~

Пущин сел на верхней полке в позе креветки и зарядил пяткой Саше в лоб. — Алё! — возмутился тот, отшатываясь и потирая ушибленное место. Ваня спрыгнул вниз и даже не попытался извиниться: — Это тебе подарок, футфетишист ты наш. Сегодня можешь за онлифанс не платить. — Спасибо, что сообщил о моих предпочтениях всему вагону, — поклонился Пушкин. — Я может и футфетишист, но от своих вонючих лап меня избавь, будь добр. — Какие они вонючие? Я специально носки стираные надел, вон, беленькие, как моя совесть, посмотри!.. — Да убери ты от меня свои ноги!.. — Молодые люди, вы чем тут занимаетесь? — выглянула из своего купе проводница, которая выглядела лет на тридцать моложе того возраста, в котором прилично таким тоном говорить "молодые люди". Пушкин тут же скинул Ваню с себя и очаровательно улыбнулся. — Елизавета... — прочел он имя на бейджике, — я нижайше прошу прощения за поведение моего друга. Видите ли, он слегка отсталый и нелегко переносит поездки... Ваня попытался возразить, но Пушкин бесцеремонно закрыл ему ладонью рот, все еще глядя на Елизавету своим фирменным взглядом, который обычно действовал на женщин через три... два... Елизавета хихикнула и заправила за ухо прядь волос. — Да не извиняйтесь, все равно народу еще мало... И можно просто Лиза. — Лиза, — довольно повторил Пушкин, улыбаясь, как чеширский кот. — Лиза, а вы не будете возражать, если я зайду к вам на чай? — Да конечно не будет, — пробубнил высвободившийся насупленный Пущин. — Лиза, а не подскажете, когда следующая остановка? — Для вас все еще Елизавета, — отрезала девушка, решившая, видимо, что на кого-то из этих двоих всё-таки ради приличия нужно позлиться. Нечего, мол, дебоширить, это вам не цирк, а РЖД! — А стоим через десять минут, остановка долгая, я буду пассажиров принимать. — Она повернулась обратно к Саше и многозначительно улыбнулась: — Так что на чай буду ждать вас позже. На прощание Пушкин послал ей воздушный поцелуй, а девушка томно улыбнулась и помахала ручкой, после чего вернулась к себе, оставляя Сашу влюбленными глазами глядеть на место, где она только что стояла. Очнулся он, когда Пущин бесцеремонно пихнул его в бок. — Просыпайся, Ромео. Где Костя? Пушкин бездумно перевел взгляд на нижнюю полку напротив, как будто ожидал увидеть там друга. Потом встрепенулся, ответил: — Там в соседнем вагоне какие-то дембеля едут, он с ними закорешился, еще час назад ушёл. — М-да, — прокомментировал Пущин и кряхтя поднялся на ноги. — Пойду и я пройдусь, может умные люди найдутся... — А я кто, по-твоему? — А ты еблан обыкновенный, — ответствовал Ваня и смылся. — Это что-то из биологии? — в воздух спросил Пушкин. — Это что-то из пг'екг'атите нести бг'ед и не мешайте читать, — донеслось из-за стенки с французским акцентом. Пушкин выглянул и увидел высокого слащавого парня с противными усиками аля гусар и томиком Гюго в руках. — Силь ву пле, — добавил француз. — Пардоньте, месье, — скривился Пушкин и вернулся к себе, бормоча под нос: "Ебаные твинки". Поезд замедлил ход и через несколько минут остановился. За окном виднелись все атрибуты приличной крупной станции: длинный перрон, заборчик с погнутыми прутьями, обкаканные голубями лавочки и курящие мужики, словно по линейке расставленные через каждые пять метров. Классика. В вагон стали вползать люди, цепляясь чемоданами за матрасы и ругаясь на своих и иногда чужих детей. "Хоть бы кто-нибудь адекватный подсел", — подумал Саша и тут же услышал из прохода (спасибо, что не из заднего) громкое "То есть у тебя первое, а мы в жопе? Ну спасибо, Коль!" и ответное "Зато вместе будете". Компания из трех человек — очевидно, двух братьев и сестры — появилась в поле зрения. Глаза Пушкина сразу прилипли к самому высокому, стройному и слегка кудрявому товарищу. — Всё, давайте, я к вам приду еще, — махнул рукой тот и сел напротив Пушкина. Тот мысленно возликовал. Брат с сестрой ворча удалились, а Саша, не теряя времени, протянул новому соседу руку: — Александр! Тот пожал ее, с некоторой подозрительностью глядя на Пушкина. — Николай. — Приятно познакомиться! Тот в ответ что-то невнятно промычал, явно не в восторге от Сашиной разговорчивости. Но тот уже твердо решил, что раз уж ему попался адекватный сосед, то ради баланса вселенной роль неадекватного придется перетянуть на себя. К тому же незнакомец — точнее, теперь уже знакомец — чем-то цеплял. Не в плане "есть в нём что-то загадочное", а в плане "интересно, если его трахнуть прямо здесь, обидится ли Данзас за осквернение своей полки?". — Можно на ты! — решил не оттягивать сближение Пушкин. — Рад, что можно, — настороженно взглянул на него Николай. — Но нужно ли? — Нужно-нужно, — заверил его Саша. — Далеко едешь? — До конечной. — О, и мы! Николай огляделся, разыскивая "их", и сощурился, глядя на Пушкина, словно подозревал, что это он так обозначил себя и еще с десяток своих личностей. Или что видел вокруг кого-то еще. Тот поспешно пояснил: — Со мной едут друзья, но они разбежались. Во взгляде Николая бегущей строкой читалось: "Еще бы". — Так что мы с тобой тут одни, — поиграл бровями Пушкин, и лицо Николая приняло совсем уж обречённый вид. Милая проводница была совершенно забыта в угоду новому знакомому. Поезд тронулся, но Николай вовремя засунул в уши наушники и уткнулся в электронную книгу, напрочь отрезая любые варианты до него достучаться. Интересно, а почему "на-ушники", а не "в-ушники"? — Туалет в начале вагона вышел из строя, — через какое-то время вдруг громко объявила Елизавета. — Приносим свои извинения и просим пользоваться вторым туалетом в конце вагона. Потому что кто-то из вас срет как слон... Последнюю фразу она, уходя, пробормотала себе под нос. Стало ясно, что ей сейчас и не до чая. Покорившись судьбе, Пушкин побрел в конец вагона. Проходя мимо одного закутка, он тормознул. Там собралось человек шесть, одним из них был Пущин, который внимал громко вещавшему мужчине: — Да ты ни черта не смыслишь в политике, я тебе говорю, Россия в полном дерьме!.. Пушкин решил не дослушивать эту тираду и быстрее зашагал дальше. Вернувшись, он нашел соседа в той же позе и очень огорчился, потому что в его воображении он был во всех позах, кроме этой. Через час Николай наконец зашевелился, заставив Пушкина встрепенуться, но тут же снова разочаровал, потому что встал и пошел куда-то вглубь вагона — видимо, к брату и сестре. Поезд вновь затормозил. Проводница открыла дверь, впуская готовых воспользоваться всеми удобствами плацкарта пассажиров. — Василий Андреевич, — услышал Пушкин недовольный ледяной голос, — будьте так добры, не задерживайте движение. Пробку в бутылке изображаете вы, а стыдно мне. — Хорошо, что вы про бутылку уточнили, Александр Христофорович. Пушкин фыркнул. В скромный закуток, где он доныне гордо восседал в одиночестве, зашел мужчина в пышной розовой шубе. В руках он нес сумку и тянул за собой маленький чемодан. И еще один чемодан ебать как побольше. За отсутствием третьей руки передвигаться ему приходилось короткими дистанциями, чтобы ни один чемодан не остался позади и не почувствовал себя брошенным. За ним по пятам следовал другой мужчина — во всем черном и с прилипшей к лицу неудовлетворённостью состоянием бытия. Едва оказавшись около Пушкина, он, пихнув чемодан своего спутника, тут же вперился ястребиным взглядом в Сашу и доебался с нихуя: — Вы чего хихикаете, молодой человек? Тот за ответом в карман не полез: — Отчество у вас смешное. Мужчина поджал губы и поправил сидящие на носу круглые очки, которые, как ни странно, не делали его похожим ни на Гарри Поттера, ни на Шостаковича, ни на ещё какого-либо мало-мальски приличного человека. — Имя Христофор Колумб вам что-нибудь говорит? Пушкин титаническим усилием воли отмел ответ "Прекрасное имя, Аллах Акбар" и вместо этого удивленно спросил: — А что, вашего отца в его честь назвали? — Моего отца назвали в честь собаки, которая долгие годы верно служила нашей семье, — гордо ответил мужчина. — Так что проявите уважение. — Уверен, пушистый Христофор был очень хорошим мальчиком, — серьёзно кивнул Пушкин. — Он не был пушистым, а к концу жизни облысел, — отрезал любитель доебаться и наконец переключил свое внимание на любителя шуб и чемоданов, который неустанно, хоть и медленно, продвигался вперед. — Василий Андреевич, вы куда? Вот наши места. — На боковушке? — Тот обиженно поджал губы. — Не я покупал билеты, а начальство, — отрезал сын человека, названного в честь собаки. Легко закинул свою единственную сумку наверх и сел. Василий Андреевич посмотрел на свои чемоданы так, будто они вот-вот должны были отрастить ноги и сами разобраться, куда деться. Александр Христофорович с открытым садизмом наблюдал, как он пытается поднять маленький чемодан и закинуть его наверх. Удивительно, но получилось. Сумка отправилась под сиденье, а Василий Андреевич повернулся к Пушкину, нацепив на лицо очаровательную улыбку: — Прошу прощения, мне ужасно жаль нарушать ваш покой, но может быть вы будете так добры, что позволите мне поставить мой чемодан здесь, под столом? — Ставьте, конечно, — легко согласился, махнув рукой, Пушкин. — Мои друзья все равно смылись, хоть какая-то компания будет. — Обещаю, он не доставит вам неудобств, — заверил Василий Андреевич, пропихивая этот огромный кирпич под стол и невзначай нежно проводя Саше по лицу своей шубой. Что означало его обещание, было не совсем ясно: во-первых, чемодан занял почти все пространство между нижними полками, а во-вторых, Пушкин и не ожидал, что он, не беря пример с Христофора, светлая память, начнёт лаять или обоссыт ему ботинки. — Чур я снизу! — возвестил тем временем Василий Андреевич, снимая шубу и закидывая ее на верхнюю полку. — Это не новость, — пробормотал Александр Христофорович, что в десятый раз за пять минут заставило Пушкина усомниться в характере их отношений. В относительной тишине из глубины вагона послышалось воодушевленное Ванино "Мы — граждане России, друзья мои! Мы должны взять будущее страны в свои руки, пока не стало слишком поздно!..". Возможно, стоило волноваться о том, что друг попал в плохую компанию, но Пушкин и себя под дулом пистолета не назвал бы компанией хорошей. Снова застучали колёса, а новые соседи взялись гонять чаи. Точнее, начал шубамэн, а его угрюмая половинка заварила огромную кружку кофе. Вернулся Николай и уставился в замешательстве на третьего лишнего в их союзе, то бишь на чемодан. — Это еще что? — Это их, — кивнул Пушкин в сторону боковушки и, пока Николай не успел снова уткнуться в свою книжку, предложил: — Может, в карты? — О, давайте! — оживился шубамэн, отставляя стакан. Саше захотелось биться головой о стол. — А то так скучно... — И грустно? И некому руку подать? — Как приятно встретить человека, цитирующего классиков! — восхитился Василий Андреевич, уже подсаживаясь к Саше и настойчиво подзывая жестами своего спутника. Тот нехотя сел рядом с Николаем на самый край матраса. — Я вообще-то филолог, — гордо поделился Саша, как будто это заявление должно было вызвать бурные овации, а не безмолвное сочувствие. — А знаете, я тоже своего рода поэт, — поведал Василий Андреевич, и концентрация мемности у этой боковушной парочки повысилась. — Я вам потом что-нибудь из своего прочитаю... — Во что играем? — перебил его Николай. Пушкин шлепнул на стол колоду карт. — В дурака, конечно, не в салочки же. Дурак будет должен первому выигравшему желание. Как ни странно, никто перечить не стал. В первый раз выиграл Светофорович, проиграл Василий Андреевич. — Я весь ваш, — покорно склонил он голову. — Желаю, чтобы этой ночью вы были сверху. У Николая, пропустившего сцену дележки полок, глаза на лоб полезли. У Пушкина, ничего не пропустившего, впрочем, тоже. — Сжальтесь, Александр Христофорович, у меня больные колени. — Вечно у вас что-то болит. Они продолжили спорить, а Николай наклонился над столом, шёпотом спросил: — Что происходит? — Как что? Плацкарт. Раздавай давай. По итогу игры вдвоем проиграл Николай. Пушкин взвесил свои шансы получить по роже, но его гей-радар еще никогда не орал так громко, как в этом купе, так что свое желание он сформулировал как: — Ты должен мне поцелуй. — Прошу прощения? — уставился на него Николай. — Заранее? Ты что, так плохо целуешься? — Я не понимаю, с чего вдруг я должен... — Ты дурак, — припечатал Пушкин. — Спасибо? — Да бля, в игре. — Не могу я поцеловать первого встречного! — Хорошо, дам тебе время привыкнуть к мысли о поцелуе со мной. Поцелуемся, когда вот этот забор закончится, — указал за окно Пушкин. Николай вытянул шею. — Это не забор, а ограда. — Это... синонимы? — Нет, это разные вещи. — Чем ебучий забор отличается от ебучей ограды? — начал закипать Пушкин. Николай вскинул брови: — Я не строитель, не ландшафтный дизайнер и даже не толковый словарь. — Тогда схуяли это ограда, а не забор? — Она сеточкой. Как ты можешь называть сеточку забором? — Очень просто, смотри: это за-бор. — Де-бил, — пробормотал Николай. На этом дискуссия была окончена. Ебучий забор все никак не кончался — может, потому, что всё-таки был оградой. В проходе возникла тетенька. — Не желаете купить открытку и помочь больным деткам? — Почему-то она уставилась прицельно на Пушкина с таким укором во взгляде, как будто дети заболели по его вине. Пришлось купить открытку. Глядя на кривовато нарисованный пейзаж, Саша подумал вслух: — И как я должен проверить, что эти сто рублей пойдут ребенку, а не этой тетке в кошелек? — Там на обратной стороне есть куар-код, — влез вездессущий Семафорович. — Перейдите по ссылке, и там будет вся информация.... — Не надо меня ни по каким ссылкам отправлять! — Тогда не задавайте глупых вопросов! Что за молодежь пошла... — Я в туалет! — зачем-то оповестил присутствующих Николай и ушел. Возможно, это был культурный способ сказать "Срать я на вас всех хотел с вашими обсуждениями". Когда он не вернулся через десять минут, Пушкин начал придумывать отвратительные шутки, которыми можно будет его встретить; но когда не появился еще через пятнадцать, пришлось забеспокоиться и отправиться на поиски. — Ты там живой? — постучался в дверь туалета Саша и обрадовался, когда изнутри донеслось вполне бодрое, хоть и раздосадованное: — Живой. Тут дверь заклинило, блять, я выйти не могу. — Подожди, я щас ее выломаю. — Ты совсем ебнулся? Проводника позови! Эта идея Саше в голову почему-то не пришла. — Лиза-а, — заглянул он в купе к проводнице. Та радостно подняла голову, но скривилась, когда он продолжил: — У меня друг в туалете застрял, помоги, а? — Целый день эти сральники мне жизнь портят.... Что она сделала с ручкой, Пушкин не брался предположить. Возможно, это была черная проводницкая магия. Тем не менее Николай оказался на свободе, а Лиза скрылась в соседнем вагоне — подальше от проблем. — Я рад, что ты не умер в туалете, — широко улыбнулся Пушкин. — А знаешь, чему еще я рад? — Ну. — Смотри, — он указал за окно, — забор кончился. А потом он встал на носочки и поцеловал застывшего Николая. Да, между туалетом и мусоркой. Выбирать не приходилось. — Ты дурак, забор с другой стороны был, — пробормотал смущенно Николай, когда Пушкин от него отлип. — Вы оба сядете за забор с колючей проволокой, если продолжите заниматься пропагандой нетрадиционных ценностей в общественных местах, — заявил выросший из-под земли Александр Христофорович, а выглянувший у него из-за спины Пущин дополнил: — Поэтому нужно участвовать в политической жизни страны и менять существующие законы! Пушкин прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Нет, всё-таки романтику поездов ему еще только предстояло нащупать.