Цветам Амарии больше не суждено цвести. Часть 2

      Пыль всё ещё висела в воздухе — плотная, как выдохнувшийся бетон. Она обволакивала развалины старого сектора, цеплялась к уцелевшим поверхностям и прятала в себе хрипящие, полуживые звуки приборов, обломков и шагов.       Миир шёл первым, проводя остатки группы сквозь разрушенный тоннель, ведущий к восточной транспортной магистрали. Позади — только пустота и обугленные тени, впереди — шанс. Не спасение. Но возможность дойти до места, где что-то ещё работало. Где шла эвакуация.       По последним данным, космопорт всё ещё держался. Генераторы — автономные. Служба флота — закалённая. Если кто и мог продержаться дольше всех — то они. Там, среди прочих, могли быть и гражданские, выведенные из сектора в первые часы атаки. В том числе и... они.       Его семья.       Он не думал об этом намеренно. Не позволял себе. Надежда в такие моменты — как стекло в ладони. Сжать — порежешься. Отпустить — потеряешь навсегда.       — Сколько осталось до купола? — спросил инженер с перебинтованной рукой, стиснув зубы от боли.       — По карте — три с половиной километра. Если путь не обрушен, выйдем к грузовому коридору и там — прямо к северным воротам космопорта.       — Ты уверен, что они ещё работают?       Миир коротко кивнул. Не потому что был уверен — потому что не мог позволить себе не быть уверенным.       Переходы становились уже. Свет — слабее. Пыль — гуще. Гравий похрустывал под ногами, а где-то под сводами всё ещё трещали искры коротнувших трансформаторов. Воздух пах нагревшейся медью и чем-то иным — неестественным, будто пространство медленно, но верно забывало, каким оно должно быть.       — Не останавливаемся, — сказал Миир. — Кто отстанет — не догонит.       Он даже не оглянулся. Они знали — каждое его слово теперь весило больше, чем приказ. Оно было гарантией, что хоть кто-то знает, куда идти.       В следующий тоннель они вошли почти бегом. И только в этот момент Миир позволил себе на секунду, на одну сотую мгновенья, представить: а вдруг они там. В ангаре, под светом посадочных фар, среди тех, кто ещё не…       Он выдохнул, как будто только что всплыл из-под воды.       Шаги глухо отдавались от стен, и этот глухой отзвук казался чужим — будто не их ног касался металл пола, а кто-то другой шёл рядом, копируя движение с полусекундной задержкой. Тишина в тоннеле больше не казалась тишиной — она дышала. Иногда мягко, едва ощутимо, как в затаённой пещере. Иногда — натужно, с хрипами, словно что-то тяжёлое задыхалось во мраке.       — Что за... — выдохнул кто-то из бойцов, и Миир сразу поднял руку.       Все замерли.       Впереди, метрах в двадцати, пустое пространство тоннеля чуть дрогнуло. Не взрыв, не свет, не звук — просто дрожь. Как будто воздух вдруг изменил плотность. Словно через него проскользнула невидимая игла, раздвинув ткань реальности — и тут же скрылась.       — Свет погас... — шепнул инженер.       И правда — на мгновение аварийные лампы вдоль стены моргнули. Не мигнули — моргнули, как будто у них были веки. Потом загорелись вновь. Нормально. Ровно.       — Видели? — спросила женщина с бронепластиной на боку.       — Видели, — коротко ответил Миир.       И больше ничего. Потому что объяснять было нечего. Они знали. Эти сдвиги происходили всё чаще — мельком, как капля воды на стекле. Только вот в той воде было чужое отражение.       Прошли дальше. Молчали.       Инженер мял в руке навигационный планшет. Пилот — шёл с рукой на кобуре, хотя в текущих обстоятельствах оружие мало что значило. Миир чувствовал, как у него между лопатками наваливается тяжесть — не от рюкзака, от пространства. Будто тоннель выпрямлялся, изгибался, снова менял форму — всё одновременно, и в то же время не двигался вовсе.       Он впервые за долгое время подумал: они нас видят?       Но следом родилась и другая мысль: или пока — нет?       — Спокойно, — сказал он. Не команде. Пространству. Себе. Всем сразу.       Справа мелькнула вентиляционная шахта. Её внутренние створки были слегка открыты. В глубине — пульсирующий свет. Ровный, без цвета. Он не двигался. Просто был. Но стоило посмотреть чуть дольше — казалось, будто он дышит.       Один из бойцов свернул взгляд, потом резко моргнул.       — Командир... мне не по себе.       — Пройдёт, — отрезал Миир, не оборачиваясь. — Идём.       Они пошли.       А свет — остался.       Металлический настил под ногами снова сменился шершавым покрытием из композитной плитки — переход к техническому сектору. Миир знал, что за следующим поворотом начнётся спуск к блокам распределения энергии, а потом — выход к космопорту. Всего два уровня вниз. Всего пара километров хода. Он сжимал зубы, удерживая фокус.       Главное — дойти. Добраться до челноков. Там должна быть его семья.       Сначала дети. Потом всё остальное.       — Визуальный контакт с меткой D-7, — донеслось сзади. — Прокладка маршрута через осевой тоннель.       — Принято. Не останавливаемся, — коротко ответил Миир.       Он шел первым, за ним — трое бойцов, инженер и пилот. Еще двое замыкали группу. Люди молчали. Дышали хрипло, но сдержанно. Привыкшие к подавлению тревоги. Солдаты, технари, живые тени, движущиеся по живому тоннелю.       Но тоннель вел себя… иначе.       Слева — сквозь армированное стекло — промелькнул узел связи. Там ничего не должно было быть. И не было. Почти. Только на полу — отражение кого-то, стоящего спиной к проходу. Искажённое, будто тянущееся по воде. Тень, которой не принадлежал ни один из них.       — Ты это видел? — выдохнул боец.       Миир не обернулся. Только сказал:       — Пройди мимо.       И все прошли.       На выходе из узла тень исчезла.       Они шли ещё метров сто. Воздух становился вязким, как при грозовом фронте. Слабое покалывание за ушами. Инженер тихо матерился сквозь зубы, отлавливая нестабильность на датчике давления.       Потом случилось это.       Миир сверился с табло на стене и пошёл влево. Поворот. И тут — впереди, у поворота, стоял один из их бойцов.       Он обернулся.       — Вы чего отстали? — сказал он удивлённо.       В тот же миг тот же голос прозвучал у Миира за спиной.       — Командир, там тупик. Мы не туда.       Он обернулся. Боец стоял там. Сзади. С оружием, с кислородным модулем, с отметиной на бронежилете. Абсолютно настоящий.       Он посмотрел вперёд. Боец стоял там же. С той же отметиной. С тем же лицом.       И тот, что впереди, улыбнулся.       На долю секунды — слишком широко. Неестественно. Слишком много зубов.       Потом моргнул — и исчез. Не растворился — скрылся в темноте, как будто шагнул назад, и свет от лампы больше не нашёл его.       Миир резко обернулся к остальным.       — Все назад. Шаг за шагом. Спокойно.       Тон не допускал обсуждений. Даже тени обсуждений.       Они вернулись к предыдущему развилочному отсеку, и Миир долго смотрел в карту на планшете. Потом тихо сказал:       — Прямой маршрут нестабилен. Уходим по запасному.       Никто не спорил. И никто не спросил, что он на самом деле видел.       И только инженер — едва слышно — прошептал, стараясь не смотреть в темноту:       — Они уже здесь, да?       Миир молчал.       Переход между уровнями был узким и крутым. Металлические ступени глухо звенели под сапогами. Их было семеро — и каждый шаг, каждый вдох теперь звучал как эхо, многократно отражённое от стен, будто группа шла не вниз, а внутрь чего-то. Миир шагал первым, держась за поручень левой рукой. В правой — винтовка. Направленная вниз, но не расслабленно. Наученная.       Они спустились на уровень ниже.       Ничего не изменилось. И всё было не так.       Лампы на потолке мигали с неуловимой ритмикой — то чуть быстрее, то замедляясь, как будто пытались подстроиться под биение чьего-то сердца. А может, и не чьего. Воздух был всё таким же тяжёлым, но теперь в нём чувствовалась ещё и тягучая, липкая тишина, словно кто-то вёл разговор, но без слов, без звуков — и говорил не с ними, а о них.       Миир замедлил шаг.       Впереди — длинный, прямой тоннель. Он знал этот коридор: система вентиляции и энергораспределения. Тридцать пять метров — и поворот. Он бывал здесь десятки раз. Но сейчас он… вытянулся. Он видел дверь в конце, но идти до неё, казалось, придётся вечность.       — Расстояние по визуалу? — спросил он вполголоса.       Инженер сверился с наручным картографом.       — Тридцать пять… нет… сорок семь… шестьдесят… — голос дрогнул. — Сброс. Измерения не фиксируются. Пространство… скачет.       Миир только кивнул.       И они пошли.       Тоннель тянулся. Лампы над головой медленно — будто лениво — скользили взглядом за каждым. Свет слегка дрожал. Тени от бойцов начали двигаться несинхронно, чуть отставая или опережая движения тел. Одна — та, что принадлежала замыкающему — вдруг остановилась на полшага. И потом, будто спохватившись, поспешила за хозяином.       Никто не обернулся.       Все чувствовали это.       Сак’Руграт наблюдали.       Но не как охотники. Нет.       Как дети, глядящие в прозрачную банку, в которой бегают жуки.       Их интересовала не охота.       Им было интересно, что будет, если потрясти.       Стенка тоннеля дрогнула. Буквально. Как будто её поверхность на секунду вспухла, как мыльный пузырь, прогнулась — и вернулась обратно.       Никто не прокомментировал.       Где-то в глубине тоннелей послышался стон. Глухой, долгий. Не человеческий. Больше похожий на скрежет механизма — или рёв гигантского кита, пущенного сквозь динамик. Он повторился — ближе. Потом исчез.       Миир остановился. Его голова повернулась чуть вбок, будто он прислушивался к чему-то, слышимому только ему. Лицо его было каменным, но в глазах появилась особая настороженность.       — Это игра, — сказал он негромко. — Они… забавляются.       Пилот чуть слышно выругался.       — Что ты сказал?       — Ничего, — отрезал Миир. — Продолжаем.       Но сам — знал. Эти твари, кем бы они ни были, не нападали.       Пока.       Они смотрели. Ломали границы реальности понемногу, как ребёнок, подцепляющий кору на дереве ногтем — не для разрушения, а из скуки.       Они щупали мир.       И каждый шаг амарианцев был для них как пункт в эксперименте — куда поведёт мышь, если подвинуть стену?       Миир сжал винтовку. Он не собирался быть ни крысой, ни игрушкой.       Он собирался идти.       И пока эти твари играют — у него есть шанс добраться до космопорта.       Тоннель вывел их к широкой камере, где потолок уходил так высоко, что лампы превращались в крошечные точки. Здесь должен был быть привычный узел: налево — техническая ветка к резервным генераторам, направо — магистральный ход к космопорту.       Так было всегда.       Но сейчас — перед ними раскинулась развилка из трёх проходов.       Средний Миир знал отлично — это магистраль. Но он не был прямым. В полутьме его линии вдруг ломались, изгибаясь, будто кто-то скрутил коридор в спираль, а потом снова распрямил, оставив лишь память о прежнем изломе.       Левый ход… он был новым. Совсем новым. Не по схеме, не по памяти. Стены там пульсировали мягким, бледно-синим свечением, как под тонким слоем кожи. Правый… был знакомым. Но из него тянуло запахом — не гнилью, не гарью, а чем-то похожим на воздух перед грозой.       — По карте? — тихо спросил Миир.       Инженер только развёл руками:       — Тут нет этого… ничего. Пустота.       Они стояли, и в этот момент Миир понял — тишина сменилась вниманием. Они не просто наблюдали. Прислушивались.       — Держим строй, — приказал он и шагнул к правому ходу.       На третьем шаге стены чуть дрогнули, и из левого прохода донёсся смех. Тихий. Протяжный. Не детский — и не взрослый. Смех, в котором не было ни веселья, ни зла. Лишь интерес.       Кто-то в хвосте группы споткнулся, выругался.       — Быстрее, — бросил Миир. — Не останавливаться.       Правый тоннель оказался длиннее, чем должен был быть. С каждым метром свет ламп желтел, затем оранжевел, пока не стал багровым. Звук шагов изменился — эхо отставало на полдоли секунды, как будто отряду подражали чьи-то чужие невидимые ноги       И тогда, где-то в глубине, Миир услышал знакомое.       — Миир… — шёпот. Женский. Голос Эрии, его жены. — Мы ждём тебя.       Он не обернулся.       Они шли, и каждый новый десяток шагов казался не продолжением пути, а входом в иной тоннель — как будто пространство между этими метрами успевало кем-то перестраиваться.       Стены то сужались, то вдруг распахивались в такие широкие залы, что свет фонарей терялся в темноте, и только звук шагов подтверждал: там действительно есть пол. Лампы на потолке мигали всё чаще, а иногда вспыхивали сразу десятки, заливая проход ослепительным светом, — и в этом свете тени амарианцев вдруг отставали на полшага, а потом догоняли, врезаясь обратно в тела.       Вода под ногами то появлялась, то исчезала. Ещё мгновение назад сапог ударялся о сухой пол, и вдруг — всплеск, холод по щиколотку, и опять сухо, как будто мокрое ощущение осталось только в ногах, а не в реальности.       Голоса... они то возникали издалека, то почти в ухе. И каждый раз голос был чей-то свой. У кого-то — матери, у кого-то — друга. Мииру уже дважды почудилось, что зовёт Эрия, но он не позволял себе вслушиваться.       Инженер впереди споткнулся — и Миир понял, что он споткнулся о собственную тень. Она лежала на полу, плоская, как должна, но слишком густая, почти плотная.       Дышать стало тяжелее, хотя воздух по приборам был нормальным. Словно само пространство давило, проверяя, сколько они смогут выдержать.       И всё это время Миир чувствовал, что за всем происходящим — наблюдают с интересом. Не хищник, ждущий момента напасть, и не хищник, выслеживающий добычу, а... тот, кто забавляется, играя в новые игрушки, пробуя их на прочность.       Шаги ускорились сами собой, никто даже не отдавал приказ. Но тоннель всё тянулся и тянулся.       Они шли всё быстрее, и тоннель словно подыгрывал этому — стены теперь были узкими, давящими, потолок опускался так низко, что приходилось слегка пригибаться. Шум шагов отдавался глухо, будто вокруг не массивы бетонных коридоров, а рыхлая, сырая земля, готовая сомкнуться и похоронить всё внутри.       Внезапно по полу перед ними скользнула тонкая тень, и фонари не успели уловить, что её отбрасывает. Кто-то из бойцов выругался. Через несколько секунд по стене поползла рябь — как от ветра по воде, — и та на мгновение стала прозрачной. Миир видел за ней пустой зал, но он был… странно неправильным: линии пересекались под невозможными углами, а пол уходил вниз, как будто втягивая взгляд.       Свет дёрнулся, и зал исчез. Осталась только серая стена.       Где-то сбоку, в темноте, хрустнул металл, словно с усилием смяли балку. Звук был близко. Слишком близко.       — Быстрее, — коротко бросил Миир, хотя и так все ускорились.       Тоннель будто бы дразнил: каждый раз, когда впереди появлялся знакомый поворот или шлюз, к которому они стремились, свет мигал — и вместо шлюза открывался ещё один отрезок бесконечного коридора.       И всё же пока никого не трогали. Ни касаний, ни прямых атак. Как будто хозяева этих искажений ещё выбирали, когда сделать следующий ход.       Тоннель сужался, тьма между конусами света становилась плотнее, тяжелее. Воздух тянул холодом, но лоб уже был мокрым от пота — не от жары, а от липкого ощущения, что за спиной кто-то шагает в такт, но чуть… с задержкой.       Где-то впереди, в кромешной мгле, проступил размытый силуэт. Он стоял, не двигаясь, пока бойцы осторожно приближались. Но стоило приблизиться на десяток шагов, как фигура рванулась в сторону, и тоннель вокруг захлестнула рябь, смывающая стены и потолок.       Их выбросило в пространство, которого не могло быть: снизу тянулась пропасть, над головой — чёрное небо, в котором тускло дрожали не звёзды, а огромные холодные глаза. Пол исчез. Они висели, цепляясь за себя, за воздух, за крики друг друга. Кто-то из бойцов завопил — и голос его разрезало хлёстким, сухим треском, будто ткань реальности рванули руками.       Миир ощутил, как его собственное тело тянет в бездну. Взгляд краем зацепил семью — там, впереди, у шлюза, они стояли, словно ждали его… но лица их были слишком неподвижны.       Холод усилился. Пропасть рванулась навстречу. Сердце ухнуло в пятки — ещё мгновение, и всё.       И вдруг — хлопок. Резкий, как смена кадра.       Он стоял посреди тоннеля. Гладкий бетон под ногами, ровный свет ламп, впереди — шлюз космопорта, куда стекались выжившие. Бойцы вокруг переглядывались, бледные, сбившееся дыхание, но невредимые. Никто не сказал ни слова.       Миир застыл, сердце всё ещё било в виски глухими ударами, как будто пытаясь прорвать череп изнутри. Глаза сами искали — хоть малейший намёк, что то, что он видел секунду назад, было наваждением. Может, лёгкая рябь в воздухе, холодный запах, дрожание света… Но нет. Тоннель был как тоннель: гладкие панели стен, узкие линии проводки в металлических коробах, ровные конусы ламп, между которыми привычная тьма казалась уже не враждебной, а просто тьмой.       Что это было? Почему? Вопросы уже стучали в череп, складывались в тяжёлые цепочки, но Миир сжал челюсти так, что хрустнуло, и оттолкнул их прочь. Не сейчас. Позволишь себе думать — увязнешь, потеряешь шаг, и тогда тоннель вернёт тебя туда, в холодные глаза, в бездну, в неподвижные лица…       Он выровнял дыхание, заставив лёгкие работать как на плацу, ровно и чётко, шагнул вперёд. Один шаг. Второй. Стены шли по бокам, словно и не колебались недавно в волнах чужой воли. Позади слышались глухие шаги бойцов — чуть сбивчивые, но ритм уже выравнивался. Никто не говорил. Даже дыхание их казалось осторожным, как будто любое громкое движение могло вернуть их обратно в ту… нереальность.       Шлюз впереди рос с каждым шагом. Сначала это был просто яркий просвет, потом он обретал форму тяжёлой бронированной арки с распахнутыми створками. Сквозь неё пробивался гул — резкий, многослойный, с металлическим оттенком. Звук живого места. Звук, который мог быть только настоящим.       Миир ускорился, не сорвавшись в бег, но каждый его шаг был чуть длиннее, чем нужно. И всё же в груди сидел колючий ком — а если и это иллюзия? Ещё один их фокус? Ещё один подсов вместо выхода? Он уже видел семью там, в конце, и лица их были слишком ровны, слишком… правильны.       Но стоило ему миновать створки, реальность врезалась в него всем телом. Запах — тяжёлый, резкий, настоящий: смесь озона, машинного масла и пота сотен тел. Свет — жёсткий, белый, от прожекторов под потолком. Гул — разрывающий уши, сотканный из десятков голосов, команд, криков, рёва подъёмных платформ и лязга контейнерных замков. Пол под ногами вибрировал от работающих двигателей челноков.       Всё это было слишком плотным, слишком многослойным, чтобы быть ложью.       Он почувствовал, как в груди что-то отступает — не исчезает, а уходит чуть в тень, освобождая место первому за последние часы вздоху. Здесь они могли быть. Здесь должна быть его семья. Должна.       Он не позволил себе обернуться назад, в тоннель. Тот пусть остаётся за спиной — со всеми своими глазами, пропастями и неподвижными лицами.

      ***

      Толпа в зале космопорта жила своей отдельной, шумной жизнью, но Миир в ней видел лишь фрагменты — вырванные лица, обрывки слов, отдельные силуэты, которых мгновенно отметал как чужие. Он уже начал бояться, что задержался слишком долго, что те несколько минут в тоннеле, которых не могло быть, отняли у него не минуты, а часы.       И вдруг кто-то окликнул его. Голос — родной до боли, вынырнувший из гула, как спасательный буй из бурной воды. Он повернулся — и всё остальное исчезло.       Она стояла всего в нескольких шагах — спутанные волосы, усталое, но живое лицо, и двое детей, прижавшихся к её боку. Один из них — младший — рванулся вперёд, и Миир подхватил его на руки, прижимая так, что мальчик задыхался от смеха и слёз одновременно.       Второй, постарше, держался сдержаннее, но стоило Мииру протянуть руку, как он шагнул в объятия, прижимаясь лбом к груди. И только тогда Миир позволил себе вдохнуть глубоко — не как солдат, контролирующий дыхание, а как обычный смертный, чьё сердце ещё бьётся ради кого-то.       Он поднял взгляд на жену. Она улыбнулась — устало, но в этой улыбке было всё: и облегчение, и тревога, и немой вопрос «Что там произошло?». Он не ответил — просто шагнул к ней, обнял, притянул к себе, уткнувшись лицом в её волосы, впитывая их запах, такой обыденный и потому сейчас невероятно ценный.       Где-то рядом прорывались к шлюзам новые группы выживших, команды кричали над головой, но для Миира всё это было фоном, расплывшимся за границами того круга тепла, который он удерживал в своих руках.       Он нашёл их. Они здесь. Пока — живы.       Он ещё не отпустил её руку, когда из громкоговорителей пронеслось резкое:       — Челнок третьего коридора готов к взлёту. Приоритетная посадка гражданских!       Миир сжал её пальцы чуть сильнее — как будто мог удержать этот момент, задержать их здесь, пока всё не кончится. Но глаза жены уже скользнули в сторону шлюза, где формировалась очередь, и он понял: тянуть нельзя.       — Слушай меня, — тихо, но твёрдо произнёс он, наклоняясь ближе, чтобы перекрыть гул зала. — Иди прямо по коридору, держи детей за руки. Не останавливайся, даже если кто-то будет звать. Встань в конец очереди, и когда подойдёт ваша очередь, поднимайтесь в челнок. Не оглядывайся.       Она хотела что-то сказать, но он качнул головой, глядя так, что слова застряли. Он обвёл взглядом детей, присел на одно колено, коснувшись лба каждого.       — Вы — мои крепости. Слышите? Держите маму за руки и слушайте её.       Младший кивнул серьёзно, как маленький солдат, а старший крепче сжал его ладонь, словно обещая.       Он поднялся, провёл жену и детей до входа в коридор посадки. Там остановился. Хотел пойти дальше, но за спиной уже звали его по имени, резко, командным тоном.       — Иди, — сказал он тихо. — Я догоню, когда смогу.       Она задержалась на секунду, коснувшись его руки, и он почувствовал, как её пальцы дрожат. Но потом она отвернулась и пошла вперёд, увлекая детей.       Миир смотрел, пока их спины не скрылись за изгибом коридора. И только тогда повернулся — к шуму, к приказам, к войне, которая не собиралась ждать. Он был офицером. И всегда остаётся там, где нужнее всего.