Глава 1: Семейство Моник

Служанка открыла плотные шторы, и свет разлился по пространству свободной спальни юной госпожи. Женщина открыла окно для того, чтобы комната проветрилась и приятный запах после дождя проник внутрь. Этот запах был привычен для здешних краев. — Юная госпожа, просыпайтесь, иначе опоздаете к завтраку, — произнесла служанка и раздвинула ткани балдахина. Свет упал на светлое розовощекое личико девочки, и та начала пробуждаться, растягиваясь на кровати словно кошка. Она открыла свои большие зеленые глаза и улыбнулась. — Зое! Доброе утро! — даже ее сонный голос звучал звонко. Она приняла сидячее положение и ее медные волнистые волосы начали струиться по спине и плечам. Служанка загляделась на свою маленькую госпожу — та была словно куколка. «Какой симпатичный ребенок. Надеюсь, Бог пошлет мне такого же!» — подумала Зое, а затем позвонила в колокольчик, что всегда стоял на прикроватной тумбе. После раздавшегося звона в комнату начали входить остальные слуги, принося полотенца, сменную одежду и кувшины с водой. Пока они помогали юной госпоже с утренними процедурами, по мере своего пробуждения девочка начала лепетать, все оживленнее и оживленнее: — Ах, Зое, ты не представляешь, какой сон мне приснился! — И какой же, юная госпожа? — О, чудесный, чудесный сон! — девочка скрепила ладони и весело засмеялась, вновь вспомнив фрагменты сновидения. — Тебе интересно узнать, что же происходило в этом сне, Зое? — И что же в нем происходило? — спросила служанка, слушая детский лепет вполуха. Больше ее заботил процесс плетения кос непоседливому ребенку. Девочка постоянно вертелась на месте, особенно, когда Зое не откликалась. — Во сне я излучала свет всего мира. Представляешь, Зое? Разве это не чудесно? Прямо весь-весь! Я могла даже отыскать этот свет в людских душах и излечить этим светом их тела! — Какой замечательный сон, юная госпожа, — спокойно ответила служанка, плетя косы. — Такая красота. Вы готовы, юная госпожа, — сказала служанка и улыбнулась, удовлетворенная проделанной работой. — Вы подобны ангелу. Юная госпожа весело хихикнула и сощурила свой очаровательный вздернутый носик. — Зое, а ангелам разрешены шалости? — спросила она неожиданно. Женщина опустила расческу и с мягким укором произнесла: — Конечно, нет! Маленькие ангелочки и ведут себя соотвественно. Только не говорите мне, что снова планируете дразнить своего брата? — она вспомнила, как несколькими днями ранее девочка довела своего старшего брата до слез своими, на первый взгляд, безобидными шутками. Девочка хихикнула в ответ вновь, не давая ответа. Это означало лишь то, что она не обещала быть паинькой. Зое тяжело вздохнула и продолжила помогать юной госпоже собираться к завтраку. Слуги помогали дочери графского рода во всем, а девочке оставалось лишь не елозить лишний раз. К завтраку все семейство собиралось в большой светлой столовой, куда прислуга приносила легкую утреннюю пищу, как правило, без сладкого и соли, отчего юная госпожа иногда отказывалась есть, ссылаясь на отсутствие аппетита. Отец как глава семейства сидел по центру стола, ему подавались блюда в первую очередь. Но перед трапезой он всегда молился за благополучие Империи и рода. В это время остальные члены семьи должны были молиться вместе с ним. — Доченька моя, доброе утро, — произнесла графиня и улыбнулась привычно сдержанно, лишь одними губами. — Доброе утро, матушка, — торопливо поздоровалась девочка и тут же побежала к отцу. — Ах, отец, вы не представляете, какой прекрасный сон мне приснился! Вы хотите услышать о нем, хотите же? — Диана… — с укором обратилась к дочери графиня. — Оставь разговоры на потом. В первую очередь молитва, не забывай об этом. — Ах, да-да, конечно, — девочка активно закивала. — Присаживайся на свое место. Вон, твои брат и сестра уже сели. Ты снова заставила нас ждать тебя. — О, Реджина, прошу, не серчай на нее перед молитвой, оставь свой долг воспитания на потом, — вмешался граф и улыбнулся. Молодая женщина поджала свои губы и смолкла. Молитва была важным утренним ритуалом. Этот момент Диана, несмотря на свою непоседливость, не пропускала. Ей нравилось благодарить бога за вкусный чай — единственное из сладкого, что подавали по утрам — за красивую сестричку, что снова прочтет ей интересную историю после уроков, за матушку и отца, что похвалят ее за успехи в игре на музыкальных инструментах. Однако Диана не углублялась в суть молитв, не могла в силу своего маленького возраста прочувствовать всю глубину этого действа. Однако она восхищалась видом своей старшей сестры. Она считала свою сестру образцом молящегося человека. Иногда Диана открывала глаза и смотрела, как молится ее сестра: как она заключает свои бледные ладони в молебном жесте, как сдвигаются выше, к центру ее брови, а губы двигаются, но из уст ничего не вырывается. О, этот вид завораживал Диану, и она старалась походить на сестрицу. Бланш Моник всегда молилась искренне, благодаря Бога за каждый новый день, за здоровых близких и благополучие в доме. Она просила за бедных и больных, за оставленных голодных животных, и каждый раз была искренна в своих молитвах. Не уделял должного внимания молитве только Адриан. Да, он зачитывал в голове одно из посланий святых, однако никакого сокровенного смысла не вкладывал. Для него молитва была семейным ритуалом, который нужно было почему-то совершать, и только. Однако истинный смысл этого ритуала ему постичь не удавалось. Часто во время молитв мыслями он уходил куда-то в будущее, уныло рассуждая о том, сколько уроков ему предстоит вытерпеть, и как скоро начнется тренировка по фехтованию. После молитв семья обычно трапезничала в молчании. Но Диана, словно их солнышко, оживляла обстановку своими легкими, непринужденными монологами. Она брала на себя ответственную роль — быть главной героиней и создавать определенную атмосферу дня. И никто не вставал против этого, так как в разговорах своих она не была навязчива, звучала живо и не могла наскучить — столько в ней было жизни и энергии. По натуре своей она была очень веселым, приятным человеком. Она лепетала о саде, о новорожденных птенцах в гнездах, о том, как прекрасен сегодняшний день и почему он мог бы стать еще более прекрасен, если бы ей подали хотя бы немного сладкого. — А Бланш тоже это видела! — вдруг воскликнула Диана, светясь от радости. — Правда, Бланш? Расскажи! Бланш вздрогнула, перестала разрезать стейк, но затем отмерла и кивнула. — Да, я видела… Они милые. Этого ответа Диане было достаточно, она победно улыбнулась и подлила себе чая с малиной. Даже отец едва заметно улыбнулся, глядя на младшую дочь. Когда завтрак закончился, Адриан с тяжелым вздохом поднялся из-за стола — его ожидали три урока истории подряд и арифметика. Диана, не упустив случая, весело прокомментировала: — Только не усни над книгами, братец! А то опять как в прошлый раз уронишь чернильницу на штаны! На щеках Адриана вспыхнул румянец. Мальчик открыл было рот, чтобы возмутиться, однако возмущение его оказалось слишком велико, а стыд перед отцом и матушкой заставил его смолчать. Матушка окинула строгим взором как сына, так и болтливую дочь, однако Диана использовала свой излюбленный метод: прикусила губу и постаралась сделать самый невинный вид. И ее вновь не наказали за шалость. — Вам стоит скорее повзрослеть и стать осознанными. Взгляните на старшую сестру. Бланш скромная, тихая и спокойная. Много не говорит, учится прилежно. Вот такой и должен быть благородный человек. Бланш было приятно слышать похвалу от Реджины, однако не без печали она уловила себя на мысли, что проявляться столь естественно — привилегия лишь законорожденных детей. Веди она себя хоть в половину так, как вела себя Диана, ее бы жестоко наказали за позорное поведение. Однако Бланш не злилась и не завидовала сестре, и была рада, что Диана имела возможность быть естественной в проявлениях и оставаться счастливой и беззаботной. — Да, ваша мать права, — подхватил Рафаэль, — если вы возьмете пример с Бланш, ваш путь вознесет вас, а если будете дурачиться, то прослывете невежественными. А невежество хуже всяких пороков. — Благодарю вас, отец, матушка, — тихо произнесла Бланш с нежной улыбкой, — однако я уверена, что бояться вам нечего. Адриан очень смышлен и всегда слушает ваши наставления. У него еще все впереди. А Диана по натуре своей такая озорная, что сумеет развеселить самого Бога. У нее такой подвижный, живой ум. Она очарует всех в светском обществе, как только дебютирует. — Послушаешь такие речи, так все наши дети не имеют изъянов, — улыбнулся Рафаэль. — Но что ты скажешь насчет себя? — Уж не мне себя судить, отец, — мягко ответила Бланш. — Ежели вы посчитаете меня достойной, я буду очень рада, а ежели нет, я приложу больше усилий, чтобы стать лучше. — Правильный и скромный ответ, — довольно отметил граф. — Учитесь, — обратился он к младшим детям. — А я считаю, что Бланш самая хорошая и благородная на свете, — громко произнесла Диана. ***       «Мне нужно просто показаться, только и всего…» Бланш представилось, как все стоят и презрительно хохочут, указывая на нее, представилось так отчетливо, будто это должно было произойти наяву. Она мотнула головой и зажмурилась. Нужно было отвлечься от паники, снова собрать себя по частям во что-то цельное, чтобы не развалиться там, в зале. Иначе ее волнение сыграет с ней в злую шутку и она оступится во время первого танца, когда все люди будут смотреть на нее. О господи, почему они вообще должны смотреть на нее? Почему она не может остаться здесь? Она все задавалась этими вопросами. Наверное, было бы проще, если бы ее не включали в семью официально. Бастардов обычно прятали в тени, отправляли куда подальше. С ней могло случиться то же самое, однако ее отец отчего-то признал и принял Бланш, узаконив ее права в семейных документах. За окном снова стояла пасмурная погода, тучи собирались, густели, перекрывали собою солнце. Некоторое время Бланш завороженно наблюдала за тем, как бог творит одно из главных чудес для людей — дождь. О нем пели песни, ему отдавали жертвы. C детства Бланш слышала, что Империю не мучала засуха благодаря первому императору рода Ришелье. Эту историю ей рассказывала перед сном старая нянюшка. По легенде первый император Ришелье отдал часть своей священной силы и часть всей силы своих потомков, чтобы почва Империи всегда была плодородна. Потому в столице Агиос часто шли дожди. Спустя более тысячи лет невозможно было знать наверняка, действительно ли события, описываемые в легендах, происходили в реальной жизни или истории о создании святой Империи являлись вымыслом. Однако, когда дождь шел, люди говорили, что святой императорский род вновь отдает частицу себя во благо Империи. Бланш мысленно поблагодарила святых за дождь, как это было положено. Внезапно послышался торопливый стук в дверь, после чего служанка, не дождавшаяся мгновенного ответа, вошла и отсчитала дебютантку за медлительность. Реальность вновь выхватила ее из меланхолии. — Я скоро выйду, — ответила Бланш ровно, почти неслышно, чтобы не захныкать как малое дитя. Она не разозлилась на служанку за вторжение. Мысли юной госпожи ворошились совсем по иному поводу. Пренебрежение служанки волновало в последнюю очередь. Дебют, а точнее то, как он пройдет, то, каким количеством презрения ее обольют совсем скоро, — вот что действительно пугало Бланш. Тонкие девичьи пальцы дрожали, когда она поправила кружевные голубые перчатки. Все же этот день настал. Ей придется стерпеть это, продержаться до самого конца мероприятия ради отца и матушки, ради чести их рода. Бланш уверяла саму себя, что легко с этим справится, ведь, в конце концов, она отлично воспитана и обучена светскому этикету. Она не совершит ошибок и докажет остальным, что действительно является частью рода Моник. Графская дочь расправила юбку и выпрямилась. Только она собралась выйти из покоев, как услышала еще один стук в двери и вздрогнула. Сердце ее вновь бешено заколотилось, и дыхание, которое она только-только выровняла, снова сбилось. В этот раз стук был тихий, деликатный, и человек, стоящий за дверью, не спешил входить в покои юной госпожи без разрешения. Бланш выдавила голос, разрешая войти. Она знала, кто это мог быть. — Отец… — она склонила голову в приветствии. С самого утра они не виделись, так как она была занята сборами, а он — организационными вопросами. В комнату медленно ступил высокий молодой мужчина в темном кителе, на груди которого был расшит герб графского рода — голубая лилия. — Вижу, что ты волнуешься. Ее волнение было настолько заметным. Бланш опустила виноватый взор и вновь приуныла. — Я понимаю, как для тебя это сложно, — мужчина положил свои теплые ладони на девичьи плечи, и она подняла свои испуганные глаза. — Но дебют должен был когда-нибудь случиться. И этот день настал. Мы не можем скрывать тебя от чужих глаз еще дольше, поэтому тебе придется выйти и показаться людям. — Знаю, отец, — ответила она ровно, демонстрируя свою покорность судьбе, однако лицо ее оставалось таким же взволнованным. — Меня, наверное, все заждались… Прошу прощения, что доставляю неудобства. Мужчина не стал отвечать, но взгляд его наполнился беспокойством за дочь. Такая юная, но уже стойкая. Он поймал себя на мысли, что ее воспитали слишком строго. Возможно, будь она более капризна и своевольна, как, например, его младшая дочь Диана, он сумел бы найти слова для утешения, спросить, в чем же причина этого страха. Тогда он услышал бы ожидаемую правду, и, быть может, сумел бы ее опровергнуть своей заботливой ложью. Но его старшая дочь была слишком хорошо воспитана и не смела жаловаться отцу в такой важный для семьи день. Хотя ей никогда не требовалось слов, чтобы донести до него свои мысли, ведь ее глаза говорили за нее. Сейчас они казались бесконечно несчастными. — Ты умная девочка и понимаешь, что все было устроено для тебя. — Да, отец, — ответила она. — И я благодарна вам за организацию торжества. Разве можно спрятаться и не явиться на собственный дебют? Она прекрасно понимала, что ее присутствие было обязательным. — Это ведь твой день, Бланш, — он накрыл ее бледную щеку своей большой ладонью. Дочь печально улыбнулась в ответ. — Расправь плечи шире и иди с гордо поднятой головой, потому что ты одна из рода Моник. И это твои территории, где тебя не смеет никто оскорбить. Дебютантка поджала свои губы, но улыбнулась. Это были приятные слова, пускай она не могла в них поверить, а потому мягко ответила: — Мне будет немного легче, если вы будете присматривать за мной. Это первая и единственная ее просьба за сегодня. Граф доброжелательно улыбнулся и кивнул. Бланш стало немного спокойнее, пускай в глубине души она знала, что единственным человеком, кто мог ей сегодня помочь, была она сама. *** Коридор был залит бледным дневным светом. По крупным окнам ударялись и трагично стекали капли дождя. Бланш шла медленно, словно старалась тем самым отсрочить неизбежное. Ее взгляд скользил по портретам своих предков рода Моник: все эти люди казались ей чужими, как и те, что ожидали ее в большом зале поместья. Бланш не видела сходства с угловатыми лицами людей, чьи глаза источали величественный холод. Все они — благороднейшие и чистокровнейшие из аристократ. Эти люди никогда не чувствовали себя недостойными и неполноценными по причине своей родословной. Во взглядах каждого прошлого главы рода — уверенность в своем превосходстве. У этих людей, в отличии от нее, была опора в осознании того, кем они приходились и что считалось их по праву. Чистокровные благородные люди живут полноценно, у них нет пустоты в душе, ведь их родословная всегда их поддерживает. Бланш ненадолго остановилась перед портретом Рафаэля Моник — её отца. С портрета он казался ей каким-то величественным, не реальным, и ей с трудом верилось, что она видела этого человека вживую. Его уважали, ему кланялись — он был образцовым главой рода и выглядел соответствующе: медные волосы, прямые, немного грубые черты лица, подчеркивающие его волевой характер, большие зелёные глаза. Они были слегка раскосые, в которых никогда не отражалась тень сомнения. И у Бланш, и у Дианы была та же форма глаз. Рядом висел портрет Реджины Моник, его жены. Женщина с серыми глазами, немного прищуренными, хитрыми, и упрямо поджатыми губами. Величественная, холодная, с безукоризненным видом — она воплощала гордость рода. Она выглядела как идеальная госпожа древнейшего графского рода, в которой не было изъянов. У этой женщины было все необходимое: красота, ум, происхождение. Бланш была горда хотя бы за то, что эти благороднейшие люди воспитали ее. Ей хотелось бы хотя бы на шаг приблизиться к этому эталону. Над промежуточной лестничной площадкой висел портрет всей семьи, нынешнего поколения графского рода Моник. Господин и хозяин поместья Рафаэль Моник сидел посередине, по правую его руку госпожа и хозяйка — Реджина Моник, по левую руку от графа его наследник — сын Адриан. Рядом с отцом посередине сидела младшая дочь — прекрасная лучезарная Диана. Ах, и в углу, как бы прячась за спиной отца, она — Бланш Моник. Пыталась выглядеть незаметно, однако как такое черное пятно можно было не заметить… Оно омрачало портрет, но его все равно вывесили в самом проходимом месте.       «Чёрная ворона в гнезде белых лебедей», — мрачно подумала Бланш и уголки ее губ отяжелели. Она вновь взглянула на свое лицо, изображенное на семейном портрете. Каждый раз она невольно сравнивала себя с остальными членами семьи. Была ли она на них похожа? С одной стороны да, ведь у нее были те же прямые, изящные черты лица, то же сложение фигуры, те же пропорции, однако волосы — черные, как крылья у пугающих воронов, а глаза — раскосые и темные, будто у ведьмы. Бланш опустила взгляд к полу, поджала губы и продолжила спускаться по лестнице. Пока она шагала вниз, слух ее уловил приятную светскую музыку. Значит, приглашенные на торжество гости уже собрались. Чем ближе она подходила к дверям, ведущим к большому танцевальному залу, тем отчетливей слышала людские голоса: кто-то вел приятные беседы и смеялся, кто-то шептался. Раздавался звон бокалов. Как будто всем было и без того весело. Быть может, ее присутствие не было таким уж необходимым и никто бы и вовсе не заметил, не явись она сегодня? Но все ее мысли были лишь торгами с самой собою, которые она проигрывала один за другим. Нет, не прийти — опозорить себя больше, чем явиться и доказать свое неправильное, ошибочное существование. Ее имя громко объявил глашатай, и двери отворились. Неестественный теплый свет от люстр почти ослепил ее, поглощая всю ее фигуру. Онемевшая от страха и волнения, дебютантка зашагала мелкими шажками вперед. Она оказалась внутри. Теперь путей к отступлению у нее точно не было. В зале, полном света и роскоши, её семья — за исключением еще не дебютировавшей младшей дочери — принимала поздравления и хвалу. Графский род Моник блистал, как всегда. — Ах, наконец, прибыла наша долгожданная дебютантка, — послышался веселый мужской возглас, и люди поприветствовали юную госпожу, которой только исполнилось четырнадцать, аплодисментами. Люди улыбались ей, поздравляли, и Бланш, бледная и напуганная, слабо благодарила их, направляясь к своей семье. Она чувствовала любопытные взгляды. И все прекрасно осознавала — эти легкие натянутые улыбки предназначались не ей, приветственные реверансы проскользали мимо. Для них она была диковинным зверьком, но не более. Люди приветствовали ее, потому что им нужно было произвести впечатление на хозяина этого зверька — на главу рода. В сверкающей толпе, где собрались сливки высшего общества, Бланш не была главной героиней, не была даже гостьей или какой-либо значимой фигурой. Она была тенью, падающей на величественный графский род. Да, она бросала тень на репутацию остальных членов семейства. — Это она? — услышала она полушёпот молодых леди. — Та самая… дочь восточной рабыни? Бланш задержала дыхание. Дочь восточной рабыни — ей стало сразу ясно, что говорили о ней. Только ее могли упомянуть столь пренебрежительно в разговоре. Сердце больно кольнуло. Ей хотелось бы подойти к этим леди и объяснить им, что ее мать, пускай и была ранее рабыней, вскоре стала свободной, когда вошла в дом Моник. Отец Бланш освободил её, подарил ей имя и место. Впрочем, им не было разницы, кем являлась ее мать. Она была рабыней однажды — и этот факт прожигали клеймом по ее происхождению всякий раз, как представлялся случай. Даже некоторые слуги позволяли ей сказать об этом, в укор. Для всех присутствующих здесь, всех, за исключением, возможно, только ее отца, она была незаконорожденной и грязнокровной дочерью рабыни, а значит — не ровней им. *** Вскоре родители вместе с Бланш готовились к отъезду в столицу. Диана топталась у кареты, глядя, как мать помогает Бланш надеть дорожный плащ. — Я тоже хочу ехать! — мягко закапризничала Диана, пританцовывая на месте. — Почему мне нельзя? — Ты еще не дебютировала, — ответила Реджина. — Я так завидую тебе, Бланш! Ты увидишь императорский дворец! И… — она подалась вперед, заговорщически понизив голос. — Ты встретишь наследного принца. Пожалуйста, расскажешь мне потом, действительно ли он красив, как принцы в сказках. Принц ведь должен быть прекрасным? О, сестрица, прошу, расскажи мне, каков он в реальной жизни… — мечтательно вздохнула Диана. Бланш, поправляя капюшон, впервые за весь день искренне и тепло улыбнулась младшей сестре. — Обещаю, Диана, расскажу тебе всё-всё: и каков императорский дворец, и как проходят балы в нем, и как выглядит наследный принц, и император, если мне удастся с ними пересечься. — Ах, сестра, спасибо! Только не влюби принца в себя, оставь его мне! — добавила Диана мечтательно. Они обе рассмеялись. Карета тронулась, оставляя за собой веселый звон девичьего смеха и длинный дорожный след, ведущий к переменам, о которых девочки пока не подозревали.