Эпилог

      Флорентийское солнце лилось через распахнутые ставни в небольшую, залитую светом комнату с потрескавшейся терракотовой плиткой на полу. Воздух дрожал от зноя, густого запаха масляной краски, лаванды и свежего кофе.       Хаос был творческим и жизнеутверждающим. Прислонённые к стенам холсты — одни лишь с подмалёвками, другие почти законченные, с видами на Арно и красные черепичные крыши. На столе, заваленном тюбиками, лежали разбросанные нотные листы Эдди, испещрённые его стремительным почерком.       Сам Эдди, загорелый и похожий на рассеянного маэстро, сидел на подоконнике, подбирая на скрипке какую-то новую, то ли печальную, то ли ироничную мелодию. Он играл для себя, для города за окном, для самой жизни.       Аделин стояла у мольберта. На её рабочем фартуке засохли капли ультрамарина, а в волосах блестела золотистая пыльца. Она писала вид из своего окна, но не точный, а пропущенный через память о туманных лондонских пейзажах. Итальянское солнце на холсте боролось с северной меланхолией, рождая странную, тревожную красоту.       Она отложила кисть и обернулась к брату. Их взгляды встретились, и они улыбнулись друг другу — устало, но с глубоким, молчаливым пониманием. Они были свободны. Они дышали полной грудью. Они творили. Это был тот самый шанс, за который она заплатила непомерную цену.       Но когда Эдди углубился в музыку, а солнце начало клониться к закату, улыбка Аделин постепенно угасла. Она подошла к окну, оперлась о прохладный камень и посмотрела на север, туда, где за горами и морем лежал другой мир.       Её рука непроизвольно потянулась к тонкой серебряной цепочке на шее. На ней не было крестика. Там, в маленьком медальоне, лежал крошечный, тщательно сложенный клочок бумаги. На нём было выведено всего два инициала: G.A.       Георг Август.       Она не разворачивала его. Просто сжимала медальон в ладони, чувствуя, как холод металла смешивается с теплом её кожи. Боль не была острой. Она была глухой, постоянной, как собственное сердцебиение. Она стала частью её. Платой за право дышать этим солнцем и держать в руках кисть.       Она была свободна. И была в изгнании. Два этих чувства жили в ней одновременно, не отменяя друг друга.

***

      Бальный зал Карлтон-Хауса сиял тысячами свечей. Воздух был густ от запаха пудры, духов и слов лести. Звучала безупречная музыка, кружились пары в ослепительных нарядах.       В центре, рядом с леди Маргарет Бофорт, в платье цвета слоновой кости, затканном жемчугом, стоял он.       Принц Георг был безупречен. Его осанка, его улыбка, его лёгкие, учтивые реплики — всё было идеально отточено. Он был воплощением того, чего от него ждали. Холодным, блестящим, неопровержимым алмазом в короне империи.       Его глаза, тёмные и спокойные, скользили по залу, отмечая всё, ничего не пропуская. Но в их глубине была пустота. Абсолютная, ледяная, бездонная пустота. Он был не там. Он наблюдал за этим балом как зритель из-за толстого, непробиваемого стекла.       Он предложил руку леди Маргарет для полонеза. Его прикосновение было безупречно вежливым и абсолютно безжизненным. Они закружились в танце, и толпа замерла в восхищении перед идеальной парой.       Позже, в своём кабинете, он скинул парадный мундир. Тишина здесь была оглушающей. Он подошёл к сейфу, встроенному в книжный шкаф, повернул ключ и открыл его.       Внутри, на чёрном бархате, лежали только два предмета. Пустая, помятая пачка дешёвых папирос. И небольшой рисунок в простой раме, на обороте которого было выведено: «Навсегда твоя. А.»       Он не брал их в руки. Он просто смотрел. Его лицо, только что сиявшее безупречной улыбкой, было жёстким и неподвижным. В его глазах не было ни тоски, ни отчаяния. В них была холодная, сконцентрированная, неумолимая решимость.       Он не смирился. Он не сдался. Только заключил перемирие с собственной судьбой, чтобы выиграть время. Он надел маску так плотно, что она стала его новой кожей. Но под ней тлела та же ярость, то же безумие и та же бесконечная, невыносимая боль.       После — медленно закрыл сейф. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел, возглашающий о начале новой, невидимой войны. Войны с самим собой, с системой, с целым миром.       Он подошёл к окну и посмотрел на ночной, туманный Лондон. Где-то там, за морем, светило другое солнце. А здесь он оставался принцем. Его тюрьма была золотой, его цепи — невидимыми, а его сердце — спрятанным в сейфе, как самая опасная и самая ценная государственная тайна.       И он дал себе слово когда-нибудь найти ключ.