а не скорая смерть. Воландеморт, увидев его, почти что заорал от облегчения и без лишних слов запустил Аваду. *** Он оказался в каком-то белом бесконечном пространстве, пустом и тихом. Яркий холодный свет освещал все вокруг, но не бил в глаза. Гарри с недоумением посмотрел на свои руки. Да, они у него были. Мозолистые, грубоватые и даже уродливый рубец на левой ладони «я не должен лгать» —и тот на месте. Он вздохнул и лег прямо на пол. Его не смущала ни собственная нагота, ни собственная уязвимость — не было тут никого, чего бояться-то? А год в палатке отбил у него всякое стеснение и брезгливость. Не до того было, когда по ночам мороз шарахал такой, что никакие согревающие чапы не справлялись. Вот и спали они все вместе, тестно прижимаясь друг к другу в попытке согреться. И голышом друг друга видели, да... Ну, Гарри воспринимал друзей как друзей и вид их тел не пробуждал ничего, кроме жалости. М-да, вот тебе и Смерть. Впрочем, Гарри Джеймс Поттер давно уже понял, что если что-то идет не так — то именно с ним. Вот какая была вероятность, что у сироты-оборванца появятся какие-то магические силы? Да никакой, на самом деле. Это потом он понял, что герой и что родители его были людьми приличными, а не каким-то забулдыгами. И что у тетки он оказался не просто так — его прятали, ведь «сторонники Волдеморта тебя ищут, Гарри-и» и «материнская защита, ну ты понимаешь, мой мальчик». И конечно, именно поэтому все детство великий Гарри Поттер провел как домой эльф. Если бы Гарри вырос в магическом мире с самого детства, ну или хотя бы потрудился задуматься, то понял бы, что в самой безопасной магической школе уж точно не прячут философские камни, тайные комнаты, не выдают маховики времени тринадцатилетним девочкам, какими умными они на были. Да и все остальное было каким угодно, но не безопасным. Ну кто в здравом уме допустит четырнадцатилетнего мальчика, будь он хоть трижды героем, участвовать в Турнире Трех Волшебников, где участники дохли как мухи? На первом туре Гарри чуть не сожрал дракон, на втором Флер почти утопили гриндиллоу, на третьем — Крам пострадал от Империо, а потом его, о Мерлин, утащили соплохвосты. Седрик так вообще умер, а над Гарри вдоволь поиздевался темный лорд. Ну и что, кто-то вообще помнил про этот турнир через год? Где вечная слава? Ну, у Гарри-то этой славы — хоть залейся. Зато до конца обучения хаффлпавцы считали его чем-то средним между убийцей и исчадием ада, и регулярно обливали презрением. А ведь Дамблдор мог пресечь все это своим словом. Все-таки директор школы-участницы и магический опекун, как никак. Вот только опекун из него такой же, как из тетки Мардж — балерина. Он упорно молчал и на четвертом, и на пятом курсе, когда Гарри смешивали с драконьим навозом все, кому не лень. Боялся он его, ну как мило! А вот почему-то Драко Малфоя, который точно собирался его убить, директор не боялся. Малфой у него был «запутавшимся мальчиком», а Гарри, ооо! Последним оплотом надежды. Ну конечно, аврората и министерства ведь не было. А вот тощий недокормленный школьник с двумя десятками заклинаний в запасе — другое дело. И ведь сам Гарри даже не задумывался, что не так. Почему его, первокурсника, второкурсника, третьекурсника... Вечно выкидывают с палочкой наперевес против Воландеморта, василиска, дементоров. Потому что не привык задавать вопросы, не привык просить помощи. Преподаватели, конечно, поспособствовали, да... Но ведь если бы Гарри как положено рос в волшебном мире, то у него были бы и защитники, и нужные знания. Но Гарри вырос у тетки и ничего не знал. И он даже не возмутился, когда понял, что ему, школьнику, нужно будет искать крестражи. И уничтожать. Где? Как? Зачем? Он даже Люпина прогнал, ведь «это только его и Дамблдора дело». Это только много позже, когда они сидели с Гермионой в палатке и грызли последние сухари, сам собой завязался разговор «а что, если»? Вот тогда-то Гарри и подумал, что слишком уж это все... Их как будто вели, закаляли, подсаживали на «приключения». Гермиона, к удивлению Гарри, многое замечала. Намного больше, чем показывала. Но послушно шла за ними, потому что друзей у нее никогда не было, потому что ну это же сам Гарри Поттер, потому что она была всего лишь маленькой девочкой. А когда она поняла что к чему поздно уже было. Да и куда ей, грязнокровке, идти? Гермиона его ни в чем не упрекала и конечно, любила, но как же она устала. И Гарри устал. И... Рон был прав. Он просто напыщенный индюк. И терять ему нечего. А вот Рону есть. И Гермионе. А кто по сироте будет скорбеть? Кучка друзей? Он их любит, конечно, но друзья – это не семья. У них своя жизнь, свои семьи и это нормально. Они должны жить дальше. И вот теперь он мертв. Почему он вообще не растворился в мироздании? Гарри был бы рад такому исходу. Он...устал. О, Мерлин, как же он устал. Вдалеке что-то зашевелилось. Кто-то шел. К нему. Ну не может же это быть Дамблдор?! ... Это был Дамблдор. Старый профессор бодро затряс его за руки, его глаза за очками-половинками радостно блестели. — О, Гарри, ты такой молодец! Такой храбрый молодой мужчина! — восторженно говорил директор. Гарри подумал, что если это вся благодарность, то понятно, почему Снейп ходил таким хмурым. Ведь вряд ли он за шпионаж и варку сложных зелий для директорской сухой руки получал нечто большее. — Давай же присядем, дорогой мой! Они присели в два мягких кресла. Между ними возник прозрачный чайный столик с дымящимися чашками. А вот под столиком... Нечто уродливое, костлявое, окровавленное, похожее на младенца. (Кажется, он не сможет больше нормально смотреть на младенцев). Существо подвывало и пыталось куда-то уползти. — Это... — Крестраж, да, — спокойно сказал Дамблдор, — вряд ли ему можно помочь. Как будто Гарри собирался! Напомогался уже. Гарри внимательно посмотрел на крестраж, который жил с ним семнадцать лет и не чувствовал...ничего. Ни брезгливости, ни ненависти. Да он и к Воландеморту не чувствовал уже ничего. Выгорел. Ему постоянно твердили: «ты должен, Гарри, это ведь тот-самый»...Ну, Гарри и делал то, что должен, он ведь привык. А по факту, если бы эту ненависть в нем заботливо не растили, он бы, может, и не сидел здесь. Договорился бы о нейтралитете, спокойно выучился и тихо проклинал этого Лорда... Дамблдор, видимо, воспринял его молчание, как какой-то знак и начал говорить. Говорил он... О многом. Гарри, на самом деле, не было интересно почему он здесь, как он выжил и кого слушается Бузинная палочка. И его оправдания, и рассказ директора о прошлом. Гарри не было грустно, жалко, он не злился. Он просто устал. Устал оправдывать, прощать, понимать, замещать. И от возни этой всей устал. Умер уже. Когда Дамблдор замолчал, а существо все еще выло, до Гарри медленно (а может быть и нет, времени тут явно не существовало) дошло. — Я что, должен вернуться? — Как хочешь. — У меня есть выбор? — изумился Гарри. — Конечно, — улыбнулся Дамблдор, — для каждого это место представляется по своему: вокзал, аэропорт, аппарационная площадка, шоссе...Ты можешь пойти дальше. — И что представляете Вы, профессор? — полюбопытствовал Гарри. — Я? Ох...Я вижу это прелюбопытное место неким вокзалом, скажем... Кингсс-Кросс. Только чище и светлее, — добродушно улыбнулся Дамблдор. — И Вы сядете на поезд? — Когда он придет, да. Да, я сяду на него. — И куда он Вас повезет? — Вперед, — просто сказал Дамблдор. Гарри отпил чая. Чай оказался очень вкусным: с травами и медом, он великолепно согревал. Ему не хотелось давать ответ вот так сразу. Дамблдор его не торопил, разглядывал увлеченно окружающее пространство. Возможно, если бы он сразу увидел крестраж и Дамблдора, сразу увлекся в разговор, то решение было бы уже принято. И скакал бы он сейчас с Воландемортом по лесу, перекидываясь заклинаниями. Но он успел упорядочить мысли, подумать и понял... Что, вообще-то, ему положен покой. Что все, что от него требовалось, он выполнил. И что никому он ничего не должен. Конечно, жаль было оставлять Рона и Гермиону, да и Джинни... Но ведь они знали, что Гарри умрет. И, наверное, очень удивятся, если он воскреснет. Гарри решительно не представлял, что ему дальше делать со своей девушкой. Что такое — нормальные отношения? Без риска получить Аваду из-за угла, без нависшей над головой смерти, без слёз и долгих разлук... Нет, Гарри не знал. Не знал он как быть хорошим родителем, потому что у него самого такого примера никогда не было. Что такое любовь? Романтика? Семейное тепло? Сможет ли он стать для Джинни хорошим мужем или она в нем разочаруется, отвернётся, как все? Гарри покачал головой. А будущее? Куда ему идти? Что делать со своей жизнью? Неприятное осознание поразило Гарри. Будет ли вообще у него жизнь? Как волшебники примут, что он пережил уже вторую Аваду? Дамблдор, конечно, умный, но и в Отделе Тайн работают не дураки. Если они поймут, что Избранный — Повелитель Смерти... Гарри вздрогнул, от пришедших в голову картинок. Ну нет, лабораторной мышью он точно не будет! — Я вижу, ты принял решение, Гарри, — вкрадчиво сказал Дамблдор. Гарри кивнул и поднял на него глаза. Удивительно, но сейчас, под ярким и ровным светом, Альбус Дамблдор казался... Обыкновенным стариком. Усталым, морщинистым, одиноким. — Да, — сказал Гарри, — я подумал, профессор, что не всем понравится, когда я во второй раз переживу Аваду. Это ведь неестественно и... очень любопытно. Дамблдор побледнел. — Что, если кто-то, как и вы когда-то захочет изучить интересный феномен... Вы ведь смирились, переросли глупое увлечение Дарами Смерти, но едва только увидели даже не след — крохотный намек! — забрали изучить мантию-невидимку... — Гарри... — Конечно, — продолжил Гарри, — вряд ли бы это помогло моим родителям, Воландеморт ведь не идиот, но это был шанс. Реальный шанс. А теперь представьте, что на месте мантии буду я. Даже более интересный экземпляр — переживший аж два смертельных проклятье, с ядом василиска в крови и... — Перестань, — глухо попросил Дамблдор. В глазах у него плескалась печаль, — я действительно глупый старик, ох, мой дорогой, какой же я старый пень! Гарри безразлично пожал плечами. По его мнению, если бы директор понял это до своей смерти — пользы было бы больше. Возможно, все пошло бы совсем другим путем... — Значит, ты уходишь? — Да. И удивительное дело: когда он произнес это вслух, в бесконечном белом тумане появилась серебристая широкая дорога. Она изгибалась, теряясь где-то в далеке и Гарри вдруг ощутил искристое детское любопытство: куда ведет эта дорога? Альбус Дамблдор непривычно озорно хихикнул. — Ох, Гарри, я должно быть совсем утомил тебя своим стариковским брюзжанием... Иди, потомок, желаю удачи. И не бойся возвращаться — поболтаем! — Да, — рассеянно отозвался Гарри, полностью поглощенный серебристыми бликами, — и вам, эта, удачи... И тебе, Том, не будь таким болваном больше...душу там не разрывай, людей не убивай...Ну, если ты переродишься, хотя не дай Мерлин, конечно, но вдруг... И Гарри, плавно поднявшись, шагнул прямо в эту дорогу, которая расстелилась под его ногами. Он сделал шаг, и еще один, и еще... Его тело окутала приятная легкость и тепло. Кажется, он начал видеть что-то в клубах густого тумана и не ощущал и капли страха — наоборот, ему стало так свободно и радостно, как не было, наверное, никогда в жизни. И только когда очертания чайного столика начали таять, до Гарри, наконец, дошло. — Погодите! Какой потомок?! Директор?! В ушах у него зазвенел хрустальный смех. — Иди, Мастер, тебя кое-кто заждался. Внезапно его сжали в крепких и теплых объятьях. — Гарри, ох, сынок, я тебя люблю, но сейчас бы убила! Знаешь что, надо было послать этого старого маразматика на— да отпусти ты, Джей, я правду говорю, ну он что ритуалов больше не знал? Величайший волшебник? Тьфу и растереть этого...! Гарри широко распахнул глаза. Его обнимала мама — теплая, злая и совсем не похожая на ту жуткую куклу, которую он видел в Запретном Лесу. А рядом... — Папа? Сириус? Э, мэм, простите, я не знаю, кто вы... — Я Вальпурга, молодой человек, мать этого, — строгая дама с холодными синими глазами указала на Сириуса, — недостойного во всех отношениях представителя чистокровного рода. Одного его теперь никуда не отпускаю, а то наворотит дел, а мне опять разгребать. — Ну мам, — заканючил Сириус, — не начинай, пожалуйста, мы же все обговорили! — Обговорили! Ах, ну да, обговорили! Пороли мы тебя мало, ой мало! — Вальпурга схватила сына за ухо и потащила куда-то вправо, в сгустки тумана. Но, кажется, ее эти сгустки нисколько не смущали. — Ну ему и достанется! Маман у него — Блэк в худшем появлении. Ох, как они орали друг на друга... — Джейс Поттер покачал головой и перевел теплый взгляд на Гарри. — Привет, сынок, меня зовут Джеймс и я твой папа. Гарри кинулся к отцу, чувствуя то, о чем мечтал всю жизнь: родительское тепло и любовь. — Ты не думай, — прошептал Джеймс ему на ухо, — сейчас мы пообнимаемся, а потом тебя ждет головойка, все-таки мозги, сын, не твоя сильная сторона... А как мы успокоимся, познакомимся с предками и они вообще покоя не дадут, как Бродяге. Гарри закивал, глотая слезы. Да хоть Круциатусы в него пусть пуляют! Главное, что он, кажется, дома. Кажется, он обрел покой. В одном профессор Дамблдор был прав: Смерть — это большое приключение. И его — только началось. Бонус: — А где же Ремус, пап? — Рем? — Джеймс поправил очки точь-в-точь как Гарри, — Выжил он. А что ему сделается? В него Секо кинули, а у оборотня регенерация будь здоров, так что ему это как чих. Он и себя спас, и женушку вытащил, забаррикадировались у себя в домике. Ну, пусть хоть у одного из нас все будет как у людей, правда? — Правда... А, подождите! Значит, те призраки в лесу — не вы? — Ну что ты, малыш, — удивилась Лили, — конечно нет. Воскрешающий камень не призывает призраков. Камень — обычный паразит. Это лишь иллюзии, которые подпитывает сама магия волшебника. Скажи, мы ведь были странными? — Да, странными. И жуткими, — согласился Гарри. — Значит, так со всеми Дарами? — Да. Никто из живых не способен удержать такие артефакты. Бузинная палочка не дает чрезвычайной силы, потому что это буквально палочка из бузины. Мантия – да, невидимка. Но Смерть ей не обмануть. Весь ажиотаж вокруг них — это потому что волшебники любят красивые сказки. — Это что же получается, — медленно сказал Гарри, — Дамблдор старый пень? — Да, — просто ответила мама.