Пустыня под звёздами

      Бескрайняя пустыня лежала, отдыхая от беспощадного дневного зноя, а над ней простиралось безоблачное ночное небо, освещённое миллиардами звёзд далёких галактик. По разливавшейся над землёй тёмной дали, оставляя позади себя длинные линии продуктов горения сжиженного метана, ползли две огромные, похожие на исполинских черепах, конструкции – не верилось, что их создателем может быть человек. Если бы случайные кочевники, оказавшиеся в пустыне ночью, посмотрели на этих гигантов сейчас, то не увидели бы ничего, кроме двух, словно застывших на месте, точек. Но стоило хоть одному кораблю империи спуститься с высоты нескольких километров, как в глазах любого человека, даже закалённого в боях всех войн, что за последние два десятилетия гремели над этими лежавшими под звёздным небом песками, невольно пробегал давно забытый животный страх.       Всё-таки, если забыть про первое впечатление, с черепахами эти обёрнутые в листы металла трёхэтажные дома мало что связывало. Лишь только некоторое: издалека похожая на голову квадратная кабина, которая без усилий могла уместить в себе просторную двухкомнатную квартиру, корпус, как панцирь, скрывающий жизненно-важные органы, четыре опоры, старавшиеся изо всех сил, чтобы удержать тысячетонный груз, когда их владелец покоился на земле, устав от недельного полёта; но сейчас корабли пугливо поджали свои лапы, словно испугавшись, что кто-нибудь оторвёт или сломает их. На этом схожести заканчивались.       Увидеть черепаху, из которой торчат два шестиствольных тридцатисемимиллиметровых орудия противовоздушной обороны, две стамиллиметровые универсальные артиллерийские установки, две ракеты близкой дальности, а иногда – и средней, соты ложных тепловых целей и ещё несколько сотен центнеров вооружения было бы немыслимо. Пламя из двигателей, поднимавших все эти три тысячи тонн металла в воздух, освещало борта кораблей, на которых белой краской, словно серебром, отливала ощерившаяся морда рыси с короной на голове, около двух сотен лет назад пришедшая на смену двуглавому орлу – герб Новороссийской империи, всем своим видом показывающий, что врагам придётся худо. Под ней, на боку того, что летел позади, ровными, как под трафарет, буквами было написано “Тополь”, а ведущий, помимо громкой надписи: “Бывалый”, имел ещё и две пятиконечные звезды – за проявленную воинскую славу.       Если бы корабли умели разговаривать, то второй наверняка поучал бы первого: за то, что промахнулся, за то, что не успел вовремя выстрелить тепловые ловушки и получил ракетой, за то, что слишком уж неровно держал свои двигатели… Но Бывалому с молчаливым уважением прощали бы это ворчание, всё-таки он был настоящим стариком: прошёл две войны, отслужил шесть лет, победил в нескольких сотнях, если не десятках сотен боёв, выстоял шквал тысяч снарядов, провёл в доках не поддающиеся счёту часы. Тополь же первый раз в своей жизни продул двигатели всего год назад, и, несмотря на то, что из любого воздушного сражения просто невозможно было выйти без единой царапины, всё ещё выглядел так, будто был собран вчера.       Только казалось, что и этот юнец, и прошедший огонь старик неспешно ползут по небу, но на самом деле за каждый час они проходили по две сотни километров. Оба были всего-навсего корветами имперского флота: то же, что и пехота для войн тех времён, когда битвы всё ещё шли на земле. Несмотря на то, что тот, кто впервые их увидел, никогда не сказал бы так, но такие корабли были слишком слабыми, чтобы противостоять ударным группам из эсминцев и крейсеров, поэтому ходили только в разведку, ударяя врага там, где он меньше всего ожидал, благодаря своей скорости и лёгкости движений…       Именно для этой задачи капитан Бывалого сейчас держал свою руку на рычаге управления тяги, ожидая, пока на горизонте появятся строения, стоящие по соседству со спящими кораблями противника, поминутно взглядывая то на свет маленьких экранчиков, которыми была усеяна вся бортовая панель, то на покрытое бронелистами стекло кабины, из которого виднелось тёмное ночное небо и освещаемая гигантскими прожекторами земля.       Ни одно, даже самое совершенное существо, не смогло бы выжить без внутренних органов. И для Бывалого мозгом служил Шахов Пётр Фёдорович – капитан, являвшийся таковым с самого рождения тысячетонной машины. Двадцать лет службы во флоте не прошли мимо: Шахов чувствовал своего огромного подчинённого как никто другой, и стоило только одному двигателю прозвучать чуть иначе при форсаже, как исполин садился в доки и проводил там несколько дней – механики действительно находили поломку.       Но корабль живёт не только своим капитаном. Полсотни человек поддерживали биение генераторов, мышление систем радиолокации, крики орудий и дыхание электроники. И все они размещались в трёх тесных жилых блоках в самом сердце корабля.       В одном из таких блоков, а именно в блоке “УО”, что означало “управление орудиями”, в казарме, где царил запах пота, но никогда не появлялся запах сигарет, на двухэтажной койке, полудремая, лежал наводчик-стрелок малого калибра и систем противоракетной обороны, Марков Илья Матвеевич. Он был таким же, как и сам корвет, на котором служил: лицо, покрытое шрамами от осколков, местами обёрнутое седой щетиной, казалось, даже во время сна выражало решительность и готовность к действию. И такое впечатление складывалось не зря.       За пять лет управления орудий Марков прослыл одним из лучших наводчиков: ни одна ракета, которую мог заметить его зоркий глаз, никогда не достигала борта корабля, ни один чужой самолёт не успевал пролететь мимо. Илье Матвеевичу не раз предлагали бросить малые калибры и перейти к чему-нибудь посолиднее, но он лишь скромно пожимал плечами и говорил заученную фразу: “Меня всё устраивает, ребята. Я рад, что вы цените мою работу.”       Отбой – единственное время, когда наводчик мог успокоиться, перестать прислушиваться к постукиваниям, похожим на выстрелы крупнокалиберных пулемётов… И мог подумать о том, кто остался дома, за его спиной – семье. Мать, уже ставшая сухой старушкой, отдавшая обоих сыновей на произвол огромных летающих кораблей, жена, всегда ждущая из боя, и дочка двенадцати лет, видевшая своего отца обрывками последние несколько месяцев. Безусловно, сердце Маркова болело, вспоминая его “женский батальон”, как он сам любил говорить, но в жизни наводчика не оставалось места для грусти: не положено. Его дело было правое: он знал, что защищает тех, кто ему дорог, и всегда жил с мыслью: “Кто, если не я?”       Да и все боевые товарищи успели сталь Илье Матвеевичу как семья. Боевой расчёт его тридцатисемимиллиметровки состоял из троих: Артёма Белёскина, механика-заряжающего, самого Маркова и Искандера Бейбитова, наводчика-наблюдателя. Правда, последний был здесь не всегда: его место раньше занимал Иван Земельцев, близкий друг поседевшего стрелка. Но война напомнила, что действительно является войной: шесть или семь месяцев назад неприятельский снаряд с радиовзрывателем, случайно не достигнувший своей цели в виде топливных баков и разлетевшийся на осколки рядом с кабиной орудия, испещрил Ивана кусочками металла, не задев Белёскина, полезшего в тот момент проверить автомат заряжания, но царапнув лицо и перебив левую руку Маркову. Илья Матвеевич отнёсся к ранам с безразличием: какое дело до бегущей из раны крови? Её можно перебинтовать. Но никогда не перебинтуешь воспоминание об управлении орудием, когда в нескольких шагах от тебя сидит мёртвое тело твоего друга.       Но место наблюдателя не могло оставаться пустым. Искандер был ещё совсем юнцом, но его смуглое лицо, на котором даже не было щетины, выдавало в нём истинного потомка коренных кочевников: его сердце качало по артериям горячую кровь, вскипающую в пылу любого сражения. На Бывалом он оказался недавно, но уже успел прижиться, войти в большую семью Маркова, стать кем-то вроде сына, которого у стрелка никогда не было.       Если бы можно было перечислить все переживания этого маленького расчёта из трёх человек, рассказать всю их историю, то не хватило бы целой книги, а ведь таких расчётов на Бывалом было как минимум четыре. Но не стоило забывать и про других членов экипажа: корабль нёс с собой целые миры, вселенные, которых тут было больше пятидесяти, и некоторые из них спали, дожидаясь боевой тревоги, которая обязана была случиться через четыре часа, пока корвет с двумя звёздами на боку летел в бескрайнюю тёмную даль. Но каждого механика, артиллериста, радиста, инженера объединяло одно. Хотели ли они воевать? Нет. Обязаны ли они были воевать? Да. Почему они воевали? Потому что мятежники захотели устроить переворот, свергнуть царя, как и несколько сотен лет назад, и выбрали для этого самый привычный для человека способ – насилие. Вот и в городе по имени Кушан, куда держали свой путь Бывалый и Тополь, засели те, кто с радостью дал бы залп из двухсотдвадцатимиллиметровых орудий, только увидев на борту морду рыси. И небо, словно предчувствуя скорую битву, громыхнуло, отчего Бывалый встряхнулся. Вот только корабли не могли дрожать от страха, даже несмотря на то, что к ним обращались как к живым существам.       Броню Бывалого разворотило ракетой, чудом, смешанным с молниеносной реакцией капитана, не доставшей до топливного бака.       Завыли сирены, пробуждая спавших членов экипажа, среди которых был и Марков. Он подскочил, быстро надевая сапоги, прощаясь со сном и гложущим чувством голода от постоянной нехватки пайков. Артиллеристы струйками устремились по своим местам, коридоры, каюты, кабины наполнились отзвуками стучавших о металлические подмостки тяжёлых подошв, запищала электроника, завыли двигатели, переходя в форсаж: каждый из них выбрасывал из сопла огромные клубы пламени, которые, казалось, могли сжечь человека до костей за секунды. Марков почувствовал, как пол ушёл из-под его ног: капитан резко опустил корабль, уходя от выстрелов, шедших неизвестно откуда.       Прошло всего двадцать секунд, а Бывалый был в полной боевой готовности. Окинув взглядом Бейбитова и Белёскина, Илья Матвеевич за одно мгновение успел завершить сразу несколько действий: опуститься в кресло наводчика, надеть шлемофон, из которого доносился голос командира батареи ПВО, щёлкнуть тумблером, снизу подписанным как “ПНВ”, посмотреть на экран, видевший глазами его орудия, перекреститься и прошептать: “Храни нас, Всевышний”.       Всё-таки война его изменила. До службы Марков считал себя неверующим.       Сначала наводчик не поверил тому, что показал пузатый ЭЛТ-экран, но в считанные секунды ему пришлось смириться с видом, представшим взору. Ни одного корабля не было рядом, кроме Тополя, орудия которого смотрели на Бывалого, ощетинившись. Это его ракета врезалась в борт старого судна.       На Тополе случился мятеж.       Времени на раздумья не оставалось. “Эр-ка, минус пятьдесят, сорок,” – прозвучало в шлемофоне, заставив Бейбитова рвануть ручку управления внешними биноклями на себя и влево. Это означало только одно: вторая ракета, выпущенная Тополем, сейчас была где-то слева, подбираясь к Бывалому сверху, желая выполнить единственную цель своего существования: вгрызться в тёплый металл.       – Нашёл её! – вскрикнул Искандер, переключая рычажки, пожирая экраны глазами. – Беру в захват!       – Вижу. Вот она, чертовка… – пробормотал Марков, проследовав взглядом по тонкой белой линии, появившейся на бортовой панели и указывавшей на захваченную наблюдателем цель. Илья Матвеевич понимал, что это была последняя ракета, которая летела в их сторону: больше двух корветы не носили. А ещё Марков понимал, почему вдруг решивший стать предателем Тополь не выпустил их одновременно: автоматически сработали бы ЛТЦ, ломая всю внезапность его атаки.       Стрелок наклонил ручку вниз и повернул её влево, взял на упреждение побелевшую от повышенной контрастности ночного зрения “эр-ка” в прицел и сжал свою огрубевшую ладонь. Ночное небо раскрасили красные линии трассеров, ухнули артиллерийские установки, захлебываясь в собственных залпах, а среди них застрекотали пулемёты, которые обычный человек назвал бы, скорее, “пушками”.       Исполины рвали друг на друге броню, пробираясь своими снарядами всё глубже под шкуру, желая достать до внутренностей. С поверхности казалось, словно две звезды на небе перекидываются молниями и искрами, петляя между другими звёздами, молчаливыми свидетелями воздушного боя.       Бывалый пошёл на сближение. “…цель на орудия!” – прозвучало в шлемофоне Маркова.       – Лента – бронебойный-трассирующий! – скомандовал Илья Матвеевич, и Белёскин засуетился вокруг автомата заряжания.       Снаряды зацокали, залезая в орудие, чтобы через несколько секунд отправиться в свободный полёт, метясь в затворный механизм одной из артиллерийских установок, вдруг ставшей вражеской.       “Возгорание. Топливные баки,” – произнесла мужским голосом общая система оповещений. Даже в кабине, где сидели Марков, Белёскин и Бейбитов заморгал тревожный огонёк “ПОЖАР”, но тут же погас – сработала система пожаротушения. Корабль чуть косило: один из двигателей вышел из строя. Опасный манёвр капитана принёс столько же повреждений, сколько и преимущества: Бывалый почти залез под брюхо Тополя, в слепую зону для его основного калибра. Дальномер сказал, что расстояние между корветами составляет примерно двести метров… А затем выключился.       Как и вся электроника в той части корабля, где был расчёт Маркова. Бывалого тряхнуло, и всё экраны уснули. Бронебойный снаряд пробил один из генераторов, но тут же зарычал резервный, и свет вернулся, отчего Бейбитов чуть заметно вздрогнул.       – Мы одни работаем! У второго, походу, боеукладка рванула! Мы теперь одни на дополнительном! – крикнул Белёскин. Его густые брови сосредоточенно нахмурились, пока он выправлял очередную ленту.       – Мать честная… – скорее, с досадой, чем с тревогой, выругался Марков, а Бейбитов нервно оглянулся на него и сжал зубы, выцеливая бреши в броне Тополя.       – Марков, две последние ленты. Чёрт бы побрал этих снабженцев! Ни жратвы, ни патронов! – выкрикнул Белёскин, пытаясь быть громче очередного залпа их корвета.       – Отставить причитания! – скомандовал Илья Матвеевич, заставив Артёма замолчать. Он и сам понимал, что дело – дрянь, что их эскадра из фрегата “Скорый”, “Бывалого”, взбесившегося “Тополя”, танкера “Монах” и крейсера “Диана” задыхалась, словно кончались не пайки со снарядами, а кислород. Но нужно было терпеть. Ведь их дело правое.       Раздался приказ сконцентрировать огонь на двигателях – шесть тридцатисемимиллиметровых стволов посмотрели наверх под чутким руководством Бейбитова и Маркова, начали вращаться и выплюнули из себя тридцать изогнутых кусков легированной стали. Тополь не успел увернуться, один из его двигателей чихнул и отключился, из-за чего юнец огрызнулся, но промазал. Око за око. Сопло за сопло. И если Тополь сбил Бывалому один из маневровых двигателей, то старик попал ему в один из ведущих, отчего мятежник начал заваливаться набок, потеряв центр тяги.       Этой минутной заминки хватило. Корвет по приказу Шахова на полной скорости понёсся вперед, заходя на противника с другой стороны, где виднелось обнажённое брюхо Тополя. И вдруг что-то будто щёлкнуло, и даже через наушники шлемофона Марков услышал привычное, закладывающее уши шипение: Бывалый наконец выпустил одну из своих ракет. Она полетела, и время ускорило свой привычный ход. Вот ракета отсоединилась от Бывалого, вот она преодолела половину пути, вот она уже раздалась взрывом, раскорёживая оставшиеся ведущие двигатели Тополя. Марков увидел это на своём экране как три кадра чёрно-белой, в цветах прибора ночного зрения, киноленты. Илью Матвеевича, как и всех на корабле, тряхнуло и вжало в сиденье – Бывалый увернулся от четырёх снарядов стамиллиметрового калибра, пущенных в молоко от полного отчаяния. На правом боку Тополя работала всего одна артиллерийская установка, хотя по соседству с ней стояла ещё и такая же система ПВО малого калибра, что была под контролем Маркова. Битва шла не только снаружи Тополя: она разгоралась и внутри него.       Но её прервал ещё один запуск ракеты Бывалым.       Дело в том, что метан воспламеняется при температуре семисот пятидесяти градусов по Цельсию. А температура даже зажжённой спичечной головки превышает тысячу. Баки с охлажденным до жидкого состояния топливом всегда были самыми защищёнными частями кораблей, и горе случалось тогда, когда эту броню пробивали, что сделала первая ракета Бывалого.       Капитан Тополя, надеясь неизвестно на что, вручную выстрелил тепловыми ловушками, но это уже было без толку: то же самое, что пытаться закидать камешками летящую пулю.       Вторая ракета врезалась в брюхо Тополя, и ночное небо над пустыней встряхнул поражающий воображение своими размерами взрыв, от которого экран Маркова полностью побелел, отчего наводчику пришлось крутануть маленькую ручку, чтобы уменьшить контрастность.       Пётр Шахов смотрел, как горящие куски разорванного на части Тополя медленно опускаются на землю, словно конфетти, ознаменовавшее его очередную победу. “Подтверждаю, цель уничтожена,” – раздалось в его наушниках. Бывалый замер, ожидая приказа, над землёй, которая была освещена закончившимся воздушным боем сильнее, чем всеми звёздами этого неба. Из обломков, оставляя тонкие струйки, вылетели спасательные капсулы с уцелевшим экипажем Тополя, так же, как осы, покидавшие разрушенное человеком гнездо. Капитан помнил все команды руководства насчёт того, что делать в таких случаях. Он придвинул микрофон к лицу.       “Приказ капитана – огонь по капсулам мятежников,” – услышал Марков голос командира. Бейбитов сразу же навёлся на одну из них, щёлкнув тумблером “следование за целью”, и тут же обернулся, глядя на стрелка. Марков медлил.       – Захват выполнен… – произнёс наводчик-наблюдатель привычную фразу и неуверенно добавил: – стреляйте…       – Вижу, – ответил Илья Матвеевич.       – Повторяю команду. Огонь по мятежникам! – закричал шлемофон, но Марков не отреагировал.       “Бах! Бах!” – громыхнули артиллерийские установки Бывалого, заряженные снарядами с радиовзрывателями, потеряв терпение, не выдержав томительного ожидания хоть каких-нибудь действий от расчёта Маркова. Ещё два, уже последних за эту ночь взрыва, озарили небо, превращаясь в смертельные осколки, решетя тела людей, превращая их спасательные капсулы в металлические гробы.       – Марков! Илья! Ты что!? Мы же теперь по этапу из-за тебя пойдём! – крикнул Белёскин. – За неподчинение!       Но Марков молчал. По его седой, изрезанной щеке текла слеза.       Одного из механиков Тополя, надежда на спасение которого теплилась в душе лучшего наводчика-стрелка на Бывалом, звали Марков Данил Матвеевич.       Но ведь их дело было правым. Илья Матвеевич ведь смог защитить тех, кто был ему дорог?