Глава 6. Сады Боболи

      Шум вернисажа давно отзвучал, растворившись в сыром флорентийском воздухе. За окном палаццо, где он остановился, царила бархатная, густая тишина, нарушаемая лишь редкими окриками ночной стражи и отдалённым плеском воды в фонтане. Но внутри его покоев тишина была иного свойства — тяжёлой, гулкой, давящей, словно предгрозовое затишье, насыщенное невысказанным.       Он стоял у распахнутого окна, не чувствуя ночной прохлады. В руке — недопитый бокал тосканского красного, тёмного, как кровь. Вино было превосходным, выдержанным, сложным. Но он не чувствовал его вкуса.       Перед глазами, как навязчивая гравюра, стояла она.       Не та, что была на выставке — бледная, испуганная, отстранённая. А та, что жила в его памяти все эти месяцы: с глазами, полными огня и вызова, с губами, испачканными краской, с той самой неукротимой силой, что заставила его, наследника величайшей империи, почувствовать себя живым.       Он нашёл её. И этот миг триумфа обернулся горчайшим поражением.       Он ждал чего? Слёз? Радости? Благодарности за то, что он, король, почтил её своим вниманием? Глупец. Слепой, самовлюблённый глупец.       Он с силой поставил бокал на подоконник, едва не расколов хрусталь. Вино забрызгало ему на руку, тёмно-багровое, как стыд, разливающийся по жилам.       Она испугалась его. В её глазах читался чистый, животный ужас. Не перед королём. Перед ним. Перед Георгом. Его присутствие было для неё не спасением, а наказанием. Пыткой.       И этот… итальяшка. Скульптор. Его рука на её руке. Простота этого жеста, эта интимность, не требующая разрешения, обожгла его сильнее, чем любое оскорбление. Пока он прорывался к ней сквозь океаны и протоколы, кто-то другой уже занял его место подле нее. Строил ей опоры для её макетов. Слушал её ночные сомнения. Видел, как она закусывает губу, когда сильно переживает или концентрируется на работе.       Ревность, острая и ядовитая, впилась ему в горло. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он хотел приказать схватить этого флорентийского Казанову. Вышвырнуть его из города. Стереть в порошок. Примитивные, дикие инстинкты бушевали в нём, требуя действия, мести, немедленного восстановления своего порядка.       Но он был королём. И короли не поддаются инстинктам. Они их используют.       Он глубоко, с усилием вдохнул, пытаясь обуздать дрожь, прошибавшую его. Охота. Он назвал это охотой. Благородным преследованием. Но в тот миг, на выставке, это внезапно почувствовалось чем-то уродливым. Грязным. Он был не охотником, выслеживающим прекрасного, своевольного зверя. Он был насильником, врывающимся в чужой дом, в чужую жизнь, которую она с таким трудом отстроила без него.       «Ты забыла про фундамент...» — шептал ей во сне тот насмешливый голос.       А что было её фундаментом? Не он. Точно не он. И никогда он им не был. Её фундаментом была её воля. Её талант. Её право дышать. И он своим появлением заставил этот фундамент дать трещину.       Он отвернулся от окна, прошёлся по комнате. Его тень, огромная и беспокойная, металась по стенам при тусклом свете масляной лампы.       Что он ей сказал? «Как ваши дела, мисс Элдеридж?»       Идиот.       Пустой, бессмысленный, светский пустяк. Он мог бы сказать… мог бы сделать… Он не знал что. Все слова казались фальшивыми. Все жесты — неправильными.       Он подошёл к столу, где лежали бумаги — отчёты шпионов, маршруты, донесения. Вся эта гигантская машина, запущенная им, чтобы найти одну-единственную женщину. И она сработала. Безупречно. И теперь он стоял после её работы, с душой, вывернутой наизнанку, и не знал, что делать дальше.       Он не хотел быть её кошмаром. Он хотел быть её спасением. Её убежищем. Но как предложить спасение тому, кого ты сам же и пугал?       Георг схватил со стола первый попавшийся лист — какое-то донесение о передвижениях тосканской знати — и с силой швырнул его через всю комнату. Бумага, бессильно шурша, упала на ковёр.       Он снова оказался в тупике. В роскошной, просторной, идеально обставленной клетке собственного изготовления. Он добился своего. Он её нашёл. И это достижение оказалось горше любого поражения.       Оставался только один вопрос, мучительный и простой: что теперь? Оставить её в покое? Или сломать эту новую жизнь до конца, чтобы попытаться собрать её заново уже вместе с собой?       Он не знал ответа. Впервые за долгое время он не знал, что делать. И это незнание было страшнее любой угрозы войны или политического кризиса.       Он остался стоять посреди комнаты, в тишине, разбитый и абсолютно одинокий король перед своей самой сложной дилеммой.

***

      Солнечный свет, приглушённый тяжёлыми шёлковыми шторами цвета спелой сливы, мягко струился в комнату, выхватывая из полумрака блики на позолоте рам, переливы на расшитом бисером покрывале и бархатную обивку мебели. Воздух был густ и сладок — пахло пудрой, вощёным деревом и едва уловимыми нотками лаванды, которую горничные зашивали в полотняные мешочки и клали в комоды.       Мари стояла у высокого зеркала в резной раме, повернувшись к нему почти вполоборота. Её руки, бледные и утончённые, лежали на огромном, тугом животе, подпираемом снизу специальным поясом. Платье из струящегося кремового муслина, лишённое корсета, мягко облегало её изменившуюся фигуру, делая её похожей на нежный, перезрелый плод. Каждое движение давалось ей с усилием, было медленным и обдуманным.       Она наблюдала за своим отражением с отстранённым, почти научным любопытством. Это тело уже не принадлежало ей полностью. Оно стало сосудом, храмом, крепостью. В нём кипела чужая, незнакомая жизнь — она чувствовала её каждый день, каждый час: то лёгкими, порхающими толчками, то мощными, разворачивающими всё нутро пинками, от которых перехватывало дыхание.       Её муж, маркиз, был бесконечно добр и предупредителен. Он осыпал её подарками — вот это ожерелье с сапфиром, лежащее на туалетном столике, стало последним приобретением. Он запретил ей подниматься по лестнице без сопровождения, спрашивал о её самочувствии десять раз на дню. Но его забота была похожа на заботу коллекционера о редком, хрупком экспонате. Он видел не её, Мари, а будущую мать своего наследника. Его идеальную, безупречную жену, исполняющую свою главную и единственную функцию.       Одиночество в этом роскошном будуаре было самым изощрённым. Её окружали слуги, врачи, визитёры, но она была абсолютно одна. Разве что ребёнок внутри был её неизменным, молчаливым спутником.       Она медленно опустилась в кресло у окна, её тень тяжело и плавно легла на пол. Из открытой створки доносились звуки города — стук колёс, отдалённые голоса, смех. Жизнь, кипящая там, за стенами, казалась ей такой же далёкой, как и её прежняя жизнь на Брук-стрит.       Она провела пальцами по выпуклому рисунку на ручке кресла. Вспомнила разговоры с Аделин в их общей комнате, их смех, их споры о книгах, о будущем. Теперь это будущее наступило. Аделин скиталась где-то в Европе, сражаясь с демонами и создавая свою судьбу. А она, Мари, оказалась заперта в этой позолоченной клетке, где единственной её битвой были схватки, которые должны были вот-вот начаться.       Но в этом одиночестве, в этой тишине, рождалось нечто новое. Не только ребёнок. Рождалась её собственная, тихая, несгибаемая сила. Она клала руку на живот, чувствуя под пальцами мощное движение.       — Скоро, — прошептала она беззвучно. — Скоро мы встретимся.       И в этих словах была не только нежность, но и решимость. Этот ребёнок будет её. Её опорой. Её смыслом. Её маленьким полком в большой, холодной войне жизни.       Она закрыла глаза, откинув голову на спинку кресла. На её лице, уставшем и отёкшем, застыло выражение не покорности, а странного, нового спокойствия. Она была как корабль в гавани перед штормом — укрытый, готовый, знающий, что его прочный корпус выдержит любые волны. Она исполняла свою роль. Но в глубине души она уже давала себе клятву — роль эта будет последней, навязанной ей извне. Всё, что будет после, она построит сама. Для себя. И для того, кто сейчас толкался у неё под сердцем.

***

      Аделин задержалась одна, пытаясь загнать в ровные линии карандаша хаос, царивший у неё в душе после выставки. Воздух был напоён запахом древесины, скипидара и остывающего кофе. В высокой комнате царил творческий беспорядок: повсюду были разбросаны чертежи, макеты, на мольберте стоял незаконченный эскиз фонтана.       Внезапно скрипнула дверь. Она обернулась, ожидая увидеть уборщика или забывшего свои рабочие инструменты студента.       В дверях стоял он.       Георг. Без свиты, без парадного мундира. В тёмном, дорогом, но простом сюртуке, который делал его не монархом, а просто мужчиной. Тень от косяка падала на его лицо, скрывая выражение. Он стоял неподвижно, и в его позе была нерешительность, которую она никогда раньше за ним не замечала.       Сердце Аделин совершило в груди мощный оглушительный удар, а затем замерло.       Он вошёл, тихо притворив дверь за собой. Звук щеколды прозвучал невероятно громко в наступившей тишине.       — Мисс Элдеридж, — его голос был низким, чуть хриплым, лишённым привычной металлической нотки. — Прошу прощения за вторжение. Мне сказали, вы всё ещё здесь.       Аделин не встала. Не сделала реверанс. Она просто сидела, сжимая в пальцах карандаш, чувствуя, как земля уходит из-под ног.       — Ваше Величество, — её собственный голос прозвучал чуждо, ровно и холодно, как поверхность озера зимой. — Чем могу служить? У вас есть вопросы по проекту?       Он сделал несколько шагов вглубь мастерской, его взгляд скользнул по чертежам, по макету, избегая её лица.       — Вам необязательно это делать, — тихо сказал он.       — Что именно, Ваше Величество?       — Говорить со мной так. Будто... не со мной.       Она подняла на него глаза. В её взгляде была не ненависть. Была усталость. Бесконечная, пропащая усталость.       — А с кем мне говорить? Человек, с которым я могла говорить, остался в Лондоне. В прошлом. Его больше нет.       Он замер, будто получил пощёчину. Его плечи слегка ссутулились.       — Он здесь. Он просто… не знал, как иначе найти вас. Как подойти.       — Вы нашли. Что дальше? — она отложила карандаш, сложила руки на коленях. Это был защитный жест. — Вы приехали, чтобы ещё раз напомнить мне о той пропасти, что между нами? Вы преуспели. Или чтобы предложить мне снова стать вашей тайной? Вашей самой изысканной коллекционной вещицей?       — Нет. — это прозвучало резко, почти отчаянно. Он, наконец, посмотрел на неё прямо. И в его глазах она увидела то же опустошение, что носила в себе. — Я приехал, потому что не мог не приехать. Потому что эти полтора года я был пуст. Идеально отполированным, безупречно функционирующим сосудом, внутри которого — ничего. Ничего, кроме памяти о тебе.       — Вы не имеете права, — прошептала она, но в её голосе не было силы, лишь бесконечная боль. — Вы не имеете права говорить это сейчас.       — Я знаю, — он согласился тихо. — У меня нет никаких прав. Ни на вас. Ни на минуту этого разговора. И всё же я здесь. Потому что без вас я… не цельный. Я — лишь фигура на шахматной доске. Но я не человек. Вы были единственной, кто видел во мне человека. И я… я позволил вам уйти. Я не сжёг весь мир дотла, чтобы удержать вас тогда. И это величайшая ошибка моей жизни.       Он говорил не как монарх, а как сломленный мужчина. В его словах не было пафоса, лишь голая, неприкрытая истина, которую он нёс ей, как покаяние.       Аделин смотрела на него, и ледяная броня вокруг её сердца дала трещину. По щекам беззвучно потекли слёзы. Она не пыталась их смахнуть.       — Я сбежала, чтобы спасти тебя, — выдохнула она, наконец, тоже сбросив тяжёлые оковы формальности. — Чтобы ты не рушил свою жизнь, свою судьбу ради меня. А ты… ты приезжаешь сюда и рушишь мою. Только что отстроенную, едва живую.       — Я не хочу её рушить, — он сделал шаг вперёд, но не стал приближаться, давая ей пространство. — Аделин, я смотрю на то, что ты создала… и я восхищён. Я в бешенстве от ревности, я в агонии от того, что этого было без меня, но… я восхищён. Я не хочу забирать это. Я хочу… — он запнулся, ища слова, такие же искренние, как и всё, что он говорил до этого. — Я хочу иметь право стоять рядом и смотреть, как ты творишь. Не как покровитель. Не как владелец. Как свидетель. Как часть этого мира. Твоего мира.       Он не предлагал ей ничего, кроме себя. Увеченного, ошибающегося, но настоящего.       Они молча смотрели друг на друга через запылённую мастерскую. Между ними висели все невысказанные слова, вся боль, все письма, что не были написаны, все ночи, что были проведены в одиночестве.       — Я не знаю, смогу ли я… — тихо призналась она, и это была правда, вырвавшаяся из самой глубины её израненной души.       — Я знаю. И я готов ждать. Столько, сколько потребуется. Я не требую ответа. Я просто… я должен был тебе это сказать. Должен был попытаться.       Он посмотрел на неё ещё мгновение, словно впитывая её образ, — уставший, заплаканный, настоящий, — затем медленно кивнул и повернулся к выходу.       — Георг, — вдруг окликнула она его, неожиданно для самой себя.       Он замер, не оборачиваясь.       — Да?       Слова застряли у неё в горле. Всё, что она хотела сказать ограничивалось двумя крайностями, что-то вроде «останься» и «уходи». И всё было правдой одновременно.       — Завтра, — выдохнула она вместо этого. — Завтра, в садах Боболи, будет лекция о… о садовой архитектуре. Она открыта для всех.       Наступила пауза. Он понял. Понял и цену этого шага, и его хрупкость.       — Спасибо, — тихо сказал он. — За информацию.       И вышел, так же тихо, как и вошёл, оставив дверь приоткрытой. А она сидела одна в тишине мастерской, слушая, как его шаги затихают в коридоре, и понимая, что только что добровольно ступила на самый опасный и неизведанный путь в своей жизни.

***

      Солнце щедро заливало светом зелёные газоны и строгие геометрические формы садов Боболи. Среди античных статуй и шпалер из стриженого самшита собралась небольшая, но изысканная публика — студенты Академии, местные аристократы, любители искусств. Аделин сидела чуть в стороне, на каменной скамье, стараясь сосредоточиться на словах лектора — почтенного старца, увлечённо рассказывающего о принципах ренессансного ландшафтного дизайна.       Она почти не слышала его. В ушах у неё всё ещё звучал тихий, сломленный голос Георга, а на щеках будто бы до сих пор ощущалась прохлада высохших слёз.       Она заметила его приближение краем глаза. Он появился без всякой свиты, одетый с нарочитой простотой, которая, однако, не могла скрыть врождённой властности его осанки. Он занял место на скамье через проход от неё, не глядя в её сторону, целиком погрузившись в конспектирование лекции в небольшом блокноте. Казалось, он был здесь лишь как усердный студент.       Аделин чувствовала каждый его вздох, каждое движение. Воздух между ними снова сгустился, зарядился невысказанным.       Когда лекция закончилась, и публика стала расходиться, он поднялся и, словно случайно, оказался рядом с ней на аллее, ведущей к фонтану Нептуна.       — Мисс Элдеридж, — его голос был ровным, деловым. — Позвольте ещё раз выразить своё восхищение вашей работой. Тот самый принцип «диалога с историей», о котором вы говорили… он применим не только к палаццо.       — Благодарю вас, Ваше Величество, — она ответила, смотря на фонтан, а не на него.       — Во Флоренции, разумеется, масса возможностей для его применения, — продолжил он, идя рядом неспешным шагом. — Но знаете, где он нужен сейчас, как никогда? В Лондоне.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Город задыхается. Растёт как на дрожжах, но растёт уродливо, хаотично. Там остро не хватает именно такого взгляда — чуткого, уважающего прошлое, но смотрящего в будущее. — Он остановился и наконец посмотрел на неё. В его глазах не было мольбы, лишь искренняя, подлинная заинтересованность. — В Королевском градостроительном комитете как раз открывается вакансия. Не декоративная. Реальная. Возможность влиять на облик целых районов. Создавать не просто здания, а пространства для жизни.       Он говорил увлечённо, страстно, и это не было ложью. Он искренне верил в её талант и видел, какую пользу он может принести. Но за этой профессиональной ширмой скрывалась простая, первобытная правда: он не мог снова отпустить её. Не мог позволить ей остаться в этом солнечном, прекрасном, но чужом для него мире.       — Это… неожиданное предложение, — промолвила Аделин, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её ум, её профессиональное честолюбие уже загорелись этой идеей. Лондон. Реальные проекты. Влияние. Это было именно то, о чём она мечтала.       — Подумайте, — сказал он мягко, не настаивая. — Это ваш шанс не просто рисовать проекты, а воплощать их в жизнь в масштабах целого города. Ваши идеи могут изменить жизнь тысяч людей. — Он сделал паузу и добавил с лёгкой, почти не уловимой улыбкой: — И, разумеется, ваша семья будет бесконечно рада вашему возвращению. Ваша сестра, леди Мари, я слышал, скоро должна родить. Было бы хорошо, если бы её сестра была рядом.       Это был мастерский, смертельно точный удар. Он играл на самом сокровенном — на её профессиональных амбициях и на тоске по семье. Он предлагал ей не быть его фавориткой, а стать той, кем она хотела быть — значимым человеком. И попутно возвращал её в ту реальность, где он существовал.       Аделин смотрела на него, и в её душе бушевала борьба. Часть её кричала об опасности, о том, что это ловушка, красиво упакованная в золотую обёртку возможностей. Другая часть — та, что тосковала по дому, по признанию, по настоящему делу — уже примеряла на себя эту новую роль.       — Мне… нужно подумать, — сказала она наконец, и её голос звучал сдавленно.       — Разумеется, — он немедленно отступил, давая ей пространство. — Никакой спешки. Комитет будет рад рассмотреть вашу кандидатуру в любое время.       Он кивнул ей в прощании — уважительно, по-деловому — и пошёл дальше по аллее, оставив её одну наедине с грохотом фонтана и грандиозным, пугающим выбором, который только что обрушился на неё.       Она не видела его лица, когда он отвернулся. На нём не было ни торжества, ни хитрости. Лишь глубокая, щемящая надежда охотника, который, наконец, выманил пугливую птицу из её убежища, подставив ей под ноги не силок, а ветвь самого прекрасного и желанного дерева.

***

      Аделин стояла у окна, сжимая в руках сложенный листок с заметками — условными планами, бюджетами, набросками идей, которые уже роем засели в её голове после разговора в саду. Она слышала, как Эдди зашёл в квартиру, напевая что-то под нос, скинул скрипку и направился к своей комнате.       — Эдди, — позвала она, не оборачиваясь. Голос её прозвучал странно приглушённо.       — Мм? — он заглянул к ней в дверь, всё ещё улыбаясь. — Что, опять макет не сходится? Говорил, не стоит делать арки из картона, он…       Она перебила его, выпалив слова быстро, почти без выражения, словно сбрасывая с себя раскалённый уголь:       — Его Величество предложил мне место в градостроительном комитете Лондона. Реальную должность. С проектами. И… мы должны ехать.       Наступила мёртвая тишина. Улыбка медленно сползла с лица Эдди, сменилась полным, абсолютным непониманием.       — Что… — он прочистил горло. — Что ты только что сказала?       Он переступил порог, его взгляд стал пристальным и серьёзным.       — Ты слышал меня, — она, наконец, обернулась к нему. В её глазах не было восторга, лишь смятение и усталость. — Он предложил мне работу. Не содержание. Работу. Архитектором. В Лондоне.       Эдди молчал несколько секунд, переваривая. Потом медленно опустился на край её кровати, провёл рукой по лицу.       — Господи… Аделин… — он выдохнул. — Это же ловушка. Ты же понимаешь, да? Это блестящая, золотая, идеально замаскированная ловушка. Он покупает тебя твоей же собственной мечтой.       — Я знаю! — вспыхнула она, и в её голосе прорвалась вся накопленная тревога. — Я не дура, Эдди! Я вижу всё это! Но… — она сжала руки в кулаки. — Но это моя мечта. Не его подарок, не милость. Это работа. Та, о которой я всегда… И Мари… — её голос дрогнул. — Эдди, она вот-вот родит. Мы не видели её полтора года. Мы не видели маму. Александра… даже противную Лиззи.       Она подошла к нему, опустилась на корточки перед ним, глядя прямо в глаза.       — Мы сбежали тогда, чтобы спасти их. А что, если теперь мы можем вернуться, чтобы… чтобы быть с ними? Сильными. Не сломленными беглецами, а людьми, которые чего-то добились. Я — своей профессией. Ты — своей музыкой. Мы можем помочь им по-настоящему, а не просто прятаться здесь, как трусы!       В её словах была не только надежда, но и давняя, глубокая тоска. Тоска по дому, по запаху лондонского тумана, по спорам с Александром, по тихим вечерам с Натали.       Эдди смотрел на неё, и его собственное братское сердце сжималось. Он видел не только манипуляцию короля, но и искреннюю боль сестры.       — А он? — тихо спросил он. — Что с ним? Ты готова снова видеть его каждый день? Дышать одним воздухом? Выдержит ли твоё сердце эту постоянную пытку?       Аделин опустила голову.       — Я не знаю, — честно призналась она. — Может быть, нет. Но… это моя битва. И я должна её дать. Не ради него. Ради себя. Чтобы посмотреть в лицо всем своим страхам и всем своим демонам. И чтобы наконец-то перестать бежать.       Она замолчала, и в тишине комнаты висели их общие, невысказанные мысли о том, что оставлено позади. О бремени, которое они несли всё это время.       Эдди глубоко вздохнул, потом поднялся, потянулся к своей скрипке, стоявшей у стены. Он провёл по ней пальцами, словно ища ответа в гладком дереве.       — В Лондоне ужасная погода, — вдруг сказал он, и в его голосе снова появились знакомые нотки лёгкости, но теперь с горьковатым привкусом. — И кофе там отвратительный. Да и вино дороже.       Аделин смотрела на него, затаив дыхание.       — Но… — он обернулся к ней, и в его глазах была решимость. — Но оркестры там получше. И публика… богаче. — Он сделал паузу. — И если уж моя сестра решила штурмовать лондонскую архитектуру, то кто-то должен быть рядом, чтобы играть траурный марш… или победный. Смотря как всё обернётся.       Слёзы снова выступили на глазах у Аделин, но на этот раз это были слёзы облегчения.       — Значит… поехали?       — Поехали, — кивнул Эдди. — Но я беру с собой всё вино, какое смогу унести. На первое время.