×

Жарко. Душно до скрипа в глазах, еле открывающихся, но безошибочно вперивающихся в болезненно бледное лицо, мерцающее в огнях ядовитых стробоскопов. Она стоит почти в углу, подпирая стену, одетая во что-то тёмное и тяжёлое — оглядывает поддатых людей, разбросанных по духоте помещения группами и по одному. Тёмным и тяжёлым взглядом, прилипшем к молодому лицу. Порко это не нравится.        У него краснеют щеки от некачественной, почти безвкусной выпивки, обжигающей гортань, и кожаная куртка неудобно липнет к спине. Но если снимет её — потеряет образ. А образ держать надо, ведь околачивающиеся вокруг него девушки из виду его потеряют. Такого красавца.        У них то глаза яркие, с сиреневыми блёстками на веках и мелкой крошкой туши в уголках, которую они подтирают, толпясь в уборной: смеясь и разнося шлейф духов. Они его изучают, касаясь взглядом челюсти и растянутых в двусмысленной ухмылке губ. Изучают острыми кончиками ногтей, проходящих по ткани куртки чуть выше локтя; что касаются шеи за воротом — приятно и отчего-то обыденно, вполне в порядке вещей. Он не различает этих девушек друг от друга, словно все они — пластилин, но в глазах дальтоника: будь то красный цвет или же жёлтый, ему всё одинаково податливое, мягкое и тягучее, тянущееся сладким кальянным дымом к высокому потолку просторных клубов.        Порко вливает в себя очередной шот, не морщась, и вливается в толпу, не замечая, как предыдущий объект его внимания передвигается к барной стойке — садится на высокий стул и кладёт локоть на только-только протертую от пролитых напитков поверхность. Он глохнет от децибелов и оглаживает тонкую фигуру какой-то девушки, прижимающейся к нему спиной в пьяном танце; цепляющей горячей ладонью его щеку и зарывающейся пальцами в волосы. Девушка гремит возле его уха деталями браслета и выдыхает цитрусовым сиропом в рот; целует его грязно, размазывая розовую помаду над губой и причмокивая, когда отпускает его язык. Для Порко это не важно. Порко бесстыже стискивает её бёдра и шепчет на ухо вульгарщину, предлагая уединиться.        Он знает, что за ним вскоре явится брат и потащит домой, заставит выпить воды в количестве, пропорциональному количеству спирта в крови, и запихнет в комнату, бросив рядом с кроватью блистер с обезболивающим. В ответ на заботу тот получит демонстрацию среднего пальца и предпохмельный выдох, заглушенный подушкой. Под прикрытыми веками будут мерцать смазанные образы женского тела, прижатого к заляпанной водой и псевдо антисептиком раковине, и блёсток на дрожащих в пьяном угаре веках. Под его же веками будет плясать образ девушки в чём-то тёмном, наблюдающей за ним без тени смущения. Сидя у бара.        А Порко непрошибаемый, и все наставления брата, влетая в одно ухо, вылетают из другого, катясь куда-то в канализационные трубы вместе с водой из душа, что стирает с его тела остатки буйной ночи и следующие несколько дней. Он снова пьёт, забивая на какие-то доклады по учёбе; какие-то там посещения занятий, влияющие на итоговый балл, ведь — знамо дело, в карманах, кроме мятой налички, есть ещё телефон с поцарапанным экраном, куда вбит номер Марселя и, по совместительству, лучшего студента того же вуза, который не очень горит желанием, но будет впрягаться за непутевого родственника, дабы статус семьи не позорить.        Он снова пьёт и выясняет с местным быдлом отношения в переулках с перекошенными контейнерами для мусора, где кучкуются всё те же дамы с ярким макияжем и перезвоном украшений на шеях. Расквашивает носы и хохочет с рыком, расставляя ноги на ширину плеч, разогретый и ждущий героев, что подкинут ему новой дозы в бурлящую кровь.        Он дышит глубоко, несдержанно и, пробегая глазами по народу вокруг, опять замечает тяжелый взгляд, направленный на него — девушка в чёрном держит смартфон, и тусклая яркость попадает на её лицо. Она не улыбается и не хмурится, смотрит просто и прямо... прямо как на старый забор, где матерные надписи смешались с лишёнными вкуса граффити. Как на забор, что нет смысла отмывать от грязи, но легче снести, кузовом экскаватора с разгона. И Порко моргает, зажмуриваясь оттого, что не уверен, здравый ли рассудок подкидывает ему этот выделяющийся из сияющей толпы образ. Сияние то ему охота затушить, убавить сильнее яркости на экране, и рассмотреть, что там под блокировкой.        Однако, как только он открывает глаза и поправляет задравшийся воротник куртки, её уже нет. Как и чистой кожи на его содранных костяшках.        Порко непрошибаемый, потому в третий раз всасывает лишь одну рюмку текилы, выдыхает травяной привкус куда-то вниз, на пол, загаженный незримыми брызгами пота и мелкими частичками снюса, размазанного сменяющими друг друга как сигналы светофора подошвами обуви.        Он опирается ладонями о липкую стойку и слушает какую-то ерунду, летящую на него из уст бармена с синеющей крыльями татуировкой на шее и пирсингом в носу. Что-то о чаевых от брошенных, оголяющих словесно душу, красавиц и удивлении из-за относительной трезвости одного из его лучших гостей. И в принципе, подобные комментарии не входят в обязанности этого парня, но Порко не ощущает зуда в ладонях, ожидающих импульса, чтобы сжаться в кулаки. Порко ухмыляется краешком рта и говорит, чтобы для него приберегли бутылочку чего-то терпкого на попозже, просверливая потихоньку дыру в стене, к которой недавно приклеивалась спиной незнакомка, пока он приклеивался бесстыжими губами к гибким шеям.        А незнакомка себя ждать вынуждает недолго, вплывая в духоту сквозь специально затемненный проём, ведущий к выходу, миражом уплывающий от завсегдатаев. Она ступает бесшумно, точнее — приглушенно из-за бьющей набатом музыки, что постоянно модернизируется новыми битами; в широких джинсах и объёмной куртке, с волосами, опутывающими опущенный на шею ободок наушников, и глазами, что медленно оглядывают пространство в поисках... Порко, очевидно. И взгляд её замирает предтрипным ступором, когда сталкивается с почти трезвыми оранжевыми огнями, обнимающими зрачки Галлиарда.        Вся она — сливается с тёмной стеной, облизанной неугомонными стробоскопными лучами, засовывает руки в расстегнутые карманы и, с лицом, соответствующим спокойствию стены, молча наблюдает, как к ней приближается парень, разгоняя встречных людей широкими шагами и резкими толчками в плечи.        — Ты кто такая? — обращается он к девушке, стараясь вложить в голос всю мощь, что способна приглушить громкую музыку. Не флиртует и не угрожает, просто интересуется. Как будто заметил, что кто-то забрался в песочницу на детской площадке, где он успел выстроить окоп. Прищуривается, не уверенный, что та не пропустила его слова мимо ушей, едва держа открытыми свои тяжёлые веки.        Губы девушки разомкнулись и стали складываться в какие-то буквы, образуя слова. Но звука он не услышал, а навыками подобного чтения не владел.        — Не понял, — прямо, с упрёком в вытянутой немного вперёд шее. — Повтори.        То ли попросил, то ли приказал, суть всё равно одна — после повторно произнесённой фразы он снова ни черта не услышал. А незнакомка словно издевалась, не прикладывая никаких усилий, чтобы исправить положение.        Мобильник завибрировал в заднем кармане. «Марсель, без вариантов». Мог быть кто-то из одногруппников, но все, с кем он «общался» — были здесь или в соседних заведениях. А с кем не общался... нахер они ему нужны? Порко оповещения игнорировал, не сводя глаз с девушки, которая молча ждала... чего-то, не предпринимая попыток свалить. Или хотя бы послать его словесно, чтобы не нависал перегарным полотном. А может, уже послала. Но до его ушей это не долетело.        Он ступает ближе, вынуждая девушку всё же слегка вжаться в бесполезную стенку, и приподнять голову, чтобы заметить вовремя, как Порко наклоняется, кладя свою ладонь возле её левого уха, выдыхая взамен полушепотом в правое:        — Ещё. Раз, — он разделяет краткие слова такими же краткими паузами, представляя, как незнакомка вздрогнет, хлопнет испуганно ресницами, да поведётся на его обезоруживающий тембр, обычно сотворяющий из его мягкотелых одноночных спутниц послушных болванчиков. Взвизгивающих, впрочем, его имя отнюдь не смирным голосом. — Повтори.        Девушка стреляет в него взглядом резко, оголяя отливающие голубым белки глаз под мелькнувшим белым светом. Сглатывает не от страха, и не предвкушения более интимных взаимодействий, скорее — нехотя, делая одолжение. Мол, «видишь, драгоценную слюну на тебя расходовать приходится». Разлепляет пересохшие, неочерченые помадой губы. А он снова не слышит. Да блять.        Из-за попытки сосредоточиться в ожидании ответа, Порко не улавливает, как его хватают за воротник и разворачивают, отчего пара заклёпок лязгает по карманам кожанки. Он выцепливает знакомые карие глаза и часы на запястье, которыми ему тыкают прямо в лицо. Встряхивает головой и отталкивает руку Марселя от себя, резко оборачиваясь обратно, но — ожидаемо, она опять испарилась. Да. Блять.        Порко делает неловкий пируэт, перескакивая раздосадованным взглядом с одного лица в толпе на другое, раздражаясь на свой слух, что теперь уж улавливает все укоризненные фразы от брата. «Ты обещал сегодня не шляться». «Реши хоть с одним экзаменом без пересдач». «Я не всегда смогу вытаскивать тебя из передряг, и кому-то... » Бла-бла-бла. Душнила.        Он ударяет в бессильной злобе раскрытой ладонью по всё той же стене и с ходу направляется к выходу из клуба, провожаемый любопытными глазами бармена, подмигивающего септумом. Вряд ли типа-глухонемая будет поджидать его около какого-нибудь припаркованного на обочине велосипеда с мегафоном в руках, но незапланированная пробежка до машины брата отчасти остужает его пыл. Правда же, чего он буянит? И не пьяный же вовсе... Да вот херь это какая-то на постном масле — ждать послушно братишку, который домой отвезёт и проследит потом, чтобы младшенький зубы не забыл почистить.        Порко пыхтит и отворачивается к окну, руки на груди складывая до скрипа натянутой на плечах ткани; думает руль назло крутануть, чтоб они в автобус какой въехали. Да только потом на том несолидном автобусе передвигаться по городу придётся с гипсом на шее. Если не в катафалке сразу. И на одном из перекрёстков до него доходит. Смс. Тяжёлый взгляд. Ладонь на стене. Марсель.        — Ах ты ж сука, — он оголяет в звериной улыбке зубы и поворачивает голову к водителю, со злостью, так, что длинноватые светлые пряди, до этого зачесанные назад, свешиваются перед левым глазом, загораживая обзор. — Подослал следить за мной свою подружку?        Марсель прикрывает на мгновение глаза, включая поворотник и, успокоительно вздохнув:        — Пик мне не подружка.        — Ага, ну, пусть тогда персональная нянька, — фыркнул Порко и повернулся, подгибая ногу на сиденье — на ремень безопасности он забил изначально. — Что же ты нас не познакомил тогда? Не предупредил? Вдруг, я бы её споить успел или ещё чего?..        — Где ты видел, чтобы с нянями такое происходило? — следя за дорогой, парень не успел остановить провокативный вопрос.        — Во всяких фильмах любопытных, братец, ты чего? Я думал, ты о таком в курсе, — паясничал Порко, чтобы утихомирить злость. — Так какого хера?        — Какого хера что? Порко, давай ты протрезвеешь и мы поговорим позже? — напряжённо барабаня пальцами по рулю, произнёс Марсель. Ещё целых два квартала до дома.        — Какого хера ты мне надзирателя приставил? Да ещё и девчонку... Взгляд у неё жуткий... И вообще, думаешь, я совсем ненормальный, и на дрянь какую подсяду, а?        — Предполагаю и такой сценарий.        — И что, эта... — вышибло, ну вышибло напрочь имя то непримечательное. — Эта мадам меня невъебенным образом спасёт от такого? Ты не забывай, что подбиваю на всякое у нас я... — Порко всё скалился, ожидая, что Марсель выйдет из себя, и избавит его от подобных бесед в будущем, запихнув непонятную — да как же её там? — обратно туда, откуда достал.        — Она тебе не даст, если ты об этом, — ух нихера ж себе, какие заявления от мистера Чопорность. Отражённые в отвисшей челюсти младшего Галлиарда. — И перед наркотиками слюной исходить не собирается. Я кого попало за тобой присматривать не попросил бы.        — Вот спасибо, родной. Бальзамом на сердце, честное слово, — саркастично протянул парень, скептично взглянув на спидометр на пометке «60», и положив ладонь чуть выше того сердца. — По-твоему, я трахаюсь с кем попало, да? Хотя... не надо, не отвечай. Тут всё равно, что с отцом об этом говорить... Начнёте зачитывать наизусть мотивы библейские, — озорная ухмылка всё не покидала лица, — Прости господи.        Порко прыснул и снова поправил намеревающиеся свеситься полотном перед глазами волосы. Давно пора их укоротить, а то как собака нестриженая.        — Ну, знаешь, к венерологу за ручку я тебя не поведу, но... — Марсель припарковал машину на стоянке их дома и повернул голову к брату, посмотрев в глаза. — Посоветовал бы тщательнее выбирать партнёров. И о контрацепции не забывать.        — Хорошо, мамочка, я буду послушным мальчиком, — с комично сосредоточенной физиономией закивал Порко, стукнув зачем-то кулаком в грудь. — И, если что, я трезвый.        Он убедительно приподнял брови, когда Марсель, закатив глаза, уже высунул одну ногу из салона, а обернувшись, чуть не столкнулся с братом лбами, когда тот выдохнул ему в лицо. Травяной отдушкой текилы.        `        Галлиард-который-младше держит в голове только одну мысль, и ни на йоту не берёт во внимание то, какие последствия будут от его действий, когда врывается в аудиторию не в свою группу. И не на свой курс. Но с предметом ему всё же везёт, правда, с программой, до которой дотянется только в случае, если вернёт все долги и не потонет в лавине новых.        На него оборачиваются лениво несколько человек, а преподаватель чертит на титанических размеров доске какое-то подобие генеалогического древа... с фамилиями выдуманных людей, чьи выдуманные истории здесь все и собрались препарировать.        Издалека видно, как Марсель измученно вздыхает, что-то проговаривая шёпотом. Что-то матерное, видимо. И отворачивается обратно — пусть братец хоть раз со своими проблемами сам разберётся. Хорошо и то, что за месяц дважды, но на пары приперся. И неважно, что слегка перепутал локации.        Порко громко топает в светлых кроссовках, скрипя на старых деревянных ступеньках, пока спускается вниз, к первым трём рядам, где приютились самые совестливые — вряд ли она дремлет на галëрке, — абсолютно не стесняясь привлекать внимание... того же преподавателя, что застыл с очками, закреплёнными на голове, и с мелом в руке, которой подпер подбородок, ожидая, что студент займёт своё место. Или покинет помещение. Второе было бы предпочтительнее.        Парень останавливается несколько раз: возле двух девушек, всматриваясь в лицо той, что собрала тёмные волосы в высокий хвост да озадаченно, с ноткой вызова пялилась на него в ответ зелёными глазами; рядом с девушкой, которая дёрнулась в сторону, когда он подошёл близко — решила, бедняжка, что он стрелок, вроде тех, о которых скорбно-негодующе вещают в криминальных сводках; напоследок посылает Марселю хмурый вопросительный взгляд через стол между двух парней, что тоже оборачиваются в ту сторону.        А потом он уходит, так и не удостоив никого из присутствующих объяснением своего помпезного дефиле, и не найдя то, за чем вообще явился. Потратив своё и чужое время. Но не совсем впустую.        В нужной аудитории, куда он ввалился с опозданием в сорок минут, Порко зевает и подпирает раскрытой ладонью подбородок, съезжая локтем с края стола. Ему на голову давят информацией о структуре текста и способах сделать его ярче — не проще ли сразу использовать цветные чернила при печати? — но мысли вырисовывают вариации того, где брат откопал ему... няньку. Тьфу ты, и правда, вульгарщина какая.        С другого потока подруга эта, а может и вовсе одна из тех, кого на работу к отцу в компанию не взяли, вот Марсель и подобрал?.. Но точно не кто-то из тех, кому он порвал лифчик в кабинке туалета на той неделе, хоть и не помнил, как выглядела та мадам... ну, или её грудь.        Он проверяет время и вытягивает руки вперёд, хватаясь за край стола; разминает шею поворотами головы, чтоб кровь пригнать для лучшей работы извилин. Ему скучно и хочется есть, а ещё... узнать, что ему сказала беззвучно незнакомка в клубе.        Толпясь на выходе после полуторачасового (минус сорок минут) мучения в стенах, где юные умы впитывают знания, Порко размышлял, успеет ли купить кофе в кофейне через дорогу, чтобы у него хватило сил оттерпеть остальные три пары, раз уж почтил всех своим присутствием, как почувствовал знакомое напряжение, что появлялось у него все три раза, когда...        ... тёмный и тяжёлый взгляд нырял в его нутро из тёмного угла, подсвеченного стробоскопом.        Она оглянулась на него мельком, тут же исчезая в проёме двустворчатых дверей, на отдалении в человек восемь. Порко оглушило и воображаемый желанный стаканчик кофе лопнул перед глазами разорванным тромбом, пустившим кровь в сердце, вместо смерти наполняя живительным адреналином.        Он выбесился в мгновение ока, став расталкивать слишком уж медлительных людей, не тратя время на извинения.        — Бараны, блять, на водопое, — пробурчал он, выскочив в относительно прохладный вестибюль, где гул голосов был громче, а невысокая фигура с тёмной макушкой терялась в толпе, как и до этого. — А эта... вообще мышь.        Кроссовки взвизгивали по половицам от каждого широкого и смазанного шага, как те тормоза, отказывающие в последнюю секунду перед старушкой, пересекающей выложенный белыми полосами переход. Порко всё зачесывал да зачесывал волосы, спускаясь по ступенькам и ныряя в длинные коридоры; отталкивал открывающиеся двери и не думая — совсем не парясь, — что может кого-то поранить. И наконец, вертелом обойдя троих человек, выхватил девушку за руку, нырнув за ней в проём, ведущий во двор.        Солнечный свет неприятно ударил по глазам, вынуждая прищуриться, но не отпустить руку, которую вырвать особо не пытались. И на том спасибо.        Порко отступил вбок, потянув за собой свою цель в тень от стенда, горделиво трепещущего уголками закреплённого на нём плаката, гласящего о дне открытых дверей аж за два месяца до назначенной даты. Расслабил мышцы на лице и сглотнул вязкую слюну, скопившуюся от нежданного марафона по корпусу.        Он постарался собрать расползающиеся по сознанию мысли, увлечённо став разглядывать девушку, что была одета в те же тёмные, что и вчера, джинсы и голубую рубашку навыпуск — пара пуговиц были вдеты не в те петли, кажись, намеренно. При дневном свете её волосы были всё такими же тёмными, но с каким-то пепельным отливом, будто кто сигаретой над головой встряхнул. А чего, с моего роста это вполне возможно.        Порко едва не стал глупо лыбиться от этих нелепых картинок, потому сосредоточился на не дающих ему покоя... жутких глазах. Они, глаза те, блуждали по его лицу в ответ.        — Так, — начал деловито, — и сколько он тебе заплатил?        — Не так много, чтобы мне было в радость бегать по ступенькам, — тихо, так, что Порко снова захотелось наклониться, чтобы расслышать. И совсем без заминки, словно знала вплоть до последней интонации, о том, какой вопрос он задаст. Голос её был какой-то... дребезжаще плавный, что ли? Как река, спотыкающаяся о массивные камни при мерном течении. Соберись, блять.        — А зачем ты от меня убегала? — не отступает Порко, резко отпуская её запястье, которое держал до этого на весу. Эта-то и не заикнулась. Девушка рефлекторно потерла покрасневшую кожу — хватка у него не лёгкая.        — Марсель предупреждал, что ты буйный, — она сделала шаг в сторону, пропуская группу студентов к дверям и цепляя плечом ветки сирени, нагло выползающие из-за стенда. Одна из длинных ручек сумки сползла, демонстрируя толстую тетрадь на спиралях и краешек мобильника в прозрачном чехле. — Но, кажется, я свою лепту уже внесла, раз ты здесь. Не побитый и перегаром тут всё не озаряешь... — она окинула взглядом пространство: от пары брошенных сорванных соцветий на лавке недалеко, до отпечатавшегося на лице Порко недоумения на пару с каким-то неведомым ему раньше восхищением от созерцания того, как девушка перед ним аккуратно вернула ручку сумки на плечо и убрала от губ лезущие в рот от порывов ветра волосы.        — С чего ты взяла?.. — а слюна всё скапливалась, приклеивая неповоротливый язык к нëбу, и не находил он в своём арсенале никаких подходящих фраз. — С чего ты взяла, что я теперь тут каждый день появляться буду? Мне вообще не упало штаны за этими партами протирать, — он кивнул порывисто в сторону учебного корпуса, сквозь окна которого сочились звуки хлопающих дверей и отодвигаемых предметов мебели. — А сегодня я пришёл, потому что... — Порко осëкся, хлопнув себя мысленно по щеке за эту прямолинейность. Вот ещё, не станет он говорить о своей заинтересованности. — Да ты кто вообще?        — Я Пик Фингер, — беспечно ответила она, заглядывая ему в глаза, поблескивающие в агрессивном любопытстве.        Галлиард цыкнул и закатил глаза, нетерпеливо переступив с ноги на ногу. Подумал, пробежавшись взглядом по фигуре девушки, ещё раз. И не нашёл в своей голове ничего похожего на картотеку, где бы хранились данные о тех, с кем он вместе учится. Типа.        — Слушай, ты бы так не нервничал, а то мне уже неловко, — хмыкнула Пик, без капли тревоги глядя ему в лицо. — Я на заочном, но иногда вольным слушателем захаживаю. Сегодня вот, как раз, лекция неплохая была. Ты вон, даже и не заметил меня, так слушал преподавателя...— её спокойный тон подогревал в Порко бешенство. Он понимал, что она издевается — знала же, зараза, что он там едва в сонную кляксу не расползся. — В принципе, если не очень удобно в брюках, то ты можешь перейти на юбки.        — Чë? — моргнул Галлиард, недоуменно воззрившись на Пик, пока она, подобно ему самому, оглядела парня, склонив голову набок. Будто приценивалась. — С головой всё нормально?        Девушка пожала плечами, прокрутив кистью, и развернулась к парковой зоне — к лавкам, на одной из которых лежали оборванные ветки сирени. Проигнорированный Порко стоял с раскрытым ртом и хмурящимися бровями, наблюдая, как Пик от него уходит.        — Эй! Это... Пик! — окликнул он её, не догоняя, зачем ему это нужно. Она остановилась, оглянувшись через плечо. — Ты завтра в универе будешь?        Брови Пик слегка дрогнули в удивлении, полы удлиненной рубашки слегка всколыхнулись ветром. Она молчала каких-то десять секунд, а у Галлиарда пульс стал мчаться галопом, как у того школьника, читающего стих на конкурсе.        — Наверное.        Пик от него уходила, а мелкие сиреневые цветы летели ему в лицо, сорванные с распоясавшегося куста.        `        Он не станет говорить о своей заинтересованности, нет. Он просто начнёт ходить на пары каждый день, запихнув согнутую пополам тетрадку в задний карман спортивок, и карандаш за ухо, который будет грызть от скуки на особенно «неплохих лекциях». Он будет оглядываться на задние ряды и чертить взглядом линии по опущенным головам, выискивая ту, где секущиеся пряди торчат из причёски. А во время двухчасовых окон Порко будет брать кофе в кофейне через дорогу и, подпирая ограждение из металлических прутьев, пить чёрную горькую жижу, выискивая в соц.сетях знакомое лицо незнакомки.        Марсель не станет задавать ему вопросов, как и не получит ни одного от брата. Он будет округлять глаза, видя, как Порко с мокрыми после душа волосами, ни свет ни заря будет жевать на их кухне хлеб с маслом и пялиться незряче на кофеварку. А после видеть, как тот, прокручивая ключи на пальце, не спеша идёт на занятия, которые раньше ни во что не ставил.        Его хватило на три дня — три дня подниматься с кровати раньше двенадцати дня, игнорировать приглашения «затусить» в квартире незнакомцев, что угостят выпивкой или какой добротной травкой; и три дня сворачивать шею, замечая невысоких девушек с большими сумками простого кроя на развороте плеч. А её и след простыл.        Порко сделал всё, что мог — не очень-то и прикольная девчонка, если честно, — и шёл вразвалочку в сторону круглосуточного, чтобы прикупить упаковку пива как пригласительный билет на хату, где его вечером будут ждать скрежещущие колонки, заваленные солёной и химозной едой чужие столы, и наманикюреные ядовитыми оттенками ногти, что оцарапают завлекательно внутреннюю сторону бёдер, а вскоре переберутся на спину. Порко вёл себя как подросток в предвкушении вписки, но ему искренне и глубоко было пох... А это ещё что такое?        Возле цветочного магазина стояла Пик, впихивающая что-то в свою немаленькую сумку, и сдувала с лица лезущие в лицо пряди, выпроставшиеся из низкого хвоста. У её ног, пьяно перекосившись, стоял пакет с... землёй, если судить по крупной надписи белыми буквами, обрамленными красной рамкой на зелёном фоне. Она была одета в джинсовую юбку до колена и майку с глубоким вырезом и широких бретелях — ничего такого, жара на дворе. Но вот Порко стало откровенно душно, и его тёмная тенниска ощутилась тяжёлым грузом на теле, хоть вырви к херам те расстегнутые пуговицы.        Он смотрел в полушоке, будто застывший перед солнечным затмением — на то, как Пик склоняется и подхватывает поклажу в десять килограммов, закрывая обзор на грудь, вздымающуюся от мерных вдохов. Девушка стала набирать шаги, задумчиво глядя перед собой, и не обращая абсолютно никакого внимания на застывшего Порко, прошелестела мимо него, обдавая запахом ароматизированного распылителя, используемого в маленьких магазинчиках.        Парень развернулся на пятках и прошелся ладонью по лицу в попытке стереть с него наваждение. Не получилось — короткий хвостик волнистых волос мелькал перед глазами вправо-влево, и полуметр за полуметром отделял от него вновь убегающую... эту... Пик.        — Так блять, — проскрипел Порко себе под нос, сжимая кулаки с поджившими ранками на костяшках. — Это что такое, а...        Он пошёл за ней, откидывая мелкие камешки на асфальте и обходя поднятые над дорогой на пару сантиметров, танцующие в пыльном воздухе мелкие бумажки — какие-то фантики и порванные чеки. Слева, со свойственным им грохотом, проезжали туда-сюда автомобили, а прямо по курсу, выделяющаяся среди других прохожих, торопилась Фингер, шаркая кедами. И кого только закапывать собралась?        — Алло! — окликнул он, догнав девушку, но сдержался, чтобы дёрнуть за плечо. Мимо проехала фура, заглушив его голос. Пик повернула голову и резко остановилась, чуть не споткнувшись о люк, когда Галлиард загородил ей проход, запихнув руки в карманы спортивок. — Привет.        — Ну, привет, — темно-серые глаза показались из-под век, проходясь по криво натянутой улыбке у парня напротив. Она перехватила мешок поудобнее и... стала ждать, по-видимому.        — Может, тебе помочь?! — он уловил, что предложение его звучало угрозой от повышенного голоса — надо же было автобан тот заглушать. Да надеяться, что и ответ он услышит с первого раза.        Фингер скривилась, как от внезапной головной боли, зажмурив один глаз, и приоткрыла рот.        — Только громче говори! — ему всё невтерпеж, подгоняет, будто с поезда горящего выпрыгивать надо.        — А ты попробуй не орать, — спокойно произнесла Пик, не следуя «просьбе» парня.        — А то что, расплачешься? Учти, со мной девушки плачут только в удовольствии, — хмыкнул он — слышит всё замечательно, поганец, когда съерничать хочет. Глаза то, золотыми слитками мерцали, и грудь колесом выпячивалась, будто гордился он той пошляцкой натурой своей.        А Пик смотрела на него, как на зверушку какую, сбежавшую из заповедника, и только не вздыхала обреченно. Молча и с жалостью, убавляя с каждой секундой его запал.        — Ладно, — бурчит он в непонимании. Сдаётся. — Пакет свой давай с навозом, я понесу. Куда там топать?        И вынимает руки, едва не вываливая из одного из карманов забытый презерватив. Протягивает ладони к Фингер, переводящей взгляд на слегка согнутые пальцы парня в схожем непонимании.        — Я серьёзно, вообще-то. Ты же не грузовик, — хмурясь и кривя губы, он всё таки вырывает злосчастный пакет с землёй, а руки Пик опускаются по швам, безвольные. И заводит она их за спину, сутулясь, будто в дискомфорте.        — Кран-манипулятор, — доносится до слуха Галлиарда, близко подступившего в частичном наклоне, так, что видел, как от его случайного выдоха кожа на плечах девушки покрылась мурашками.        — Чë? — он мотнул головой, не задумываясь, мерещится ли. Хер его знает, что она ляпнет в иной раз. — То есть?        — Краны перетаскивают грузы, Порко, — и от звука его имени, произнесенного этим голосом, у него жар проходится по спине. Где-то по дороге он видел пожарный гидрант...        Мимо них проходили люди, фыркая и ворча что-то под нос от возмущения, мол, чего встали как на брачной церемонии, пупы земли. И когда какой-то мужик непрезентабельного вида рискнул здоровьем и почти пихнул Пик плечом, Порко сам отодвинул её в сторонку, уцепившись за полюбившееся запястье. Синяку, похоже, быть.        В нос Галлиарду ударил запах земли из пакета, удерживаемого одной рукой, и сладкой газировки, хоть нигде поблизости не пшыкала яркая крышечка, влекущая измученных жаждой. Он прикрыл глаза, услышав, как девушка втянула носом воздух, и её оголённое плечо прикоснулось к его руке со вздыбившимися волосками. По улице промчалась карета скорой помощи, безудержно вопя сиреной, провоцируя удары сердца отдаваться в ушах. Обоих.        Пик отлепилась от него уставшей клейкой лентой и посмотрела куда-то чуть ниже его шеи, где края воротника отделялись друг от друга. Будто постеснялась заметить в его взгляде что-то не то. А это не то там точно было.        — Идём, — сказала она не своим голосом, но Порко, как обычно, ни черта не разобрал, но походив желваками, кивнул.        Они шли бок о бок, бросая нелинейно друг на друга взгляды: сверху-вниз, снизу-вверх, и Галлиард чувствовал себя ужас как неуютно, уверенный, что Пик уже и забыла, чего он за ней увязался. Как бы не так.        У неё на щеке родинка, а в ушах нет серёг, заметил он. Она достаёт ему немногим выше плеча и в профиль её губы кажутся приоткрытыми, запомнил он. Порко бросает недвусмысленные взгляды на вырез её майки и отвлекается на шуршание джинсовой ткани её юбки, почесывая ухо об плечо — слишком часто и нервозно. Думает, что Пик это не беспокоит. Как бы не так.        — А ты это, — Порко всё же решает разрядить тишину, сопровождаемую гомоном города и повисшую между ними, — помидоры какие-то выращиваешь?        — Цветы буду пересаживать, — ответила она, никак не комментируя его охрипший голос. В такое пекло. — У них корни разрастаются и становится тесно. Земля ведь тоже стареет и требует подпитки, да и растения развиваются стремительнее, если за ними ухаживать подобающе. А если только заливать водой раз в месяц, то получишь утопленника. Сгнившего.        Голубизна белков блеснула, и темно-серые глаза на мгновение выразили какую-то новую эмоцию. Порко подумал, что ему нужно записывать эти изменения куда-нибудь в заметки, подчёркивая красным цветом. И поражался её умиротворенной интонации, пока она рассуждала о смерти.        Возле подъезда они замерли — вернее, Пик остановилась, откашлявшись, и многозначительно взглянула на парня. Выдавила тонкую улыбку, едва тронувшую губы.        — Спасибо, — протянула руки на манер Порко десятью минутами ранее. — Дальше я сама.        — Этаж то какой? — сжав в объятии мешок с «навозом», который затрещал протестующе и стал липнуть к рукам от жары.        — Пятый, — Пик растянула вторую букву, словно убеждая парня в чём-то. — И лифта там нет.        — Всего-то?        — У меня с собой перцовка, — отвечает не то чтобы совсем бесполезно, но и не очень по теме.        — Это ты к чему?        — Просто так.        Галлиард поднял брови, но в который раз промолчал, наблюдая, как девушка открывает парадную дверь и придерживает её, чтобы он вошёл. На повороте, ведущему к ступенькам второго этажа, ему взбрело в голову добавить:        — Жаль, конечно, что не первый.        — Почему? — голос Пик раздавался эхо по прохладным стенам и выложенным плиткой ступенькам, пока её тень ласкала прерывисто перекладины поручня. — Тебе не нравится вид из окна повыше?        Он отслеживал глазами заклепку на заднем кармане юбки, зеркаля с той золотые блики вместе с каждым новым шагом Пик на следующую ступеньку. Сказал без зазрения совести:        — Не-а, просто люблю всегда быть первым, — он облизнул пересохшие губы, столкнувшись с обернувшейся девушкой взглядами. Она промолчала, обречённо вздыхая от вида сбежавшей зверушки.        Ключи звякнули, ведомые рукой Фингер, убравшей пару прядей за ухо, которые всё равно свесились обратно. Она провернула их в замочной скважине дважды и замерла, спиной к парню.        Где-то внизу хлопнула дверь, а в одной из квартир выше кто-то по нарастающей громкости голосов стал ругаться. Кажется, скорая помощь летела не на тот адрес.        Галлиард слышал, как она дышит — прерывисто и словно стараясь меньше шуметь. Куда уж, блять, тише. И он откашливается — басовито, растягивая выдох чуть ли не нараспев. И всё это представление — ей одной, за каплю внимания, пахнущую сладкой газировкой.        — Я бы пригласила тебя выпить кофе, но... — начала было она.        — С радостью, — и не крикнул даже, и не дослушал. Проворковал, довольный как слон. Или баран на водопое.        Пик продублировала тонкую улыбку и толкнула створку, впуская Порко... ну нет уж, не в сердце. Всего лишь в свой дом.        Он послушно разулся, оставив наконец пакет в покое возле высокого растения с массивными листьями, припаркованного рядом с грузным комодом, над ним — настенный календарь с какой-то азиатской тематикой и большое зеркало. Увидев своё отражение, парень поправил волосы и воротник тенниски, удержался, чтобы не подмигнуть себе самому, ведь и не хотелось — слишком уж сосредоточенным казался взгляд. И слегка пьяным.        Послушно вымыл руки в ванной, с несвойственной ему осторожностью обходя распустившие свои крылья, паруса и стрелы цветы, стоящие на невысоких стульчиках и свисающие с сушилки почти под потолком. Видно, Пик любила зелёный цвет. Или канал Дискавери.        Порко послушно уселся за стол, где тоже стояли цветы, но в вазе с водой — белая сирень, с покрученными на кончиках листьями, — и ждал, пока кофеварка закончит журчать, а Пик вернётся из комнаты, наградившая его перед уходом нечитаемым взглядом.        — Если вдруг ты ещё сомневаешься, — Галлиард чуть не подпрыгнул от того, как она тихо подкралась, начиная с ходу говорить, пусть и медленно, — то мы с Марселем рассчитались, и я не планирую больше...        — Быть моей нянькой? — хмыкнул он, приподняв бровь, и повернулся к девушке, что остановилась возле столешницы, доставая с верхней полки чашки. Длинный, мышиного оттенка свитер спрятал прекрасный предмет одежды и часть другого, доходя ей до середины бедра. Надо бы контролировать себя получше.        — Вы это так между собой называете... — рассеянно пробормотала и стала наливать кофе.        — Уже не будем. Если, конечно, он кого другого за мной не приставит, — протянул Порко, пододвигая к себе чашку с витиеватым кандзи на боку. Вроде бы. — Слушай, а молока у тебя часом нет? Горько без него.        — Да, сейчас, — она отступила от стола, так и не присев — лучше бы сразу к нему на колени, — и заглянула в холодильник, быстро вынимая оттуда нужное. — А тебе совсем не по нраву, когда о тебе заботятся, ага? Прости, когда кого-то приставляют...        — Предпочитаю приставать сам, — будто ожидая момента пошутить. Как подросток озабоченный.        — Погоди, я ножницы возьму, чтоб краешек отрезать, — не обращая внимания на глупости из уст Порко, девушка ступила в сторону на поиски ножниц, взметнув уже распущенными волосами. Но это было незачем: он забрал у неё прохладный пакет с молоком и варварски сцепил зубы за пару миллиметров от края; надавил и выплюнул скрюченный отрезок на стол. Ни на секунду не задумавшись о гигиеничности этого действия.        — Тоже вариант, — сделала вывод Пик, присаживаясь на соседний стул и отпивая из чашки.        В соседней квартире зашумел пылесос, а между ними затянулось молчание, соизмеримое пяти глоткам терпкого напитка. Галлиард в какой-то момент отставил от себя чашку, по внешней стороне которой скатывалась капля молока, плеснувшая мимо, и слизывать которую было бы крайне неприлично, и стал напрямую разглядывать девушку. А она в отместку рассматривала что-то в переплетении нитей на своей юбке да в кофейной гуще, всё ещё держа ёмкость в ладонях.        Это было дико. Порко и не знал, как вести себя с ней, ведь привык проводить время несколько иначе, где «выпить кофе» всегда было лишь поводом. А Пик не хихикала над его цирковым выступлением со всеми двусмысленными намёками, не отводила взгляд в смущении; рискни он ущипнуть её или шлёпнуть, то выглядел бы полным олухом, сидящим в скором времени с приводом в камере.        Она сказала, что приглядывать за ним больше не собирается, но и не прогоняла, воспринимая, похоже, мебелью. Это было дико.        — Одна живёшь? — скрипнул он севшим голосом, отчего звучал устрашающе. Особенно в комплекте с прямым взглядом. Потому прочистил горло, немного поерзав на стуле, чтобы сесть ровнее.        — С отцом. Правда, он здесь редко появляется... Работает в соседнем городе, по несколько недель может там оставаться.        Пик говорила это своему указательному пальцу, отбивающему рваный ритм по столу. Оба они не очень-то мастаками были в ведении приличной беседы: один пялился как на мясо, другая делилась личным с кем попало.        — То-то я смотрю, у тебя тут так... цветочно, — Галлиард усмехнулся пританцовывающему листьями фикусу, что выглядывал из-за балконной двери, и даже обрадовался в какой-то мере. Батя ему не конкурент. Да и любой другой мужик тоже.        Фингер посмотрела на него печально и едва заметно вздохнула, вся такая закрытая в своём безразмерном свитере и с круглой чашкой, объятой пальцами. Картина, не иначе. В серебристой рамке, под стать пеплу. Однако галереи не открыты бесплатно.        — Вкусный кофе, — с наигранным впечатлением говорит парень, хлопая себя непривычно по коленям, и резво подпрыгивает со стула, провожаемый тяжёлым взглядом. И как только она это делает? — Рад был поболтать. И не обижайся, что так скоро ухожу. Я, знаешь, человек занятой...        Он нëс какую-то ахинею и знал об этом, да и Пик была в курсе о его обычной занятости — если Марсель расходился в объяснениях, то выскребал всю подноготную, вплоть до первой пробы алкоголя за старым складом, в квартале от школы, — но его это не останавливало, и быть циркачом нужно было до последнего.        — Ну, я тогда провожу, — поднялась и Фингер, убрав заодно чашки в раковину. Пошла прямо к парню, шагающему в прихожую спиной. И остановилась у стены, ожидая, пока тот обуется, напустив на лицо печальное выражение. Хотя вероятно, что это проявление особой разновидности радости.        Галлиард закончил с перевязыванием шнурков, но руки у него подрагивали, не имея под этим никакого источника. У него шумело в ушах и в шее покалывало, а в груди было тепло чуть ли не до тошноты. Странно. Он принимал экстази лишь раз, лишь пару лет назад. Но вдруг отчётливо вспомнил, что тогда ощущал нечто подобное. И это нечто ощущалось дико приятно.        — Ты... — открыл он рот, не придумав, что сказать на прощание, не желая уходить. Взглянул на руки Пик — она снова потирала запястье. Цепанул локтем угол комода, стоящего на своём месте как патрульный пёс. — Я не хотел навредить, вот честно.        А язык его не слушался, намереваясь прилипнуть к щеке изнутри, или вывалиться наружу, чтобы освежиться.        Девушка плавно моргнула, будто только проснулась, и стала фокусироваться на ближайших предметах, начав с него. И расслабленный вид её будил в нём нечто нехорошее, желающее взбудоражить всё вокруг раскалённой на майском солнце выходкой. Начав с неё.        — М? Ты про это? — убрав пальцы, кивнула она на сверкнувшее голубыми венами предплечье, проглядывающими сквозь кожу, где пульс ходил ходуном. — У меня просто кости тонкие, оттого и болят от любого давления.        А Порко совсем не слышал, теряя контроль над чистым рассудком, заглушенным однако незваным шумом. И подрагивающие руки нужно было применить.        — Порко? — хмурится вдруг Фингер, замечая... что-то там, в его взгляде, но не успевает что-либо предпринять, когда на неё наваливается источник замешательства.        Галлиард опять хватает её за руку и прижимает ту к стенке с цветочными обоями, стискивая запястье и позволяя женским пальцам повиснуть в неволе. Другую ладонь вперивает чуть ниже шеи, сминая плотную ткань уродского свитера, и бесстыже — до чего же бесстыже — раздвигает своим языком распахнувшиеся в неожиданности губы. Целует Пик грубо, прижимаясь как можно ближе, не ощущая никакого отпора, даже отчаянного мычания, которое завибрировало бы по его челюсти к шее и горящей ебучим пламенем груди, раскочегаренной от парочки нечитаемых переглядок.        Он кусает её губы, будто желая вспомнить вкус той самой конфеты из детства, которыми пахла эта квартира, полотенце в ванной и даже листья на цветах. Но не она сама. От Пик тянуло чем-то тяжёлым и глубинным, пряным и древесным, как костёр в ночной глуши, подпитываемый цветами, взращенными при лунном свете. И это могло бы быть стихами, да вот язык его в стихи не сворачивался, но стремился забраться в чью-нибудь глотку.        Потому он отстраняется, растягивая обрывки их смешанной слюны по загустевшему воздуху тесной прихожей, где бедное растение не в силах прикрыться от накрывшего его смущения из-за увиденного. Порко бешено смотрит в широко распахнутые, уже совсем не тяжёлые, глаза Фингер; слышит, как глубоко она дышит, раскрытыми своими, распухшими и чётко очерченными губами.        Её руки так и приклеились к стене по обеим сторонам от головы, и Порко бесится из-за этой шоковой реакции. Ему хочется, чтобы на него накричали, зарядили пощёчину, да хоть перцовкой в глаза пшикнули, только бы... только бы она не стояла молча, медленно и обречённо опуская свои веки, превращая лицо в картину вселенской усталости. Ему это не нравится.        Потому он повторяет за ней — убегает. Дёргает ручку двери на себя, сжимает челюсть и, бросив напоследок виноватый взгляд, хлопает створкой за своей спиной.        Галлиард не сдерживается — ударяет ладонью по верхней перекладине перил, отчего те дребезжат, посылая эхо на нижние этажи. Выдыхает и поправляет брюки в районе ширинки. Он зачесывает вездесущие пряди светлых волос пятерней назад и глухо прыскает истерическим смешком. Произошедшее за дверью было сравнимо с приёмом экстази. Это было дико. И ощутимо приятно.        `        Непрошибаемый ли Порко? Какой глупый, бестолковый вопрос. Конечно же, он такой. Залетающий смерчем в логово себе подобных, развалившихся на проваленных диванах в какой-то двушке на окраине города. Грохочущий упаковкой из шести банок пива — подачкой, за которую хватаются липкими и пахнущими сигаретами пальцами знакомые и не очень фигуры. Одна из таких сидит позже на его коленях, прижимается тесно к его паху, не стесняясь скукоженной поднятой юбки. Её растрёпанные волосы пахнут дымом и лаком, блеск с губ кочует на его шею.        Порко лапает гибкое тело, пышущее жаром ему под стать, отмахивается, слыша «ты колючий», когда царапает щетиной округлый подбородок. Девчонке колется, девчонке неприятно, а он переплетает с ней языки, разглядывая под веками другое шокированное лицо. И думает, что той было также неприятно, когда несколькими часами ранее он точно так же царапал её нежную кожу.        Руки стискиваются сильнее, едва не ощущая под собой хруст костей, табуретка скрипит под двумя возбуждённым телами, а жалкая балконная дверь дребезжит от музыки, стучащей по стеклу из помещения. Ночь прохладная, ночь тёмная, и острые соски, что Порко перекатывает влажными пальцами, ощущаются иглами.        Он приподнимается, стягивая штаны и растягивая по члену чуть было не утерянный посреди улицы презерватив; отодвигает в сторону сетчатую ткань белья незнакомки — рыжей, — входит с рыком, приглушённым слишком звучным женским стоном на ухо. Вбивается в раскрытое для него тело, жмурясь от бьющих по глазам переливчатых пайеток на скомканной юбке и хлопков раскрытых ладоней по панельной стене над его головой. Пальцы оставляют на худых бёдрах синюшные рытвины, и ему нихера не стыдно. И он отплевывается от ржавых растрепанных прядей, бьющих его по румяным щекам. Ему нихера не стыдно кончать со скрипом зубов и беззвучным стоном, говорить «было охуенно», но как только девчонка отвернется, сплевывать за балкон, во двор, слюну со скопившимся привкусом блеска.        У Порко голова больная и пьяная до звёзд, что ярче тех, которые на небе. У него руки горячие и костяшки не до конца зажитые. У этого парня перед прикрытыми глазами неясные образы, а под головой подушка. Он не помнит, как уснул, но рад, что...        ... вообще проснулся.        — Пролупился? — отвращение на пару с жалостью смешиваются на лице Марселя, созерцающего, как брат в одних трусах заходит на кухню, и молчаливо топает к холодильнику, чтобы вынуть бутылку с водой и за раз выдудлить половину. У того на шее и груди горят багровым следы смазанных укусов, а синяки под глазами похлеще синего красителя для гурманского абсента.        — Не спрашивай очевидное, — охрипший голос скребет по горлу хуже ножовки, режущей голову изнутри. — Ещё только девять, успеваю я в твою богадельню.        Марсель проводит языком слева по нижней губе, видя у Порко ранку на том месте. Что девушек целует, что кусок бифштекса отгрызает — каждый раз как из голодного края. И у них-то одни и те же родители? Надо бы пересмотреть парочку статей о генетических склонностях...        — Не перепутай только в этот раз аудиторию, — сверившись с часами и убедившись, что младший не затерялся во временных промежутках, он бросает на того смешливый взгляд. — И напоминаю: она тебе не даст.        Порко, трущий в этот момент заспанный правый глаз, отнял руку и посмотрел на брата, скривившись.        — Ты про эту... — Пик, родной, её зовут Пик, — мышь, что ли? Тогда напоминаю: сдалась она мне? Это ты у нас бабки кому попало раздаешь, благодетель...        Он отвернулся, порывисто открывая шкафчик и вынимая банку с растворимым кофе, надеясь, что молоко у них закончилось. Пытался вспомнить, что происходило после того, как он остался на балконе один и, подобрав с пола полупустую бутылку с крайне паршивым виски, стал цедить то пойло маленькими глотками, скользящими едкой смолой по дëснам. Как обводил языком верхние зубы, замыленно листая профили девушек на телефоне, чтобы затереть ещё не закореневшие воспоминания о квартирном палисаднике, чашках с иероглифами и уродском оверсайзном свитере. Листал, пока не наткнулся на её страницу. И узнал не по фоткам закатов с пятого этажа, не по заметкам с растениями, черт бы их побрал, и даже не по кадру с какой-то девчонкой, которую он, вроде, драл. Всё глаза эти тяжкие — тяжелее его завтрашнего похмелья, — закреплённые крупным планом в левом уголке под именем. И глядели они на него с закореневшего снимка, датированного годом назад. А Порко смотрел в ответ, стиснув зубы, будто его пырнули враз ножом — знал он, каково это, и понимал, с чем сравнить. Глядели прямо, как тогда из тёмного угла, что ласкали огни стробоскопа. И бесили, царапая загривок наточенными зрачками. Бесили так, что он поставил лайк, что он подписался на обновления и чуть не швырнул мобильник куда-то на трассу, где в миллионный раз визжала колёсами карета скорой. Мчащаяся по его больную голову, кажется.        Галлиард отпивал из горла ядрёную янтарную смесь, что разливалась огнём в глазах и горячила ладони чувством собственной невъебенности. Его развозило от воспоминаний об укусе, пронзившем губы, что в профиль всегда кажутся приоткрытыми, и от шаткой мысли, что в пьяном угаре он не клинический долбоеб, каким бывает на трезвую. Развозило, ничего не скажешь, оттого и не уловил, как близко к нему та клиника подобралась.        — Ну, знаешь, — елейно начал Марсель, поднимаясь из-за стола с опустевшей тарелкой овсянки в руке. — Девушкам, которые безразличны, не пишут больше пятидесяти сообщений, львиную долю из которых составляют голосовые.        Он подошёл и остановился у брата за спиной, качая головой от вида враз напрягшихся плеч того. Цокнул языком почти в шоке от нулевой реакции. Присвистнуть, правда, не додумался.        — Я, конечно, уже сто раз пожалел о том, что обратился к ней, надеясь, что тебя переклинит в нормальную сторону, — на последних словах Порко отпустил столешницу и развернулся, кадык его нервозно подскочил. — Но Порко, правда, не лезь к ней. Тебе так будет лучше.        — Так я не пойму, — протянул Порко, расслабленно опустив плечи и схватив чашку с химозной жижей, именуемой кофе. — Ты что, завидуешь, что сам не можешь шары к кому-нибудь подкатить, м? Вот и завертел всю историю с вытаскиванием меня из блядок, чтоб внимание привлечь. Женщины же та-а-а-кие сентиментальные, ведутся на всякое.        — Нет, — покачал Марсель головой, — просто ты можешь влюбиться и на эмоциях границ не заметить, — взгляд его стал серьёзнее, когда на лице брата стала вырисовываться самодовольная улыбка. — Особенно получив отказ.        — Подрочу и всё пройдёт, — Порко репертуару не изменял.        — С тобой бесполезно разговаривать, — выдохнул старший, едва ли театрально не взмахнув рукой. И скрылся в дверном проёме, на ходу поставив тарелку рядом с раковиной.        — Ну и иди тогда нахуй, — фыркнул смешливо, отпивая из чашки.        Влюбиться, блять. Ага, разбежался. Не было такого никогда, и нечего подобного не случится. Только Галлиард и правда побежал, сразу после того, как дверь за братом с отчетливым звуком защелкнулась; в комнату, спотыкаясь на ходу о полотенце, небрежно брошенное на пол, к кровати, где запутавшись в спихнутом к краю одеяле, валялся экраном вниз телефон, тянувшийся подключенным зарядным устройством к розетке.        Экран всё никак не хотел засветиться, а батарея под задней панелью нагрелась слишком сильно после ночи беспрерывного питания от сети. Порко чертыхался, неверными пальцами нажимая не на те иконки, а когда всё же открыл нужное диалоговое окно, то...        «Хай, Пикси...        Пикми...        А, не...        Блять...        Пик» [23:46]        ... перед охуевшим взглядом стали пролетать собственноручно вылепленные на сенсоре сообщения.        «Я, если вдруг забыла, извинился» [23:49]        «Пососаться, знаешь ли, полезно... И не только пососаться» [00:53 отред.]        «Короче, ты меня не шугайся, лады? Сама сказала, что тебя предупрпп... провели...        Сука... Сказали, что я на приколе» [01:12; 01:13]        «А вообще... Нахер это всё» [01:17]        Он листал их, приложив к лицу ладонь с растопыренными пальцами, чтобы в любой момент прикрыть его полностью. Даже пару раз прыснул смешком от особенно удачных долбоебских подъебов, не ясно только — предназначенных получателю или самому себе. А вот голосовые не включал вовсе — ну нахер, — да и не все они отправились. Хвала хреновому сигналу на окраине. Или вовремя севшему телефону.        Но последнее сообщение, отправленное в 3:29, выбивалось из всей той череды околесицы, выдаваемой пьянющим парнем.        «Спокойной ночи»        Он в жизни такого никому не писал, да даже не говорил вслух, не считая раннего детства и вежливых ответов матери, после прочитанной на ночь сказки. Тем более почти утром. И если телефон сел на мель, то никак иначе — Порко, что называется, действительно пролупился и нашкрябал в полумраке на запотевшем от его тяжелого дыхания экране интимное послание, еле-еле то видя слипавшимися глазами. Ага, разбежался влюбляться. Оттого и ляпнулся на асфальт. Башкой вниз. А Марсель только смеялся да читал чужие смс-ки. Озабоченный.        `        В богадельне было скучно — скучно до такой степени, что Порко в какой-то момент показалось, как его рубашка зевнула, когда он потянулся, высоко подняв руки над головой, а потом и придумывал наугад вопрос, когда преподаватель с косматыми бровями и залысиной, ловящей блики от лампы, с некоторым удивлением остановился в своей монотонной речи и кивнул, мол, «спрашивайте, молодой человек, что вам не ясно?»        Порко не ясно было одно — почему Фингер отсутствовала? Он ведь отчётливо помнил, что именно отсюда она неделю назад летела стремглав к выходу, облапав перед тем его взглядом как следует, а после выкручивалась змеёй, изворотливо реагируя на его вопросы. Что, сегодня лекция плохая?        «... не заметил даже, так слушал преподавателя».        Галлиард ещё раз размашисто оглянулся, просканировав прищуром рассевшихся то тут, то там сомучеников, и не споткнувшись им ни об кого конкретного, откинулся на спинку лавки. Вытянул ногу, съехав немного вниз, и заглянул под стол — мало ли, может она там прячется, хихикая? — обнаружив лишь смятые исписанные листки из тетрадки и покрученную сигарету. Его окатило жаром от представившейся картины, где Пик стояла бы перед ним на коленях, подползала бы ближе и проводила руками по его широко разведённым бёдрам, наклоняя голову и смеривая его своим высокомерным взглядом с долей похоти. Открывая малоподвижный рот...        Он тихо прочистил горло и провёл ладонью сзади по шее, нажав как следует на парочку верхних позвонков, чтобы отвлечься от тесноты в паху, и всё равно привлёк внимание сидящей по соседству девушки, что закусила кончик ручки и, без единого намёка на стеснение, смотрела на виднеющийся из-под воротника парня засос. Ну вот не лезла бы со своим этим самым. И без того тошно.        На следующий день Порко сбился со счета, заходя и выходя из диалогового окна, где ничего не изменилось со вчерашней ночи, в которую он пожелал Пик спокойствия. Спокойствие, однако, потребовалось ему самому, когда за четыре часа, что он проелозил на неудобной деревянной лавке, слушая про какие-то там авторские обороты и зачитывая их вслух, оглашая своим зычным голосом просторные помещения, — она снова не появилась.        «... иногда вольным слушателем захаживаю»        Захаживала бы она почаще, думал Порко, отбрасывая в урну крышечку от стаканчика с кофе, стоя возле отцветающей понемногу сирени, шуршащей ехидно листьями. Садилась бы рядом, представлял он, глотая никакущий латте с осадком на дне, глядя как от края стенда отлепился краешек плаката и скромно дергался на свету. Смотрела бы обречённо, хмыкал он, и чесал гладковыбритый подбородок, который сейчас бы не царапался.        А дома лежал он, ленясь убрать паутину в углу и забросить гору грязных вещей в стиралку. Мелькнула мысль послать Фингер цветы — какие-нибудь ублюдские бордовые розы, что задушили бы своей приторной свежестью все её расставленые по углам и по подвесным горшкам спатифиллумы, крассулы и суккуленты, да имена их, звучащие как те венерические заболевания. И указал бы приметкой в заказе — срезать обязательно шипы, чтобы вдруг, невольно, не порезала получательница свои пальцы, если не губы, которыми коснулась бы сладких лепестков. Ему подсказывало что-то, дебильное такое, что ëкало в сердце, а может где ещё, что если Пик Фингер решит высадить розы в горшок, присыпать землёй их и пеплом, то те пустят корни, пышней зацветут, и пустятся лианами по стенам.        Он пялился в потолок, лежа с подогнутой ногой на кровати, как тот поверженный воин с оторванной половиной лица, что упал без сил в чистом поле, в последний раз глядящий на чистое небо. Он нихера не помнил номер квартиры, да и сунуться к ней, к дому, где у подъездной двери значились фамилии жильцов, означало бесповоротно подтвердить свой статус клинического преследователя. Или долбоеба.        А Порко скрëб по закруглённым углам кастрюли вилкой, доедая позавчерашние слипшиеся макароны, которые Марсель грозился выбросить, не оценив кулинарных потуг младшего брата. Склизкое несоленое тесто скрипело на зубах и вилка звякала по ним почти агрессивно, пока в ванной всё таки стала тарахтеть стиралка, вот-вот готовая сообщить своей высокочастотной мелодией о завершении работы. Ему было невкусно и посуду мыть совершенно не хотелось, потому решил он прислушаться к собственному недавнему заявлению и хорошенечко отдох... то бишь, подрочить. Пока мамочка... то бишь, Марсель торчит на работе, и не собьёт ему весь настрой.        На порнушных сайтах Порко чуть не натёр мозоль на большом пальце, листая со всё ещё надетыми трусами веб-страницы, уже порядком подустав от разнообразия и парадоксальной пресности выбора: огромные искусственные сиськи и поддельные томные взгляды, пускающие слюни и слезы от поддельно стоящих колом членов; периодические рекомендации лесбийства с миниатюрными блондинками и мужиковатыми долговязыми бабами. Порко не мог выбрать и эмоцию для использования в этот момент — тошноту от предложений в черно-оранжевых оттенках, или же тошноту от потраченного на это времени. Потому и пришёл к последнему варианту: единственной фотке на странице девушки, подписанной не своим именем и игнорирующей его сообщения.        Он смотрел на неё долго, увеличив изображение так, чтобы другой человек в поле зрения не попадал. Здесь у Пик была чёлка и бордовый лак на коротких ногтях — она пальцами придерживала какой-то кулон на открытой шее. Не улыбалась, оно и не удивительно, учитывая, что рассматривая её бледное лицо, Порко гладил свой член через белье пока ещё сухими ладонями, едва не вспыхивающими искрами от предвкушения разрядки.        У него напрягались мышцы на плечах и бёдрах, но в какой-то момент он просто отбросил телефон на уже дребезжащую в режиме отжима стиралку. Бортик ванной, на который он уселся, холодил сжавшие его ладони. Ему стало до смешного стыдно, будто его снова застукала воспитательница в детском саду, когда он, стоя в полный рост на кровати, показывал имеющуюся у него драгоценность, вываленную из полосатых шорт, девочке, что собиралась сделать также. «Любопытство — не грех», сказала женщина в круглых очках ему тогда, «но всё имеет свои границы». А Галлиард границ не видел, просто пока стыдился их перейти.        `        Она пришла в конце мая, когда гроза бушевала, всколыхивая пышные кроны деревьев зелёными волнами и барабаня по крышам тёплыми каплями с примесью града. В аудиториях держали окна открытыми, чтобы высокие потолки смогли насытиться свежестью и перестали хоть на время сыпать на дурные головы юных литературоведов крошки штукатурки. Пик Фингер вошла тихо, вслед за преподавательницей, возвышающейся на тонких шпильках; держала небольшой, частично собранный прозрачный зонт, усеянный мелкими каплями, что стекали тонкими ручейками и капали на дощатый скрипящий, уставший пол.        Она прошагала к месту в пятом ряду, в беззвучном такте, повторяющем отзвуки чужих туфель, и сняла белую куртку, демонстрируя чёрный лонгслив, будто в желании слиться с теми печатными страницами, ради которых все собираются в этих стенах. Раскрыла на столе тетрадку, щелкнула ручкой и прошлась взглядом по окружающим предметам и... людям.        Порко её не видел, занятый пейзажем за окном, где вдалеке, за кованым ограждением, виднелась любимая кофейня, объятая с боков деревьями, пёстрыми вывесками на соседних зданиях, и запахом намокшего асфальта, потемневшего на пару тонов. Он только что наскреб себе баллов на полноценную оценку «удовлетворительно», неся полный бред, но с уверенно поднятым подбородком, и капелькой обояния, покорившей женщину на высоких шпильках. У парня на плечах томилась излюбленная куртка, а лосьон после бритья холодил кожу на щеках приятнее сквозняка, проникающего в окна. Оставаться нужды не было, но он решил выждать окончания дождя, чтобы не шлёпать сырой поступью по делам, которых запланировано не было. Пятничный весенний вечер и никаких планов. Неужто он пропустил шаровую молнию, лупанувшую ему промеж глаз?        Телефон пиликнул, и Порко лениво перевёл взгляд с танцующих листьев липы на экран, засветившийся на миг возле его локтя. Прошёлся прищуренно по буквам имени профиля, что отсвечивались из-за бликов лампы, и чуть не подавился слюной, поняв. Повёл головой немного влево под наклоном и, не спеша, стал поворачиваться всем корпусом вправо, чтобы оглядеть присутствующих.        Так, две отличницы, притащившие одинаковые книжонки какого-то современника, расписавшегося на форзаце; какой-то заморыш в поношенной джинсовке, рубящийся в допотопную змейку на телефоне... так, ряд выше.. не то, не то... чей-то дождевик, с которого течёт... не то...        ... нашёл.        Пик записывала что-то в своей тетрадке со спиральками, чей скрежет обычно был слышен где-то в районе атмосферы, ведь владельцы подобного барахла считали своим долгом елозить ею по поверхностям, создавая раздражитель. Она делала вид, что не замечает вперившегося в неё взглядом живого янтаря, что совсем не при чем к его неожиданному порыву, но отодвинутый к краю стола смартфон с засушенным соцветием под прозрачным чехлом говорил об обратном — ну, Порко уверился в этом сразу.        «Доброе утро», гласило сообщение. Как соседке, которой бросаешь приветствие сквозь неестественную улыбку в дверях кабины лифта, желая поскорее свалить. Как в аптеке, когда приходишь за обезболом после пьянки, едва скрипя охрипшим голосом. Как... до похуй вообще, что за игра в ассоциации?        Галлиард поднимается, растягивая каждое движение, выходит из-за длинного стола, спускается на два ряда вниз, и обходит по внешней стороне, прямиком мимо преподавательского места, где его цепко оглаживает взглядом обладательница шпилек, не прекращая задавать наводящие вопросы студенту, мучительно сочиняющему наиболее приближенный ответ по экзаменационному билету.        Он смотрит на Пик в упор, умудряясь не споткнуться на узких ступеньках, пока добирается к ней на пятиэтажный постамент, как к тому храму, что изображён на её настенном календаре. Давит отчего-то плутоватую улыбку, когда невесомо оглаживает угол стола и его боковую часть кончиками пальцев, с отличительным скрипом старой мебели плюхается на твёрдую лавку и вытягивает вперёд ноги — весь такой расслабленный и совершенно не заинтересованный. В менее, чем метре от Фингер.        Она перекатывала между пальцев ручку из стороны в сторону, глядя прямо перед собой — куда-то на доску с подсохшими следами от мокрой тряпки, размазавшей мел. Что она там видела? Галлиарда не парило.        Он прошёлся глазами от её открытой шеи ниже по длинноватым рукавам лонгслива, доходящим до середины ладони, и ещё ниже — к синей джинсовой юбке, той, где блестящие заклёпки на задних карманах. Руки согнулись в локтях, оперлись ими о спинку лавки; голова склонилась набок, позволяя светлым прядям упасть на лицо. Порко застыл взглядом на паре пластырей на колене девушки, с расстояния напоминающих анимешные звериные рожицы. А ноги у неё бледные и кажутся холодными, как те градины, тающие сейчас в свежей траве за распахнутыми окнами. И смотрит он слишком пристально, что от самого себя становится тошно, потому стреляет взглядом обратно вверх и сталкивается им с сереющей тяжестью под тёмными бровями в разлет.        Что-то ёкает в сердце, а может где ещё, но мир вокруг сужается до неё одной, зашевелившейся и отпустившей ручку грохнуться на исписанные строчки. Пик убирает правую руку со стола вынимает что-то из сумки, прижатой к её правому боку, который скрыт от обзора парня; проводит ею по воздуху над своими залепленными коленями и опускает это что-то на участок лавки между ними. Она смотрит на Порко ещё каких-то пару мгновений абсолютно нечитаемо, а после отводит взгляд, как-то натянуто убирая другой рукой, прежде свободно лежащей на бёдрах, волосы за ухо. Возвращает своё внимание вышкрябаной меловой водой, доске.        Галлиард вдыхает с тяжестью, а на выдохе опускает глаза вниз, на открытую упаковку...        ... чёрного шоколада, с двумя отсутствующими элементами плитки.        Глянцево блестящий материал манит к себе развёрнутыми уголками, а слоган шепчет витиеватым шрифтом что-то сахарное и до жути банальное. Порко немного ворочает языком во рту и отклоняется вправо, приближаясь к девушке, окатывая её запахом своего шампуня и кожаной куртки, на которой теплятся раскрывшиеся ноты парфюма.        Он протягивает руку и с тихим шелестом отламывает кусочек, краем глаза замечая, как Пик закидывает ногу на ногу, отчего юбка немного приподнимается, а сама она случайно пододвигается ближе, рассыпая волосы на левое плечо. И опускает ресницы вовремя, чтобы увидеть, как Порко открывает рот и кладёт в него сладкое угощение, тут же стирая согнутым большим пальцем мелкие крошки с губ, и начинает медленно пережевывать, ловя её взгляд.        Вокруг было глухо, и чей-то голос, бубнящий зазубренный материал, звучал как из-под толщи воды — той, что липла каплями на подоконники и скатывалась со сложенного зонта на соседней лавке. Пик Фингер слышала своё трепыхающееся сердце и амбру, которая впитывалась в поры — производители уходовых средство хорошо осознают, что творят — от нахождения рядом с Порко; осознавала бы она, что та загустевшая амбра имеет цвет янтаря, бушующего сейчас в глазах, направленных на неё.        Она делилась шоколадом, прикармливала зверушку, запамятовавшую о месте в заповеднике. У зверушки руки большие и смуглые, с закруглёнными ногтями и выступающими путами вен на запястьях, в которых бурлит горячая кровь. На Порко тёмные брюки карго и заляпанные свежей грязью белые кроссовки; любопытный лёгкий взгляд и на вздернутом носу три точки наглых веснушек.        Он слышит свои бесстыжие мысли и чувствует, как коробок со спичками тянет внутренний карман куртки; хочет чиркнуть одной перед расширившимися зрачками напротив, чтоб увидеть, как тёмно-серые тучи задушат их обратно до маленьких точек.        Галлиарда никогда не угощали женщины сладким... буквально. Если не считать тех приторных глотков алкоголя, переданных развратным поцелуем чьими-то пухлыми губами, когда сок тот ягодный стекал с подбородка и слизывался пупырчатым языком с остатками весёленькой кислоты. Глаза у него тогда были закрыты, а расстояние до чужого тела оставалось минимальным, и потому ладони теперь чесались в желании ухватить сидящую в непозволительном отдалении от него девушку за челюсть, надавить на щеки, и поделиться подаренным вкусом, забив — естественно, забив — на то, что они здесь были не одни.        «Доброе утро», голосило короткое сообщение в разжиженном мозгу Порко, пока не совсем ровные, бледные ноги спускались по узким ступенькам к преподавательскому столу, а тёмные волосы разметались на уже расслабленных плечах. Её плавный голос дрогнул, когда она стала отвечать на замысловатый вопрос, пронося это дребезжание по прохладным стенам. А Порко поворочал подслаженным языком, проглотив вязкую слюну в нагретое горло.        Солнце выползало, как хрущи из нор, рассекая поломанными лучами мрачные тучи и разляпываясь кляксами по намокшим листьям. Он шёл за ней, отставая на два шага, нёс налегке в одной руке свою куртку и вальяжно размахивал другой — играючи, цепляя кончиками пальцев пролетающий мимо пух. Смотрел на тёмную макушку и подсохший зонт, торчащий из её большой сумки.        Порко просто попёрся вслед, без приглашения или просьбы... предложения. А Пик не возражала, но вцепилась от непонятной эмоции в язычок молнии, свисающий внизу светлой куртки. Она заторможенно присела на лавку, которую оминул дождь, подогнув юбку, что в том не нуждалась. Взглянула на парня снизу-вверх, слегка щуря глаза от блеклого солнца за его плечами, не знала куда деть руки, оттого обняла себя, будто в страхе, или в приступе озноба.        А Порко телился, звякнув ремешками на манжетах куртки, отброшенной в сантиметре от бедра девушки. Потянулся, подняв руки над головой — совсем по-детски, оголяя линию кожи на животе. И шмякнулся наконец на несчастную зелёную лавку с отколотыми краями.        Они поглядывали друг на друга нелинейно, чувствуя себя ужас как уютно, сидя под кроной липы. Они сидели как подростки после школьного балла, не решающиеся признаться в симпатии, которая впрочем, искрила ярче молнии в небе получасом ранее. И ослепляла обоих.        — Всегда на зачёты таскаешь с собой шоколадки? — дернув бровью и взмахнув кистью на сумку Пик, произнёс беспечно Галлиард.        — Полезно для работы мозга, — Фингер пожимает плечом и вытягивает ноги, скрещивая их в щиколотках — на мысках кед царапины, на коленях цветастые пластыри.        — Это намёк?        — Это факт.        Галлиард хмыкнул, на секунду прикрыв глаза и качнув головой, словно в неверии. Любят же они, однако, порассуждать о полезных свойствах разных вещей и занятий. Он подался вперёд, упирая локти в колени и сцепляя пальцы в замок.        Пик поправила рукав куртки, на секунду поджав губы, чтобы скрыть назревающую улыбку. Сидел он, такой простой, да о сладком спрашивал, рассматривая её круглые колени под стать своим круглым ногтям.        Над их головами дремала густая крона липы, роняя соцветия, неплотно свисающие с тонких веток: они летели на лавку, дорожную плитку и складки зонта. Было душно и липко, а от проходящих мимо студентов веяло свободой, что они обрели на недолгое время после сессии.        — И чем это ты занималась, Пик? — разбивает Порко затянувшееся молчание. — Что коленки содрала.        — Ноги брила, — отвечает она, печально усмехнувшись. Будто ноги те отказали.        — М-м-м, — тянет парень и внезапно хватает её за щиколотки, укладывая их на свои колени. Обхватывает покрывшуюся холодными мурашками голень. — Для меня старалась?        — Если хочешь, — подыгрывает Пик, уцепившись в нагретую ткань футболки на его плече. Встречается с желтоватыми глазами ближе. — Видишь, и пластыри специально выбрала такие...        — Такие же весёлые как я?        — Такие же смешные.        — Чего тогда не смеешься? — голос его понизился, превращаясь в патоку.        — А я в душе́, — она отводит взгляд парню на шею, где из-под ворота торчит фрагмент цепочки, поблёскивая.        — Жаль, — говорит Порко и скользит ладонью выше, оглаживает маленькую наклейку на её колене, отчего Пик еле заметно дёргается, напрягает бёдра. Он тянет губы в улыбке, добавляя: — Хотел бы я твой смех услышать...        ...или что другое этим плавным голосом.        Он кладёт на её ноги вторую руку, будто присваивая себе сумку с деньгами, стащенными из банка. Гладит большими пальцами сухую и прохладную кожу, разогревая для себя пластилин. А пластыри те, разноцветные и с плохо видимыми блёстками, манят его к себе прикоснуться.        — Помнится, ты говорил что-то о слезах, Порко, — замечает Фингер, чтобы отвлечься, видимо, от приятных ощущений на коже. — Уже неактуально?        — Почему же? Со мной, при случае, можно испытать всю гамму эмоций.        — Да уж, — Пик облизывает губы, шуршит курткой и, опираясь на ладонь, сама пододвигается ближе, касаясь плеча Галлиарда. — От тебя ожидать можно чего угодно, кроме умеренности.        Он сглатывает, когда Пик выравнивает цепочку на его шее, полностью достав ту из-под ворота. А кончики пальцев у неё подрагивают, и каждый вдох даётся всё труднее от запущенного в лёгкие древесного запаха, сдобренного янтарём. Он щурится, задевая плотную кромку юбки, отвечает, хрипя:        — Мне извиниться ещё раз?        — В шестой?        — А их было столько?        — И все в голосовых.        — А ты послушала всё?        — У меня был свободный час, — Фингер тянет губы в улыбке, не убирая руки с горячей мужской груди.        — Найдётся ещё? — он всё же не удерживается — нахуй умеренность, — берёт её за шею под челюстью, смотрит на влажные губы, стараясь не стискивать пальцы на её бедре.        — Если не будешь кусаться, — она мягко целует его, прикрыв глаза. Нежно, так, как Порко давно никого не целовал. Априори.        — Это уж как пойдёт, — отрезает, вспыхнувший возмущением от такого робкого касания. Слишком громко, почти уничтожая момент. Нежно это про цветы, а цветы он не очень-то любит. Но повторяет робкое касание за ней.        `        Всё происходит так, будто Порко попадает в романтическую комедию с низким бюджетом. Ведь он не может объяснить сам себе, со всеми логическими вытекающими, почему видится с Пик лишь по паре раз в неделю, смиренно угощая её кофе и оставаясь не у дел возле её дома, когда она оставляет лишь какой-то жалкий чмок на его подогретой гневом щеке.        Почему он не может забить хер и ответить на навязчивые звонки братанов, зовущих оторваться, накидаться отменным пойлом и облапать безотказных девчонок... с сиреневыми блёстками на веках? Почему не забивает хер и не вваливается к Фингер в квартиру, в это её царство орхидей и им подобных, чтобы показать ей свою ебанную заинтересованность?        О каких там границах толковал Марсель, он понять тоже не мог. Особенно когда сидел на всё той же покалеченной зелёной лавке и вслушивался в тихие, меланхоличные ноты голоса Пик, которая рассказывала о каком-то славянском авторе, написавшем дивное стихотворение о липовом шелесте в звёздную ночь, и про пение маленьких птиц, чей щебет усыпляет рощи и побуждает влюблённых к действиям. Она смотрела на него нечитаемо, протирая влажными салфетками шею, страдающую от обнаглевшей жары. А он пил ледяную воду из пластиковой бутылки, смачивая охрипшие связки, да прикрывал глаза, представляя описанные поцелуи, что побуждают нутро отнюдь не на прогулки под луной. Пик издевалась и, поправляя бретели майки, скользила невинным взглядом по его штанам. Она издевалась, а тёмные глаза не отпускали его с цепи.        А комедия, быстро и резко как пуля, влетела в купол цирка, прямо в башку Порко, хлопающему в ладоши в первом ряду, поведясь на номер с исчезновением в шкафу. Только вместо шкафа — отключенный мобильник, темнота в окнах пятого этажа и пожимание плеч с разной интенсивностью от пары человек, как никак общающихся с Пик.        Башка Порко трещала по швам, будто её пытались разорвать на части чьи-то огромные руки, и вылить содержимое прямо на не блестящий чистотой пол клуба, в который он вновь притащил свою тушу. Глаза бармена, поджигающего подслащенный спирт в рюмках, блестели ярче глиттера, размазанного по открытым футболкой-безрукавкой плечам Порко, за которые хватались женщины без обязательств — тошнотно ухоженные, надушенные цветочными, блять, духами и нетрезво вальсирующие потом в его руках, прижатые к туалетным кабинкам.        Порко гнался за дозой чистого кайфа, который не мог поймать от привычных обжиманий, сопровождаемых стоном на ухо; не мог найти его среди бутылок соответствующих цвету его глаз напитков; среди белесых таблеток, равных размеру аскорбинке и передаваемых на языках-лопатах таких же неугомонных и глядящих на смерть сквозь кальянный туман. И он ни за что бы — слишком сильно любил себя самого, — ни за что бы не обратился к игле, манящей своим колючим холодом и перспективой забыться в калейдоскопе подбрасываемых сознанием анимешных героев, подобных тем, что скрывали ссадины на бледных коленках. Такой пластырь, разноцветный и блестящий, он наклеит себе на дырку в сердце, если не сможет больше взглянуть в тёмные и тяжёлые глаза незнакомки, стоящей в тени, под редкими лучами стробоскопа.        Порко гнался за дозой чистого кайфа, и в своём марафоне чуть было не упустил поворот к нужному. Он проклинал бессмысленно того, кто придумал поцелуй и какой-то там окситоцин, вливающий чувство счастья в кровь. Всё это мнимая херота, думал Порко, и на самом деле ощущал, что тачка, на которой он завернул в поворот, гнала по встречке на скорости, превышающей все мыслимые границы. А он давно лежал в луже этой светящейся счастьем крови, а кареты скорой проезжали мимо, заглушая его стоны своими истошным сиренами.        И с какого перепугу он вдруг стал таким романтиком? Серые глаза, джинса и голос речных долин сделали это с ним? А может, дело в чернющем кофе и в не уступающей ему по черноте шоколадке был какой-то яд, вызвавший привыкание, и теперь его ломало похлеще баскетболиста, что вёл дневник, и звал мать родную сукой? Нет же, в баскетбол Галлиард не играл, дневники не вёл нормально даже в школьные годы, а единственная грубость, которую позволил по отношению к матери — однажды хлопнувшая перед самим носом дверь в его комнату. И яд он выпускал самолично, как тот скорпион: оставлял жгучие капли на рандомных женских губах, облизывая те без единого угрызения совести.        Он гнался за дозой кайфа, и за прошедшие недели понял, что мирного решения не будет, пока его источник не ворвётся в его пагубную жизнь обратно. Грозой в полнолуние.        В тот вечер духота стояла неимоверная, пока на ободранной кухне по причине ремонта покоцанный бежевый стол на изогнутых в пижонском стиле ножках ломился от количества бухла в бутылках с этикетками и без, с родными и не очень крышками. Хмырь, впустивший ораву маргиналов в свою квартиру, выглядел в соответствии со своими гостями: под два метра ростом и рамой такой ширины, что все единогласно уверились, что он колет себе в очко какой-то химозный шлак — иначе таким карикатурным качком не станешь. Он был подстрижен почти под ноль и сидел с ногами на диване, застеленном пледом с золотистыми косами бахромы, и бросал стояковые взгляды на девчонку лет семнадцати, притаившуюся в углу с чупа-чупсом во рту и косяком, протянутым в плотной паутине сетчатых колготок. Она крутила светлый локон на палец и хлопала кукольными голубыми глазами, будучи при том абсолютно трезвой. Никому известно не было, кто её сюда приволок, да и лучше бы ей свалить отсюда по добру по здорову, пока у кого-нибудь не проклюнулся интерес. Но только не у Порко.        А Порко же сидел в противоположном от куклы углу, дышал зелено-серыми испарениями и чувствовал, как майка липнет к спине от прогретого паленым виски тела. Он пялился на запотевший экран телефона, в диалоговое окно, в которое неделю не заглядывал. Пялился на сообщение «Я зверски соскучился» и хрюкал микродозами над собственным долбоебизмом. Не нужен он ей, думал Порко. Хочет, чтобы она вернулась, — бормотал, когда неизвестная девица терлась об него, изнемогая, при том неясно от чего: желания присесть на его член, или желания выйти из бэд трипа.        — Райнер, ты в курсе, что ей нет даже семнадцати? — сквозь децибелы музыки, пьяный смех и клацающие крышечки пива, до Галлиарда донеслось твёрдым и тихим, как улицы в минуты молчания, голосом.        Он вскинулся, и скинул с колен ничего не соображающую девку. Поднялся с раздолбанного кресла и, зачесав волосы, поскрежетал на ватных ногах в узкий коридор, забросанный пустыми банками и чьими-то недолговечными вещами. Там стоял лысый хмырь и... Пик, держащая крепко за запястье малышку с косяком, что была ниже ростом даже неё самой. Блондинка прижимала к груди бутылку с водой и что-то блестящее, — Порко никак не мог навести фокус на расплывчатый силуэт, и звучно шлепнул ладонью о дверной... косяк, привлекая внимание серых и до ужаса уставших глаз.        — Я собирался посадить её на такси домой, — цокнув языком, грубовато ответил качок. — Оно уже почти на месте, сама посмотри.        Райнер взмахнул рукой в распахнутый дверной проём, ведущий на лестничную клетку. Намекнул, чтобы Фингер свалила вместе с той несовершеннолетней, пока он добрый, видимо. И расстроенный, что чупа-чупса не досталось.        — Спасибо, что на хрен свой не усадил, — язвительно отрезала Пик, и у Порко брови болезненно вскинулись от неожиданного напряжения. А смотрела то она на него, пока не отвлеклась: — Хистория, прошу тебя, забрось уже его в чёрный список и не ведись на провокации...        Галлиард откинулся головой на дверь и прикрыл глаза, дыша глубоко и прерывисто, пока до ушей долетали фразы о том, чтобы Хистория отправила смс, как доберётся домой.. о том, что Райнер гнида мерзопакостная... о том, где тут можно раздобыть водку... А это ещё что такое?        Веки расклеились, а нос учуял что-то кока-кольное, мелькнувшее в воздухе напополам с холодом могильной земли. Он проехался рукой в пространстве, не сумев вцепиться в темно-фиолетовый капюшон худи. Пик Фингер опять над ним издевалась, пронырнув липовым цветом аккурат под поднятым локтем. Пронеслась до прокуренной кухни и загремела бутылками. И Порко попёрся туда же.        При ярком свете на диванчике с облезлой обивкой самозабвенно лизалась парочка, взмахивая без памяти руками и скидывая ими пустые ёмкости на плиточный пол. Несчастные бутылки и чашки разбивались в крошево, выбивая по мозгам Галлиарда неровный ритм, от которого к горлу подступала тошнота. А он хмурил брови, отгоняя подальше от себя причуды организма, и подходил со спины к Пик, выряженной в мешковатые предметы одежды, пахнущие гелем для стирки и чем-то упокоенным, как он подумал сперва. Заглянул над её головой на то, чем были заняты танцующие в неясном неврозе руки, а там действительно — граненая пижонская бутылка водки с красным узором на пробке, и ни намёка на стакан.        — Пик... — обратился он голосом, что был полной противоположностью тому, как он всегда звучал. Совсем не басовито. Отнюдь не громогласно.        А она не реагировала, бродя взглядом по столу, будто забыла, что уже схватила нужное ей в этот момент пойло. Вынула тяжёлую стеклянную пробку и, закусив на миг краешек большого пальца до боли, сделала два больших глотка. Выдохнула, грюкнув посудиной по столу и, небрежно вытерев рот, приклеила к губам свесившийся перед лицом волос.        Шокированный Порко развернул её за плечи к себе резко, сцепив зубы, чтоб собрать мысли в кучу и сформулировать что-то, похожее на вопрос. Но видя перед собой тени, прикормившиеся под её покрасневшими от дозы спирта глазами, помрачнел даже сильнее.        В отличие от Пик, Галлиард был грязный — в смятой майке, высушенной на скорую руку феном прямо перед выходом из дома; невидимыми следами от чужих женских рук, облапавших его лицо и голые плечи, и ощутимым запахом цветочных, преувеличенно свежих духов — то тут, то там, смешанным с грубой отдушкой его лосьона после бритья.        Он был грязный, съедаемый самыми отвратными вариациями на тему того, где Фингер пропадала, чем занималась. И не скрывала ли она за слоями своих безразмерных шмоток что-то постыдное, от чего даже Порко вывернет наизнанку, как от крошащегося стекла в глотке. Он грязный, придумывающий даже сейчас мерзость похлеще той, что светилась во взгляде Райнера, обращенному к первовстречной Хистории, — которую он ляпнет, чтобы дождаться реакции от Пик. И желательно более злостной и честной, чем какой-то наигранный смех, которого тоже от неё не слышал. Пока ни разу.        — Что с тобой? — хрипит он, убирая с её лица липкий волос. На фоне склизотно феромонится парочка, уже улегшись на диван.        — Соскучилась, — отвечает, впервые отводя взгляд резко, словно пойманная на вранье. Откуда ему было знать правду?        — Это в тебе водка говорит? — Порко тянет её за рукав на себя, ближе к стене, чтобы свет от кособокой гирлянды на негорящей люстре не рябил в глазах.        — А как ты думаешь? — на её щеках загорается неведомый доселе румянец, не особенно покрывающий общий бледный вид.        — Я не хочу думать, — выдыхает Порко, когда Фингер отдергивает руку, зачем-то потирая нетронутое запястье.        — Чего тогда хочешь?        — Тебя, — и шуток никаких, и никакой улыбки. Надоело циркачить.        — Прям здесь? — и она пугается, сутулится, хоть во взгляде вялость, направленная на отчаявшегося парня.        — Нет, — мозг разжижается медленно, но верно. Зелено-серые испарения пассивно торкают извилины.        — Тогда где?        — В моих мечтах.        Мозг разжижается неспеша, а фонари горят игриво, бросая кружочки света на клочки асфальта. У Порко ноги заплетаются, а про язык он и думать не хочет. С ним рядом тащится Пик, пьяная от водки залпом или дряни, о которой он не знает.        Порко плетётся по выученным улицам и ловит за соцветия мысли — одну за другой, о том, что Пик не хорошая девочка. Ведь хорошие девочки не умеют врать, а от неё несёт враньём за версту. Хорошие девочки говорят хоть и тихо, но всегда повторяют, если их не расслышали, а не смотрят молча, высокомерно прикрыв веки. Такие девочки не пьют водку с горла и не выхватывают негигиенично чужие дудки, чтобы затянуться химозным, кока-кольным нечто.        Девочки — те, что хорошие, — улыбаются из вежливости и от неловкости; чтобы унять нервозность и не спровоцировать незнакомца на непредвиденные нахальные действия. А Пик не улыбается просто так. Пик нехорошая девочка, ведь впускает среди летней ночи в свой дом знакомого незнакомца — в измятой майке и коньячным душком, с грязными-грязными мыслями и взглядом, что мерцает янтарём.        У неё дома — тишина и сломанный кондиционер, идеально застеленная кровать и ночник в форме бонсая. У Пик на голове растрёпанные волосы под стать умирающему цветку, загороженному патрульным громоздким комодом в прихожей. У неё перед глазами — разогретый до температуры взрыва Порко Галлиард, стаскивающий через голову отвратную майку и, без пауз, толкающий её к разукрашенной чёрными полосами белой стене.        Он обрушивается на неё с поцелуем, не знающим ничего о нежности. Придерживает за шею, вдавливая большой палец под челюстью, что хрустит от давления и его бесстыжего языка, стремящегося добраться в глотку. Он отрывается на жалкие миллисекунды, чтобы прерывисто выдохнуть и позволить вдохнуть ей, растягивая тонкие нити слюны между их припухшими губами. А Пик всё молчит — не мычит, не всхлипывает, растягивая по его деснам режущий вкус водки; цепляется за его напряжённые бока, переходящие в косые мышцы.        От неё тянет землёй, — или это из горшков с вездесущими цветами, сплетающимися в помутневшей голове в образы каких-то громадных чудищ, — и желанием в подрагивающей грудной клетке, теряющей драгоценные вдохи. Она расстегивает своё худи, откинув голову и подставив шею под укусы Порко; ткань зажевывается в бегунок молнии на середине пути и падает с плеч, показывая скрытое под ней кружевное бельё.        Галлиард останавливается с трудом, сжав ладонь на груди Пик, и выдыхает ей хрипло в лицо, ловя помутневшими глазами взгляд:        — Ты же не из-за меня там появилась...        Фингер понимает сразу, сглатывает несколько раз коротко, а дыхание всё не успокаивается. Скребет по его пылающей не по-человечески коже, почти чувствуя пульсацию ниже его тазовых костей.        — Нет... — говорит, прерывисто вдохнув, когда Порко смещает руку и цепляет застёжку на её спине, срывая заусенцы о мягкое кружево. Она икает, дернув плечами, и одна из бретелек вещицы спадает. — Меня попросили... выручить...        Галлиард низко посмеивается, резковато втягивая носом воздух возле её шеи, у корней волос. Сдирает с неё бельё одним махом, и руки Пик вскидываются, чтобы прикрыть грудь.        — Чего же ты такая отзывчивая... — он оглаживает её талию и снимает с неё спортивки, чуть не оставляя красные полосы от напористости движений. Стискивает челюсть от вида её рефлекторно втянувшегося живота с родинкой у пупка. — ... а сама о помощи попросить не можешь? Одолжение мне делаешь, стоя здесь...        Его смуглая кожа кажется сероватой при лунном свете, вплетающемся в помещение сквозь прорези жалюзи. Цепочка на шее переливается блеклым золотом, а волосы висят рваными, будто поеденными какой заразой, стеблями.        Пик трудно дышать. Жарко и душно, до скрипа в глазах.        — Сделай и ты его, — её глаза закрываются, спина охлаждается неумолимо от соприкосновения с холодной полосатой стенкой. — Одолжение.        Галлиард, зависнувший на корточках перед её комично спущенными штанами, приподнимает голову, смотрит зверёнком — потасканным и голодным.        — Какое? — и пар поднимается над его кожей, обманчиво невидимый.        — Помолчи немного.        Порко больше не задаёт вопросов. Слушается, выдыхая задержанный до этого воздух из груди как-то приторно, будто попробовал на вкус коньяк многолетней выдержки, свиснутый из отцовской коллекции — со знанием дела. Прикладывается тёплыми губами к колену девушки и тут же одним махом хватает ту за запястье правой руки, что служила до этого щитом, дергая её на себя.        Они оба падают на ковёр с примятым ворсом, в полуметре от кровати, сбивают и без того трудное дыхание из-за жары и повышенной влажности, сталкиваясь ртами в разговоре без использования слов.        Пик выпутывается из штанин, елозит в полумраке онемевшими ногами и руками, задевая всё тем же коленом пах парня и путаясь пальцами в цепочке на его шее — едва не рвёт, но Порко сверкает глазами и перекатывает её на спину, прижимает поверженное в который раз запястье к полу и помечает её тело поцелуями, выводя их рассыпчато от груди с потемневшими, заострившимися иглами сосками, до низа живота — трепыхающегося, покрывающегося слюной Галлиарда и с понемногу исчезающими следами от резинки спортивок.        Он рвёт её трусы с кружевными оборками — похуй, если дорогие; если нужно, то отдаст свои, всё равно сейчас они ему малы. Запускает нахальную руку ей между ног, между бёдер, что стиснули его ладонь, ощущает влагу и редкую дрожь. У неё же волосы липли тонкими, кривыми полосами к покрывшемуся испариной лбу, потерпающему от сломанного кондиционера.        Она лежала голая и открытая, не улетала как те липовые соцветия, подбрасываемые жестоким ветром — от него подальше. Руки её дрожали, и Порко едва жалостливо не нахмурился, решив на мгновение, что сломал таки то запястье; даже если бы так случилось, то сомневался, что она бы закричала от причиненной боли. Отпускает, мазнув ласково по её предплечью прямиком к локтю.        Он хватается, предвкушая, за пояс своих брюк, и ловит тёмный, тяжёлый взгляд; чувствует на согнутых пальцах покрытую холодным потом ладонь. Застывает, открыв рот для вопроса. И молчит, вспоминая о её единственной просьбе.        Фингер смотрит, следит за его движениями — как он откидывает надоевшие брюки, зачесывает светлые волосы, и наклоняется к ней обратно, дыша коньяком, что она никак не распробует. Видит, что он всё ещё пьяный, оглаживает её разведённые ноги. Она лежит спиной на ковре с коротким ворсом; лежит с мокрой шеей и видит перед собой поджарое тело, с гибкими мышцами, что перекатываются под кожей.        Порко входит резко — порывистый и буйный, её ведь предупреждали, — кусая в плечо возле самой шеи. Предатель, что никогда не слышит. Шумный и громкий, а сейчас тихо облизывающий собственные укусы. Грубый, и этой черте не изменяющий — мутно смотрит с очередным молчаливым вопросом, так же грубо вплетая свои пальцы в её.        А ей больно, но она не издаёт и звука, слепнет от натяжения внизу живота и горит, вспоминая о существовании криокамеры. Она дëргается от повторного толчка и усиливает ощущение, обхватывая онемевшими ногами его поясницу.        Галлиард рыкливо дышит пародией на стоны, эгоистично наслаждаясь тем, как приятно она его сжимает. Слышит влажные, липкие звуки; хотел быть всегда первым — получил, и дышал теперь могильным запахом напополам со сладкой колой, зарываясь носом в спутанные, черно-пепельные волосы.        Ладони Пик блуждают по его напряжённой спине, робко касаясь его лопаток, будто гладя прикормленную зверушку против шерсти, а бонсай на низком столике светится красным, будто крича. Как будто корни его горят.        Порко увеличивает темп, теряясь в громкости шлепков; кусает губы Пик, и так кровоточащих от её же стараний. В этой комнате, в этой ночи, что кажется почти искусственной, выдумкой из бульварного романчика — многовато крови.        Пик не ест мясо вообще, Галлиард любит его с кровью.        Он вытаскивает член, пот стекает по его напряженному животу; водит по нему несколько чётких раз, подрочить наконец-то вышло. Фингер роняет свои одеревеневшие руки по обеим сторонам головы, не видит ещё — животных, бордовых под стать ублюдским розам, отметин на шее и вздымающейся порывисто груди. Он кончает на её по-пластилиновому разогретое бедро и видит, как итог его похоти стекает на ковёр.        Духота стояла неимоверная, а Порко больше вопросов не задавал. Просто надел штаны обратно и зализал лоснящиеся патлы рукой, пахнущей его грязными воплощенными помыслами. Он просто поднял замученную Пик на её неровные ноги и отвел в ванную, проверив, хватает ли в бойлере тёплой воды. Споткнулся почему-то о мысль, что Пик из тех, кто любит вариться в кипятке.              Ему не было стыдно, ни черта. Хотелось выпить воды без газа и, наверное, вылить её себе на голову. Просто так.        Провизор в аптеке посмотрел на него тяжело, блеклыми голубыми глазами, и уже потянулся за средством от похмелья, но Порко, утерев лицо краем своей серой майки — лучше бы пошёл полуголым, — лишь низко проскрипел, чтобы ему выдали экстренную контрацепцию, да матернулся, подумав, что потерял где-то телефон. Карта не проходила дважды, матершина повторилась, а голова Порко совершенно не болела. Протрезвел красавец.        Галлиард хотел уйти домой, принять душ и подготовиться к ворчанию Марселя, который под аккомпанемент чистки своих по-дедовскому стильных ботинок будет выедать ему мозг чайной ложечкой, вместо творожка на завтрак.        Он думал, что хотел уйти, но таблетка в блестящей утробе оттягивала карман, а папироска, зажатая между зубов, угрожающе шкварчала. У него под рёбрами, в объятом лавой сердце — шкварчит, он запомнил забавное слово. О нём ему Пик рассказала, совсем недавно, под липовой кроной, когда они пили какой-то там по счету кофе. Она говорила о каком-то писателе, как о давнем друге; о легкомыслии, комедии и папиросках с уклоном в романтику. А Порко смотрел в её большие глаза, на колени и шоколадку в сумке. Думал, что она издевалась, не отпуская его с цепи.        За балконной дверью дремает фикус, не вздрогнув от хлопнувшей двери. Пик составляет ему компанию, опираясь о стенку и держа сложенными руки на груди. Духота стоит, а уродский мышиный свитер доходит Пик до середины бедра, выглядя отвратительно даже в лунной темноте. Тёплой воды Галлиарду не хватило, — ишь, размечтался, — а он и рад быть остуженным. И выходит к ней громко, шлепая босо по плитке, сразу смотрит решительно, но молчит. Позволения не слышал.        — Сигарету мне дай, — её и правда совсем не слышно. Голос сел, хоть кричала она и беззвучно. — Покко.        Он молчит, мокрые волосы треплет появившийся ветер. Жмурит глаза, мысленно прося восход задержаться — ему луна сегодня многократно ближе, обещает своим светом остаться подольше. Он подходит, склоняясь, цепляет её взгляд, и ничего ненавидящего в нём не видит. Говорит:        — Ещё раз. Повтори.        — Что?        — Моё имя.        — Покко, — губы двигаются, связки дозируют шёпот. Порко нравится. — Я видела, ты курил прямо под домом. Поделись, пожалуйста?        — Где потеряла букву? — он ныряет рукой в карман, достаёт ядовитую пачку. Между ними ничего не было, восход ведь близко.        — Не люблю рычать, — у неё руки заледенели, ошпариваются теперь о горячие пальцы Галлиарда, протягивающие сигарету.        — Ты права, мне это ближе, — хмыкает он, чиркая спичкой из нащупанного в соседнем кармане коробка. В темноте видит, как тёмно-серые тучи душат зрачки обратно до маленьких точек, столкнувшись со светом.        Девушка затягивается, прикрыв глаза, и Порко кажется, что его лицо никогда не сможет иметь подобное умиротворенное выражение. Даже после смерти.        Дым кружится, вплетая костёр в её сухие растрёпанные волосы, в которых ещё таятся следы мужских собственнических касаний. Порко не стыдно, он не думает извиняться. Но руки так и норовят полезть к ней обниматься.        Они долго молчат, и вторая сигарета вскоре зажигается за компанию. Искры летят на бетонный пол и внезапно исчезают, когда Пик заявляет — её отец умер.        Порко курит в затяг, давится кашлем, но поворачивает к ней голову совсем не удивлённо. Он не подготовил её к первому разу, она не готовила его к откровениям. Хорошая девочка курит, однако не врёт, и раз говорит ему о таком, то надо слушать.        У неё на лице нет скорби, нет слез, лишь усталость, а в её квартире — ни одной мужской вещи, кроме отвратной майки и белых засратых кроссовок в прихожей. Хорошая девочка курит и выбирает лечиться болью, в молчании и исчезновении из светской жизни на недели. И парню, подкуривающему ей сейчас, всё предельно понятно — он был тоже болью, которую она выбрала себе дозой.        А отец её не работал давно, в соседнем городе был взаправду, но в больнице, с затяжной болезнью и ожиданием прихода дочери в гости. Она курит и говорит, что похоронила отца днём ранее, и тот хмырь, что колет шлак в очко, сын подруги их семьи. И с пиздатым воспитанием, судя по всему.        Порко понял, что тогда, на той же кухне, что темнела сейчас за балконной дверью, они с ней врали оба, ведь и Порко не смотрел на неё только как на мясо.        Руки снова чешутся её обнять, но он понимает и ещё одно — не сейчас, пока что ей это не нужно. И раз хочет лечиться болью, то он будет ей и водкой, и демоном, прижимающим с похотью к полу.        Восход приходит быстро, отнимая у него Пик. Вернее, она сама говорит ему уйти, чтобы уснуть спокойно, под красным светом бонсая, наконец расстелив обделенную кровать. Напоминает ему о перцовом баллончике, и Порко держится стоически, чтобы не заржать в голос от серьёзности её тона и тяжести взгляда. Никакой перцовки у неё в помине не было, но да ладно.        Он уходит в половину четвёртого, пожелав мирных снов, и радуется, что в её доме всё таки нет лифта, ведь он бы уснул к чёрту, если бы заполз в ту мерно гудящую и стучащую кабинку. Заваливается домой, разбросав по прихожей кроссовки, в насмешку выстроенным в ряд туфлям брата. И майка его летит в мусорное ведро, провонявшая пыльцово отвратными духами женщин, лиц которых он не запоминал, и ни на грамм не впитавшая тот глубинный, противоречиво сладкий аромат Фингер.        Он падает на кровать камнем, ныряющим в реку, и закрыв глаза, надеется, что девушка с пятого этажа сожжёт с помощью его спичек павший смертью храбрых ковёр.        Закат приходит медленно, и через три дня ему прилетает сообщение, едва не забросившее мобильник вибрацией в ванну, скинув тот с бортика. Порко откисает в горячей воде, прикрыв глаза, и улыбается, понимая, что пара слов, высветившихся на экране — от неё.        «Будешь кофе, Покко?»        А он будет, да ещё и с шоколадкой, заявляясь к ней на порог в потертых джинсах и кожанке, заклёпки на которой подружились с теми, что на юбке Пик, из тёмной джинсы и доходящей до колена. А она тянет к нему руки, говорит что-то неразборчиво, гладя невоспитанную зверушку по волосам, отчего та едва не мурчит, и ставит перед носом чашку, где написано что-то сбоку на каком-то азиатском языке.        Порко неважно, что кроме цветов, в её квартире нет никаких украшений, и книг любимых на полках. Неважно, что готовить она не любит, и омлет на завтрак неизменно пригорает, а в кухонных шкафчиках живёт только молотый кофе, и в зёрнах немного. И совсем неважно, что им не о чем поговорить, ведь словоохотливый здесь Порко, никого не слышащий, и Пик любит слушать, держа рот на замке, будто траур несёт по жизни всегда.        Он не пьёт, не тусуется больше в клубах — отдаёт учебные долги, мысленно раскладывая на столе не учебник. Он смотрит на то, как она стоит на шаткой табуретке, дотягиваясь с кружкой в руках до вазона на холодильнике, чтобы полить одного из своих подопечных; оборачивается на него через плечо и смотрит в ответ так, будто он мальчик из средней школы, которого подсадили к ней за парту для перевоспитания. И исправляет в его помятой тетрадке ошибки красной, будто учительской, ручкой, приговаривая ломано безразлично, что она не нанималась таким заниматься, да и вообще — ей за это не платят. А он бы поджимал губы, морщил нос с парой веснушек, и говорил ей в ответ гадости о том, что сдалась она ему со своими уроками; ставил бы подножки и наблюдал, как она падает, сдирая кожу на круглых своих коленях. Он бы убегал вон из пустого класса, сбросив напоследок её сумку на пол, чтобы вывалились все принадлежности; спускался бы по коридорам, визгливо шаркая белыми кроссовками, и смеялся злорадно, тая в сердце пацанском зарождающееся, глупое чувство.        Порко в детстве девчонок дразнить любил — любил смотреть, как у них дрожат подбородки от сдерживаемых слез, как маленькие кулачки летят ему в грудь, смешливо отталкивая его в первых попытках флирта; утирал нос небрежно и вякал, что они глупые, хохоча задиристо, что они неженки и вообще страшилы. А потом он подрос, и те же девчонки стали сами поджидать его за углом, чтобы споткнуться намеренно и ухватить за руку для подстраховки; целовали, краснея, в щечку, звали в кино намёком, и хихикали, хихикали... хихикали звонко — так, что Порко, вот честно, устал. И скатился в утопию марок виски и сиреневых блёсток на посредственных глазах.        Он смотрит на то, как Пик выбирает средство от какой-то болячки, жрущей один из её залюбленных фикусов, и ему видятся образы о том, как начинающий художник пишет свои первые картины среди... бурьяна — забавное слово, он запомнил, что странно, ведь тогда Фингер сидела на его коленях с кружкой воды, отвлеченная от очередных уходовых цветочных дел, позволяла себя целовать куда попадёт и не ругалась за руки, ныряющие страстно в лабиринты её спутанных волос. У неё тогда губы шевелились, складываясь в рифмованные фразы, а на месте тех воображаемых бурьянов Порко видел себя, обрастающего вокруг неё вечно пьяной стеной.        Он думает, что Марсель был точно в чём-то — «она тебе не даст» — не прав. Или был прав во всём, когда вводил её к брату в жизнь, как самый ядрёный наркотик вводят в вену в занюханном отеле, где можно выйти после в один из миллионов параллельных миров. Братец знал, что Порко поведётся на всё — провокацию с деньгами, взгляд тяжёлый и прямой, убегание по лестнице в толпе, и даже водку, выпитую прямо, блять, с горла, что сам он делал неоднократно.        А Марсель молодец, хоть с коньяком колу никогда в жизни не мешал. Однако брату накапал сполна.        Однажды Пик его доводит — в который раз, в который раз, — когда он чешет к ней с коробкой пиццы, хоть в квартире уже и так полно следов его частого присутствия. Он насвистывает себе под нос и чуть не спотыкается о свою же ногу, когда видит, как на пороге стоит какой-то хмырь — не Райнер, но и не лучше; лучисто ей улыбается и варнякает что-то о запасном номере и каком-то свободном времени среди забитого графика.        Порко злится, как будто ему подсунули как минимум порно с участием Фингер и этого... человека с массивным рабочим чемоданчиком, и сжимает кулаки, отчего в левой руке стискивается узкий картонный бортик упаковки. И злится от того, что она улыбается мужику в ответ, пока тот не отворачивается и не натыкается на бушующий взгляд Порко, оторопело проходит мимо, чудом спасённый от взрыва. Галлиард топает как слон — или баран на водопое, — врезается в дверной проём, что почти закрылся, и хватает привычно девушку за запястье. А на лице её ещё не потухшая улыбка и тень во взгляде вопросительная.        Порко спрашивает: «какого хера»? А она ему в ответ флегматично сообщает, что у них сломался бойлер, и мужчина, чинящий подобную поломку этажом выше, выручил её своей консультацией по будущему фронту работ. Доведённый Порко скрежетом зубов интересуется, почему она не сказала сначала ему, и получает в ответ «сама решить могу». И он бесится от этой её черты, и улыбки, которой добивается мыслимыми и немыслимыми способами, а тут какой-то хмырь... с массивным чемоданчиком.        Коробка пиццы отлетает на комод, а желваки у Галлиарда движутся, как та вода, медленно застывающая в трубах. Он знает, что Пик работает и может позволить себе услуги — работает, блять, репетитором по видеосвязи, и читает... читает иногда в библиотеках группам приходящих детей сказки. Она ему не нянька, он денег ей не должен, но его что-то душит крепко от осознания, что он может враз стать ей ненужным. У Порко при деньгах семья, и он работать никак не пристроится. Ему капает на мозги брат, а он ест пиццу с девушкой, что даже от гадких оливок не расстроится. Ему кажется, что он и правда сорняк в чернющей земле, среди цвета и весеннего света, что разрушит к чертям что-то большее, чем несчастные рычаги и трубы в бойлере.        Пик его правда доводит, своим взглядом, от которого тело перестаёт быть под каким либо контролем. А разум летит в кювет, загребая с собой все початки с названием совесть.        В этой спальне жарко до ломоты костей, а грозовые потëки лижут окна, пробираясь влагой на их совместно бесстыжие тела. У Порко перед ядовито золотистым взглядом — Пик, стоящая на четвереньках и стискивающая в немеющих пальцах края натянутой простыни. Она выгибает спину, дрожит в поглощающей её похоти, и ноги растекаются в стороны от каждого грубого толчка. Порко дышит прерывисто, до мерзкого сладко; гладит исходящей едва ли не синим пламенем ладонью маленькую татуировку под её лопаткой, слово на японском, означающее неведомое блядунам сильнейшее чувство. А под тонкими, гнутыми символами — сотни точек-родинок, что могут собрать линии в звездопад. Пик стонет, как он того всë время и добивается, с каждым разом вытягивая более насыщенный звук; всхлипывает, ныряя лицом в примятую подушку, шепчет сквозь слезы — он их таки дождался — распухшими губами нежнейшее «Покко».        Пик шепчет ему с хрипом в тех её дурманящих связках:        — Будь рядом, прошу... Оставайся... — будто умирающему в чистом поле.        И он хватает её сзади за шею, тащит вверх, чтобы она врезалась в его спину с ломотой в позвонках; с давлением ведёт рукой спереди — от замирающих в слабости ключиц, к покрытой солёными дорожками груди, и ниже, где пульсирует всё живое. И никакие цветы в простых и белых своих ёмкостях-домах, подсматривающие за ними в отсветах молнии, рвущейся сквозь раскрытые жалюзи, не в силах сравниться с силой того дикого желания.        Порко хочет любить одну лишь Пик вечно, но при условии, что она готова вечно любить его. Он рычит демоном и кусается, пахнет жадностью, похотью и драйвом. А она вторит слышимым ему одному голосом, ластится майским ветром, отдаваясь в свирепые, жёсткие когти.        В этой спальне всё расслабляется, женская фигура расплывается перед его взглядом фикцией в приходе и табачным дымом, от которого страдают часто кости. Волосы его, посветлевшие от солнца, треплются от вращений вентиляторных лопастей, а сам он думает, что вскоре кончится.        Он кончится, если она уйдёт от него, сиреневым призрачным цветом нырнув в речную воду.