.

Кафке приходится учиться многим вещам заново — и вспоминать их медленно и тяжело: воспоминания словно спрятаны в темной комнате, каждое из них приходится ощупывать, старательно, неторопливо, со всех сторон, прежде чем за методичным изучением последует молчание и опасливое подытоживание. Должно быть, для Блэйда это мучительно, думает иногда она, когда лежит по утрам на его груди и вслушивается в мерное сердцебиение, для нее же — словно начавшееся заново приключение. Некоторые находки этого приключения определенно… любопытны. Любопытно то, что основание хвоста, если его почесать как следует, забавно подрагивает, заставляя замереть и вслушиваться в прикосновения.Что рожки, смешные небольшие рожки, на самом деле — кто бы мог подумать! — чертовски чувствительные, и что один поцелуй в основание заставляет вздрогнуть и пускает дрожь по позвоночнику, а несколько сразу, влажных, с едва ощутимым касанием, заставят выгнуться в спине и озвученно выдохнуть. С всхлипом, с влажным всхлипом, и что мука эта невыносима, но в то же время слишком приятна, чтобы от нее отказываться, и Кафка стонет в голос, пока прижимается спиной к чужой груди под ощутимую усмешку. Любопытно то, что хвост ее достаточно длинный и гибкий, и что его хватает, чтобы переплести чужие запястья, не позволяя дотянуться к рожкам. Блэйд нетерпелив — разумеется, он нетерпелив, и оттого только приятнее, и оттого Кафка счастливо, самодовольно улыбается, устраиваясь поудобнее на его бедрах и сжимая хвост чуть плотнее. Гибкие чешуйки красиво переливаются под тусклым светом самодельных светильников — не то, что ожидаешь от ушедших на покой Охотников за Стелларонами, но Кафке нравится думать, что Блэйд возвращается к своему мастерству благодаря ее похвале в том числе. — Ты обещал мне, что будешь хорошим мальчиком. Вообще-то иногда — очень редко, очень-очень — Кафке нравится отдавать контроль в руки того, кому она доверяет. Ей нравится чувствовать себя в чужих руках, нравится запрокидывать голову, пытаясь глотнуть воздуха, нравится чужая уверенность и знание ее реакций, мягко сжавшие сосок пальцы и обхватившие рожки губы. Усмешка всегда ощутима кожей — Кафка стонет громко и долго, даже не пытаясь взять себя в руки и не думая о том, какой раскрасневшейся, хнычущей и скулящей она выглядит. Но только иногда. Большую часть времени Кафка любит держать под контролем все. Себя, Блэйда, редких гостей, еще раз себя, и оттого только приятнее выпускать поводья. Блэйд умеет увлекаться — умеет подчиняться, ему нравится подчиняться, а Кафке нравится обнаруживать это раз за разом. — Опусти руки, Блэйди. Пальцы — красивые, подрагивающие, шероховатые на подушечках, так приятно касающиеся обнаженной кожи, если попросить, — сжимают простыни, пока Блэйд выгибается под ней. Красиво, думает Кафка. Неизменно красиво, а к ребрам хочется прижаться губами, пока он так нетерпелив и звучен. — Умница. Я так горжусь тобой. Открывать его податливость, его мягкость, его безупречное послушание нравится Кафке раз за разом. Тихий смешок — в нем слишком явно читается восторг, чтобы Блэйд счел его за насмешку; Кафка мягко притирается бедрами плотнее, с жадностью улавливая сорвавшийся с губ стон нетерпения. — Отлично, Блэйди. Мягкий, расслабленный хвост оглаживает обнаженную кожу, перетекая, лаская. щекоча ребра, грудь и тщетно пытаясь задеть соски — на них приходится сконцентрироваться отдельно, опускаясь медленно, не сводя взгляда, обводя губы раздвоенным языком. Блэйд нетерпелив, на ее счастье, и его звучность, его жадность, его подающееся навстречу тело неизменно сводит Кафку с ума. Влажный след на груди она слизывает снова, старательно и медленно, так, словно смертельно важно не оставить ни единого блика — а что Блэйд скулит и вскидывается, попросту совершенная малость. Кафке слишком льстит его послушание, чтобы оставить его без внимания, и она чувствует, как неизменно ее ведет — и как хочется впиться клыками в мягкую кожу, оставляя на ней — пусть и ненадолго — следы. Слишком хочется, чтобы он принадлежал ей; желание животное, нечеловеческое, упрощенное до смешного, мое, повторяет про себя Кафка, оставляя ненадолго багровый след на его груди — Блэйд вскидывается снова, когда раздвоенный язык мягко скользит по соскам после, меняя жадность на нежность, — мое, мое, мое. — Ты мой, Блэйди, — констатирует общеизвестный факт Кафка. Чешуйчатый хвост скользит выше и выше, мимо следов на груди, мимо помады на ключицах, обхватывает его шею — ей нравится смотреть, как он задыхается, — только мой, знаешь? Он знает. Знает безупречно. Знание его — в безумном взгляде, во впившихся в простынь пальцах, в подавшихся навстречу бедрах; Кафка обмахивает влажным, раздвоенным языком губы, пока смотрит с жадностью. Расширенные зрачки, испарина на лбу, румянец на щеках — его хочется слизать, и Кафка не в силах отказать себе: ведет языком по его щеке, опускается на шею, оставляет пару следов. Болезненные и яркие — слишком нравятся им обоим. — Только мой. Хвост сжимает его шею чуть плотнее. Кафка усмехается, пока наблюдает: ему нравится умирать. Нет; ему нравится умирать от ее рук, и пожалуй, думает она, в этом что-то да есть. Жаль только, что сама она не может испытать нечто подобное; высшее наслаждение, высшая степень доверия, взгляд с обожанием, пока она сама с влажным звуком опускается на член до основания, запрокидывая голову с коротким выдохом. Контроль, напоминает она себе, не позволяя застонать в голос. Контроль — И все же срывается, громко и звучно. У него мутнеет взгляд, а Кафка только и думает о том, как это красиво, пока хвост сжимается кругом его горла — достаточно, чтобы начать задыхаться, недостаточно, чтобы умереть, только его сил все равно хватает, чтобы то и дело толкаться бедрами навстречу, нарушая мерный ритм — ее ритм, и оттого Кафка стискивает его горло еще сильнее. Контроль, напоминает она себе снова и снова, и смотрит, как бледнеют сжавшиеся на простыне пальцы, как темнеет от желания взгляд, слышит, как учащаются влажные звуки. как с губ Блэйда срывается что-то неразборчивое; разумеется, она не склоняется ниже, чтобы разобрать, зато снова облизывает губы и запрокидывает голову, пока с губ срывается стон: обоим слишком нравится смотреть, чтобы отворачиваться или жмуриться, и она сжимает его горло недостаточно плотно, чтобы он терял сознание или и вовсе умирал, но достаточно для осознания ее контроля, ее власти, ее безграничного собственничества, глупого и неуместного временами. Что поделать — Кафке всегда хочется себе самое лучшее, черта, для которой не нужно тысячи воспоминаний, характер, который всегда с ней. Сейчас ее лучшее — Блэйд, с влажными глазами, со взглядом, полным обожания, с до боли впившимися пальцами, сосредоточенный, собранный — стоит провести по животу рукой, как вздрогнут мышцы, и Кафке хочется расцеловать их, но она слишком увлечена собственным оргазмом и обжигающим собственничеством: мой, твердит она, пока низ живота сводит болезненными спазмами, выжигающими все в сознании, мой, напоминает она, когда чувствует внутри пульсацию и слышит ничем не приглушенные, несдержанные стоны, мой— Ей приходится отдышаться, прежде чем хвост все-таки отпускает чужую шею. Блэйд задыхается, глотает воздух жадно и голодно, только вид у него удовлетворенный и опустошенный, и руки на ее бедрах — она не разрешала, но совсем не против — тянут ее к себе живо и страстно. Мне стоит привести себя в порядок, почти ворчит Кафка, пока укладывается на его грудь, и все же замирает, утыкаясь носом в изгиб его шеи. Жадность утихает, сменяясь ласковой, чрезмерной нежностью. Люблю тебя, хрипло напоминает Блэйд, и странно, что не откашливается: Кафка оплетает его ногу хвостом и устраивается поудобнее. Она не отвечает — он знает ее ответ и так.