Глава 16. Разбитые сосуды

      На следующий день в Академии царила привычная творческая суета, но Аделин была глуха к ней. Она механически перемешивала краски на палитре, глядя в одно и то же место на чистом холсте. В ушах стоял гул — от вчерашнего потрясения с отцом и от навязчивой, жуткой догадки, которая не давала ей покоя.       Она увидела, как Эмили вошла в класс, сияющая и собранная, с легкой улыбкой на лице. Та подошла к своему мольберту рядом и собиралась что-то сказать, но Аделин опередила ее. Ее голос прозвучал тихо, но с такой ледяной напряженностью, что Эмили вздрогнула.       — Эмили. Мне нужно поговорить с тобой. — Аделин не смотрела на нее, уставившись в свою палитру. — Наедине.       Они вышли в пустой, запыленный коридор, где пахло гипсом и одиночеством. Аделин повернулась к подруге, и в ее глазах, обычно таких живых и выразительных, теперь была только пустота и боль.       — Это ты, да? — выдохнула она, не в силах больше терпеть. — Ты сказала ему?       Эмили замерла. Ее улыбка исчезла. Легкая краска смущения проступила на ее щеках, но она попыталась сохранить достоинство.       — Адели, о чем ты? Я не…       — Не ври мне, — голос Аделин сорвался на шепот, полный такой свирепой боли, что Эмили отшатнулась. — Вчера Александр пришел с новостями. О долгах. О Кроули. О том, что банк внезапно стал удивительно сговорчивым. Это не случайность. Это… работа. Его работа. И ты единственная, кому я рассказала. Так что не ври. Ты сказала ему?       Молчание Эмили было красноречивее любых слов. Ее глаза наполнились слезами, но это были не слезы раскаяния, а слезы отчаяния от того, что ее поймали.       — Адели, послушай… он… он единственный, кто может помочь! Я видела, как ты страдаешь! Я не могла просто стоять и смотреть! — ее слова полились оправданиями. — Он может все изменить! Он уже меняет! Разве это не хорошо?       — Хорошо? — Аделин засмеялась, и это был ужасный, сухой, безрадостный звук. — Ты выдала мой самый страшный, самый постыдный секрет человеку, от которого я хотела быть независимой! Ты отняла у меня право самой распоряжаться своей болью! Ты сделала меня должницей, его… его обязанностью! Его проектом по спасению!       — Я хотела помочь тебе! — взмолилась Эмили, протягивая к ней руки, но Аделин отпрянула, как от огня.       — Ты помогла себе! — прошипела Аделин. Ее голос дрожал от ярости и предательства. — Ты помогла себе справиться с собственным дискомфортом от моего горя! Тебе стало легче, потому что ты «сделала что-то»! А что стало со мной? Меня теперь еще и перед ним унизили! Он теперь знает, какая я жалкая, беспомощная, что моя семья так низко пала, что мы не можем даже защитить собственную служанку! Ты думала об этом?       — Он не такой! Он не станет тебя унижать! — пыталась возразить Эмили, но ее слова тонули в буре гнева Аделин.       — Ты не знаешь, какой он! И я не знаю! Но теперь у меня нет выбора! Теперь я перед ним в долгу! В долгу, который я никогда не смогу отдать! Ты поставила меня в позицию вечной просительницы! — Она отвернулась, сжимая виски пальцами, пытаясь загнать обратно подступающие слезы. — Я просила тебя только об одном. Только об одном. Довериться мне. Довериться моей способности самой справиться со своими демонами. И ты не смогла. Ты не увидела во мне сильную подругу. Ты увидела слабую дурочку, которой нужен принц на белом коне.       Эмили стояла, опустив голову. Слезы катились по ее щекам и падали на пыльный пол.       — Я… я только хотела как лучше.       — Знаешь, что самое ужасное? — Аделин повернулась к ней, и в ее глазах уже не было гнева. Только бесконечная, леденящая усталость и разочарование. — Я бы, наверное, в конце концов, сама пришла к нему. От отчаяния. От безысходности. Но это был бы мой выбор. Моя унизительная, но моя собственная просьба. А ты отняла у меня и это. Ты украла мой выбор, Эмили. И наше доверие.       Она посмотрела на подругу в последний раз, словно стараясь запомнить ее лицо.       — Не подходи ко мне. Не пиши. Я не могу тебя сейчас видеть. И не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь.       Не дожидаясь ответа, Аделин развернулась и пошла прочь по длинному, пустому коридору. Ее шаги отдавались гулким эхом. Она не оглядывалась.       Эмили осталась стоять одна в полумраке, плача от обиды, стыда и осознания того, что ее попытка помочь обернулась непоправимой катастрофой. Дружба, которая была для нее опорой, разбилась вдребезги, как хрустальный бокал, выпавший из руки пьяного человека. И склеить ее обратно уже было невозможно.

***

      Воздух в маленькой комнатке под крышей был густым от запаха разбавителя и старого дерева. Аделин нервно растирала пальцем засохшую каплю краски на палитре, будто пытаясь стереть и следы собственных мыслей. В дверь постучали — тихо, почти неслышно.       — Войдите, — голос Аделин прозвучал хрипло от напряжения.       Дверь приоткрылась, и на пороге возникла Дарья. Девушка была одета в простое, но новое дорожное платье, в руках она сжимала узелок. Ее лицо, еще бледное и осунувшееся после пережитого, однако, уже не носило следов прежнего животного ужаса. В глазах читалась робкая решимость.       — Барышня… я пришла проститься, — прошептала она, опускаясь в глубоком, почтительном реверансе.       Аделин резко встала, уронив тряпку.       — Встань, пожалуйста. Не надо.       Дарья выпрямилась, не поднимая глаз.       — Завтра утром уезжаю. В Шотландию. В поместье к леди Маккензи. Говорят, она… добрая. — Она сделала паузу, сглатывая комок в горле. — Мне сказали… что это вы… хлопотали.       Аделин почувствовала, как по щекам разливается жар. Она не хлопотала. Она лишь пролила слезы в плечо подруге, и колеса закрутились сами, по воле другого человека.       — Я… я просто не могла ничего не делать, — с трудом выдавила она.       — Я знаю, — тихо сказала Дарья и наконец подняла на нее глаза. В них стояли слезы, но не от страха. От благодарности. — Спасибо вам. За… за то, что тогда… в кладовой… — она не смогла договорить, лишь снова опустила голову.       Это «спасибо» обожгло Аделин сильнее любой обиды. Оно было настоящим, горьким и таким тяжелым.       — Тебе не за что меня благодарить, — прошептала она. — Мне стыдно. Я должна была… раньше…       — Не надо, барышня, — Дарья качнула головой. — Вы свои беды несете. Я это видела. — Она сделала вперед. — Просто желаю вам счастья. И… берегите себя. — служанка неожиданно для Аделин, и, вероятно, для самой себя, нервно обняла бывшую хозяйку, стараясь хоть как-то отплатить за доброту, и также быстро отстранилась.       Дарья развернулась и почти выбежала из комнаты, оставив после себя лишь легкое дуновение воздуха и чувство щемящей, неловкой легкости на душе у Аделин. Один груз сняли с ее плеч. Не самый тяжелый, но самый острый.       Она подошла к окну, стараясь уловить в промозглом лондонском воздухе запах свободы, который теперь должен был витать вокруг Даши. Но пахло только дымом и сыростью.       Повозка с Дарьей скрылась в серой пелене лондонского тумана, растворилась, словно ее и не было. Аделин долго не отходила от окна, хотя смотреть уже было не на что. Только на мутное марево, затянувшее улицу, на смутные тени домов напротив. В этом тумане не было ни прошлого, ни будущего, только тяжелое, неподвижное, сырое настоящее.       Она провела рукой по подоконнику, ощущая липкую прохладу запотевшего стекла. В горле стоял ком, но слез не было. Они, казалось, выгорели дотла, оставив после себя лишь горький пепел.       Пальцы сами нашли в складках юбки маленький портсигар — дешевенький, потертый, купленный когда-то из любопытства и спрятанный на самый черный день. Этот день настал. Секрет, который она тщательно скрывала ото всех: от Александра, с его осуждающим взглядом, от Мари, которая бы испугалась, от слуг, которые бы немедленно начали сплетничать. Еще один маленький, уродливый ритуал боли.       Сигарета дрожала в пальцах. Она чиркнула спичкой — резкий запах серы на мгновение перебил запах пыли и одиночества, — и наконец затянулась. Едкий дым обжег легкие, знакомым и почти что успокаивающим жжением заглушая другую, внутреннюю боль. Она выпустила дым на стекло, и мир за окном стал еще более размытым, неясным.       Именно так она его и видела теперь. Без четких линий, без ясных красок. Одно сплошное, грязно-серое пятно.       В дверь постучали. Сначала робко, потом настойчивее. Аделин вздрогнула, судорожно затушила сигарету о подоконник и сунула ее в карман, отчаянно махая рукой, чтобы разогнать дым.       — Войдите, — голос прозвучал хрипло.       Дверь скрипнула. На пороге стоял Чарльз. Он был бледен, казался постаревшим на десять лет. Его дорогой, но потрепанный халат висел на нем мешком. Но самое главное — он был трезв. В его глазах не было привычного мутного блеска, лишь ясная, невыносимая усталость и горечь. Он стоял, не решаясь переступить порог ее святилища, его взгляд скользнул по разбросанным эскизам, по банкам с кистями, по окну, где еще висела легкая дымная завеса.       — Лина, — произнес он тихо. — Можно?       Она лишь кивнула, не в силах говорить.       Он вошел, неслышно закрыл за собой дверь. Воздух в комнате был густым — от запаха краски и скипидара, а теперь еще и табака. Он постоял молча, глядя на ее спину.       — Увезли? — наконец спросил он.       — Увезли, — голос Аделин сорвался на шепот. Она снова отвернулась к окну.       Чарльз тяжело вздохнул. Он подошел ближе, и она почувствовала его присутствие за своей спиной — не громкое, пьяное и навязчивое, а тихое и потерянное.       — Я… — он начал и замолчал, будто слова застряли в горле, колючие и ненужные. — Я помню тот день, когда ты родилась. В Выборге. Был такой же туман… белый, снежный. А ты… ты была таким маленьким, алым комочком. И кричала так, что, казалось, стекло дрожит.       Он сделал паузу, пытаясь совладать с дрожью в голосе.       — Я тогда поклялся себе… Клялся, что всегда буду тебя защищать. От всего на свете. От холода, от голода, от… от всякой скверны.       Аделин сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она не оборачивалась.       — И вот я стою здесь, — его голос наконец сломался, став тихим и беспомощным. — И понимаю, что не сдержал ни одной своей клятвы. Ни тебе, ни себе, никому. Я подвел вас всех. Я позволил… я позволил этому произойти под моей крышей. И мне нечего сказать в свое оправдание. Ничего.       Он замолк. В тишине комнаты был слышен лишь сдавленный звук его дыхания.       Аделин медленно обернулась. Она видела его — сломленного, трезвого и оттого абсолютно голого перед лицом своего провала. Его поза, его дрожащие руки, его глаза — все кричало о таком отчаянии, что ее собственная злость и обида вдруг показались мелкими и беспомощными.       — Папá… — прошептала она.       — Нет, — он покачал головой, не в силах встретиться с ее взглядом. — Не оправдывай меня. Я не заслужил этого. Я просто пришел сказать… сказать, что я помню ту клятву. И мне… мне так стыдно, Лина. Так бесконечно, беспросветно стыдно.       Он поднял на нее глаза, и в них стояли слезы. Слезы трезвого, взрослого мужчины, который впервые ясно увидел дно пропасти, на краю которой стоял все эти годы.       Он не просил прощения. Он просто констатировал факт своего падения и боль, которую оно ему причиняло. И в этом было больше искренности, чем в тысяче пьяных извинений.       Аделин не знала, что сказать. «Все хорошо»? Это была бы ложь. «Я прощаю»? Она не была уверена, что может. Она просто стояла, кулак в кармане сжимая тлеющую сигарету, а другой рукой бессознательно касаясь свежего, тонкого шрама под рукавом.       Они молча смотрели друг на друга — отец и дочь, разделенные не просто поколением, но целой пропастью общей боли и взаимных упреков, в которых теперь не было ни правых, ни виноватых. Была только тишина, туман за окном и тяжелое, горькое понимание, что ничего уже не будет по-прежнему.       Чарльз кивнул, будто что-то окончательно решив для себя, и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел, так же тихо, как и вошел.       Аделин снова осталась одна. Она достала из кармана помятую, поломанную сигарету, посмотрела на нее и бросила в пустую банку из-под краски. Дым постепенно рассеялся, но горечь во рту осталась.

***

      Солнечный луч, редкий и ценный для лондонского лета, пробивался сквозь высокое окно будуара, играя в струящемся белом шелке. Воздух был напоен запахом свежего полотна, жасмина из сада и легкого, нервического возбуждения.       Мари стояла на низком табурете посреди комнаты, подобная изящной фарфоровой статуэтке, которую вот-вот завернут в драгоценную упаковку. Платье было великолепно — не кричащей роскошью, но безупречным вкусом и качеством. Кружева ручной работы, сотканные в Брюгге, тончайший шелк, который маркиз лично выписал из Лиона, и жемчужные бусины, мерцавшие, как слезинки, при каждом движении. Натали, на коленях, с булавками в зубах, тщательно подкалывала подол, ее лицо было сосредоточено и светло.       — Не дыши, душенька, — пробормотала она, не выпуская булавок. — Еще сантиметр, и линия будет идеальной.       Аделин прислонилась к косяку, наблюдая за происходящим. После вчерашнего разговора с отцом и прощания с Дарьей эта сцена казалась ирреальной, выхваченной из другой, нормальной жизни. Она пыталась уловить радость за сестру, но внутри все еще было холодно и пусто.       — Ну как? — обернулась к ней Мари, ее голос дрожал от волнения. — Я не похожа на перетянутую сахарную глазурью конфету?       — Ты похожа на невесту, — улыбнулась Аделин, и улыбка далась ей с трудом. — На очень красивую и элегантную невесту. Хейлсбери потеряет дар речи.       — Он и так его редко теряет, — легкая тень пробежала по лицу Мари. Она посмотрела на свое отражение в высоком зеркале, ловя себя на мысли, что ищет в нем не себя, а ту женщину, которой ей предстоит стать. — Он сказал, что я буду украшением его коллекции. Наравне с мейсенским сервизом и картиной Каналетто.       В ее голосе прозвучала не обида, а скорее горьковатая констатация факта.       — Он имеет в виду, что ты будешь самой ценной его драгоценностью, — мягко вмешалась Натали, поднимаясь и отряхивая колени. — Он человек слова и дела, Мария. Он обеспечит тебе покой и уважение. Это много. Очень много в нашем мире.       — Я знаю, мамá, — Мари коснулась рукой жемчуга на лифе. — И я ему благодарна. Искренне. Он… он добрый.       Она замолчала, глядя на свои руки в белых шелковых перчатках.       — Я просто боюсь, — вдруг призналась она так тихо, что слова едва долетели до Аделин. — Боюсь, что в этом большом, тихом доме мне будет одиноко. Боюсь, что мы всегда будем говорить только о фарфоре и погоде. Боюсь, что… что любовь не придет. Что я так и останутся просто… удобным экспонатом.       Натали подошла к ней и, не боясь помять шелк, обняла дочь.       — Любовь приходит разной, моя девочка. Не всегда это бывает безумная страсть, сносящая голову. Иногда это тихое, глубокое чувство, которое растет медленно, как старое дерево. Из уважения, из общей заботы, из тепла, которое вы будете дарить друг другу. А дети… — Натали отстранилась, глядя Мари в глаза, — дети скрепляют все. Они наполнят этот большой дом смехом. Они станут вашим общим делом, вашей самой большой любовью.       Мари кивнула, и на ее глаза навернулись слезы, которые она тут же смахнула, боясь испортить макияж.       — Да, — прошептала она. — Я буду хорошей женой. И хорошей матерью. Я научусь. Ее взгляд встретился с взглядом Аделин в зеркале. В нем была не только грусть, но и решимость. Принятие своей доли. Она выбрала этот путь и была готова идти по нему с достоинством.       Натали, поймав этот взгляд между дочерями, вздохнула и подошла к Аделине.       — А ты, моя дикая птица, — сказала она тихо, поправляя выбившуюся прядь волос у Аделин. — Когда уже перестанешь прятаться в своей мансарде и смотреть на мир через закопченное стекло?       — Мамá, пожалуйста, — начала было Аделин, но Натали мягко перебила ее.       — Нет, послушай меня. Я вижу, как на тебя смотрит мистер Пендлтон. И это совсем иной взгляд, чем… — она сделала едва заметную паузу, опуская имя, которое висело в воздухе, — чем у других. Он видит в тебе не просто художницу или эксцентричную дебютантку. Он видит ум. Характер. Он разговаривает с тобой как с равной. И что немаловажно, — ее голос стал еще тише, — его состояние прочное, заработанное его талантом. Такие мужчины не боятся сильных жен. Они их ценят.       Аделин молчала. Образ Артура — доброго, умного, стабильного — всплыл в памяти. Рядом с ним не было той мучительной, разрушительной бури, что поднималась в груди при мысли о Георге. Было спокойно. Безопасно. Почти скучно.       — Он мне просто нравится, мамá. Как человек. — осторожно сказала Аделин.       — Иногда этого достаточно, чтобы начать, — мудро заметила Натали. — Сердце может подсказать путь, но идти по нему надо с умом. Не закрывайся от возможности быть счастливой только потому, что это счастье не похоже на твои юношеские грезы.       В дверь постучали. Вошла модистка с озабоченным видом.       — Леди Элдеридж, простите, но нужно примерить фату и определиться с цветочной композицией для прически. Времени совсем нет.       Миг идиллии разбился о реальность предстоящего дня. Мари глубоко вздохнула, выпрямила плечи и снова превратилась в куклу, с которой предстояло работать. Аделин отошла к окну, оставив их. Она смотрела, как модистка водружает на голову сестры облако тюля и кружева, скрывая ее милое, испуганное лицо.       Одна — чтобы обрести покой и статус. Другая — чтобы не потерять себя. Обе — пленницы своих выборов и долга. И завтра, под звуки свадебного марша, для одной из них захлопнется дверь в девическую жизнь, и откроется дверь в новую, неизвестную реальность. Аделин поймала себя на мысли, что сжимает кулаки, словно готовясь к бою, хотя сражаться предстояло не ей.