Глава 27. Цена свободы

      Воздух в гостиной лорда Уитни был густым и сладким, пахнущим старыми книгами, дорогим табаком и деньгами — не кричащими, а многовековыми, спокойными. Аделин, сидевшая на краешке бархатного кресла, чувствовала себя чужой этому миру безупречной, молчаливой роскоши. Напротив неё, внимательно изучая прислонённый к стене холст, сидел сам лорд Уитни — немолодой аристократ с лицом, похожим на старую пергаментную карту.       Маркиз Хейлсбери, исполнявший роль доброжелательного посредника, непринуждённо болтал о погоде, но его взгляд постоянно скользил между Аделин и коллекционером, оценивая ситуацию.       — Любопытно, — наконец произнёс лорд Уитни. Его голос был сухим и тихим, как шелест страниц. — Очень... энергично. И совершенно неистово. Современные веяния, я полагаю? Бунт против академизма?       — Это не бунт, милорд, — тихо, но чётко ответила Аделин. Она сжала руки на коленях, чтобы они не дрожали. — Это попытка поймать правду. Не ту, что видишь, а ту, что чувствуешь.       Лорд Уитни медленно кивнул, не отрывая глаз от «Цыганского танца». Его взгляд скользнул по яростным мазкам, по вихрю красок, по тому самому хаосу, который так возмутил мэтра Эмбри.       — Его Высочество... он действительно высоко отозвался об этой работе? — спросил он, наконец подняв на Аделин свои проницательные, бледные глаза.       Аделин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Имя Георга было козырем, который маркиз Хейлсбери, конечно же, уже разыграл.       — Его Высочество оказал мне честь, признав в моей работе некое... стремление к искренности, — ответила она, тщательно подбирая слова. Она не хотела, чтобы её картину покупали из-за имени принца, и в то же время понимала, что без этого имени её даже не пустили бы на порог этого дома.       Лорд Уитни издал нечто среднее между кряхтением и одобрительным гулом.       — Искренность... Да, это чувствуется. В наше время — редкое и оттого ценное качество. — Он помолчал, снова изучая полотно. — Оно вызывает... беспокойство. Но от него трудно оторваться. Как от стихии.       Маркиз Хейлсбери ловко встрял в паузу:       — Как я и говорил, Освальд, мисс Элдеридж — самый яркий самородок из тех, что мне доводилось встречать. Её работы — это инвестиция в будущее. Принц это понял одним из первых.       Лорд Уитни бросил на маркиза оценивающий взгляд, затем снова на Аделин.       — Мне не интересны инвестиции, Генри. Мне интересна красота. Пусть даже неудобная. — Он вздохнул. — Хорошо. Я приобретаю это... это «неистовое». Назовите вашу цену, мисс Элдеридж.       Сердце Аделин ёкнуло. Она назвала сумму, которую заранее обдумала. Цена была более чем достойной, почти дерзкой для неизвестной художницы.       Лорд Уитни даже не повёл бровью.       — Сделаем так, — просто сказал он и кивнул стоявшему в стороне немому слуге, который тут же вышел, вероятно, за кошельком или чековой книжкой.       Всё было так просто. Несколько фраз. Взгляд знатока. И имя принца, витавшее в воздухе незримой гарантией.       Когда слуга вернулся и вручил Аделине конверт, она почувствовала его вес. Это был не просто конверт. Это был билет на свободу. Плата за её побег. И одновременно — плата за отречение от части самой себя, ведь она продавала не просто картину. Она продавала кусок своей души, свой самый сокровенный бунт, который однажды оценил он.       Она встала, чувствуя лёгкость и пустоту одновременно.       — Благодарю вас, милорд. Я надеюсь, картина будет радовать вас.       Лорд Уитни, уже потерявший к ней интерес и снова уставившийся на холст, лишь махнул рукой.       — О, не сомневайтесь. Она будет прекрасно смотреться рядом с моим Тёрнером. Они, пожалуй, найдут, о чём поспорить.       Маркиз Хейлсбери проводил Аделин до дверей.       — Я же говорил, дорогая моя! — прошептал он с довольным видом. — Талант должен быть вознаграждён! А Освальд Уитни — один из немногих, кто способен этот талант разглядеть.       Аделин поблагодарила и его, и вышла на улицу. Свежий воздух ударил в лицо. Она разжала пальцы, в которых всё ещё сжимала конверт.       Она сделала это. Первый, самый трудный шаг был сделан. Теперь у неё были средства. Оставалось лишь найти в себе силы сделать следующий. Самый болезненный.

***

      Вечером того же дня Аделина собрала семью в гостиной. Те же лица, что и на похоронах, но теперь в их взглядах читалась не скорбь, а усталая настороженность. Они чувствовали, что грядёт что-то важное.       Художница стояла перед камином, не в силах усидеть. В руках она сжимала тот самый конверт от лорда Уитни.       — Я продала «Цыганский танец», — начала она без предисловий. Её голос звучал ровно, но внутри всё сжималось. — Лорду Уитни. По совету маркиза Хейлсбери.       Натали подняла на неё удивлённый взгляд. Александр нахмурился.       — «Цыганский танец»? Но ты же... — он не договорил. Все понимали, какую эмоциональную ценность имела для неё эта картина.       — Он принёс хорошую сумму, — Аделина положила конверт на стол перед Александром. — И у меня ещё остались деньги с аукциона. Этого хватит, чтобы начать новую жизнь. Небогатую, но самостоятельную.       Воцарилась напряжённая тишина.       — Новую жизнь? Где, Аделин? — мягко спросила Натали, и в её голосе уже звучала тревога.       — В Италии. Во Флоренции или Риме. Я хочу поступить в настоящую академию. Учиться. Стать настоящим художником, или, быть может, архитектором, а не вольнослушательницей, которой делают одолжение.       — Одна? — резко спросил Александр. — Это безумие! Ты не представляешь...       — Она будет не одна, — раздался тихий, но твёрдый голос Эдди. Он сидел в кресле, сгорбившись, но его глаза горели решимостью. — Я поеду с ней. В Италии есть консерватории. Моя музыка... она тоже задыхается здесь. — Он посмотрел на Александра. — Ты теперь глава семьи, тебе нужен дом, титул, чтобы всё удержать. А я... я свободный художник в прямом и переносном смысле. Я буду присматривать за ней.       Аделина с благодарностью посмотрела на брата. Их план созрел молча, в переглядываниях за эти дни, и теперь он был озвучен.       Натали закрыла глаза, как будто от новой боли. Лиззи смотрела на сестру с восторгом и ужасом.       Александр молчал несколько мгновений, его лицо было напряжённым маской. Он смотрел на конверт, затем на Аделин, потом на Эдди. Он видел не каприз, а ту же стальную решимость, что была в ней в день нападения на него.       — Хорошо, — наконец выдохнул он. Это было не согласие, а признание. Признание их права на собственный выбор. — Но этих денег... — он кивнул на конверт, — хватит лишь на первое время. Жизнь в чужой стране, учёба... это дорого. — Он подошёл к своему письменному столу, открыл ящик и вынул другой, более плотный конверт. — Это твоя доля. С доходов от новых сделок. Дела... дела понемногу начали налаживаться. — Он сунул конверт ей в руки. — Не спорь. Это не подачка. Это инвестиция. В тебя. В твой талант. И в его, — он кивнул на Эдди.       Аделин взяла конверт, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Это было не просто деньги. Это было его благословение. Его вера в них.       — Но... — тихо сказала Мари, её глаза были полны слёз. — А как же Его Высочество?       Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Все взгляды устремились на Аделин.       Она опустила глаза, сжимая в руках оба конверта — от лорда Уитни и от брата. Её лицо стало непроницаемым.       — Его Высочество, — произнесла она тихо и очень чётко, — занят устройством своей собственной жизни. А мы — своей.       Она не стала ничего больше объяснять. Не стала говорить об угрозах королевы, о своей жертве, о его возможном отречении. Это осталось между ней и Георгом. Её искренний подарок ему — отсутствие скандала, чистая, ясная линия разрыва.       Она подняла голову и обвела взглядом свою семью — мать, сестёр, братьев.       — Мы Элдериджи. Мы держим удар. Каждый по-своему. И мы будем держать его, даже если нас разделяют моря.       Ответа на вопрос Мари так и не последовало. Он остался висеть в комнате, напоминая о самой большой и самой болезненной потере из всех. Но в тот вечер было решено главное — семья приняла их решение. Они не были счастливы, но были вместе. И в этом была их сила.

***

      Они встретились в Гайд-парке на закате, в укромной аллее, где золотой свет пробивался сквозь листву, окрашивая всё в прощальные, меланхоличные тона. Георг ждал её, опираясь на трость, его фигура в тёмном сюртуке была напряжена и неподвижна. Увидев её, он сделал шаг навстречу, и в его глазах, обычно таких нечитаемых, плескалась буря — надежды, страха, мучительной неопределённости.       — Лина, — его голос сорвался на низкий, сдавленный шёпот. Он схватил её руки, не давая сделать реверанс, ища в её пальцах ответ раньше, чем прозвучат слова. — Я не мог больше ждать. Эти дни... незнание... это пытка.       Она смотрела на него, впитывая каждую черту его лица — усталые тени под глазами, напряжённую линию губ. Она знала, что это последний раз, когда она видит его таким — живым, настоящим, с любовью в глазах, а не с ледяной маской долга.       — Георг, — её собственный голос прозвучал тихо и с неожиданной для неё самой нежностью. — Мы не можем.       — Не говори так! — его пальцы сжали её руки почти до боли. — Я не приму этого. Я всё обдумал. Есть выход. Единственный.       Он сделал глубокий вдох, и слова полились из него стремительным, отчаянным потоком, как будто он боялся, что его остановят.       — Я отрекусь. Да, — он увидел её расширяющиеся глаза и заговорил ещё быстрее. — Этот титул, эта корона... они принесли мне лишь цепи и одиночество. Они отняли у меня всё, что могло бы иметь значение. Я не хочу быть памятником самому себе. Я хочу быть живым. С тобой. Мы уедем. В Италию, во Францию, в Америку — куда угодно! Я смогу... я буду писать, — он искал любые аргументы, его голос звенел почти юношеской наивностью. — Или мы купим маленькое имение. Будем жить тихо, просто. Никто не найдёт нас. Я буду свободен. Мы будем свободны.       Он смотрел на неё с такой искренней, такой безумной и такой разрушительной для него самого надеждой, что у Аделин перехватило дыхание. И в этот самый момент она увидела не принца, предлагающего выход. Она увидела, как любовь ломает самого сильного человека, которого она знала, доводит его до отчаяния, до готовности сжечь мосты, предать свою семью, своё предназначение, самого себя. Ради неё.       Её любовь не должна была его разрушать. Она должна была его спасти. Даже если ценой спасения станет её собственное сердце.       Она подняла руку и мягко, с бесконечной нежностью, прикоснулась к его щеке. Её пальцы дрожали.       — Ты... действительно сделал бы это ради меня? — прошептала она, и в её голосе виртуозно сыгранная смесь изумления и умиления скрывала адскую боль.       — Без колебаний, — он поймал её руку и прижал к своим губам. Его поцелуй был горячим и отчаянным. — Ты — единственное настоящее, что со мной случилось. Я не отпущу тебя.       И тогда она сделала это. Надела маску, более искусную, чем любая из тех, что он носил при дворе. Её глаза наполнились слезами — не лживыми, а настоящими, но рождёнными не той эмоцией, которую они изображали.       — Хорошо, — выдохнула она, позволяя одной слезе скатиться по щеке. — Хорошо, Георг. Я... не могу позволить тебе сделать это. Отречься... это безумие. Но... — она сделала паузу, давая ему впитать первую часть фразы, — ...но я и не могу оставить тебя.       Ложь.       Она смотрела ему прямо в глаза, её взгляд был полон мнимой надежды и настоящей жертвенности.       — Я останусь. Мы найдём другой путь. Тайный. Терпеливый. Ты будешь делать то, что должен. А я буду ждать. Буду здесь. Пока ты не найдёшь способ быть со мной, не разрушая себя. Я верю в тебя.       Она лгала. Лгала так искусно, так прекрасно, что сама почти поверила в этот миг. Она давала ему надежду, чтобы отвести от него ножницы судьбы. Она становилась его якорем в этом мире, чтобы он не бросился в бурю, которую она сама и вызвала.       Он смотрел на неё, и его лицо озарилось таким облегчением, такой слепой, безграничной верой, что ей захотелось закричать. Он прижал её к себе, и его объятия были такими же безумными и безрассудными, как и его план.       — Моя Лина Грейс, ты сделала меня самым счастливым человеком на свете, — он прошептал ей в волосы. — Я найду способ. Я обещаю тебе. Я буду достоин твоего доверия.       Она закрыла глаза, позволяя себе растаять в его объятиях в последний раз, запоминая ощущение его рук, запах его кожи, биение его сердца рядом с ней. Она поклялась себе, что запомнит этот миг — миг, когда она подарила ему иллюзию, чтобы спасти реальность.       — Я знаю, — прошептала она в ткань его сюртука. — Я всегда верила в тебя.       Они стояли так, пока последние лучи солнца не угасли, окрашивая небо в багровые тона. Она плакала на самом деле, а он думал, что слёзы её — от счастья. Это была самая жестокая и самая прекрасная ложь в её жизни. И её последний подарок ему — возможность остаться тем, кем он был рождён, даже если это означало навсегда потерять его.