Часть 1

Исповедальня. Ночь. Капли дождя стучат по крыше собора — мягко, но неотступно, словно кончики чьих-то осторожных пальцев касаются стекла. Ты проходишь через массивные тяжёлые двери, и мир за твоей спиной погружается в безмолвие. Воздух внутри прохладный, с оттенком многих-многих веков. Пахнет пчелиным воском и ладаном, само время словно запечатано в янтаре. Слабый дымок всё ещё вьётся над стропилами, поднимаясь к сводчатому потолку дыханием предков, сотнями голосов, молящихся денно и нощно. Безмолвие глубоко, наполненное молитвами, отголосками невысказанных слов. Каждый твой шаг тонет в тишине, словно секрет, разделённый между тобой и этим священным местом. Пол, выложенный из холодного полированного камня, отражает разноцветные краски, проникающие сквозь витражное стекло. Багровый, кобальтовый и золотой разливаются по залу, расписывая твою кожу образами святых — жертв, что столетиями приносили во имя неизвестно кого. Окна возвышаются над тобой, — истории мученичества и милосердия — их лица смотрят на тебя с торжественным, вечным пониманием, принятием. Ты знаешь эти окна всю жизнь, запомнила каждую створку, каждый уголочек с кое-где выцветшей краской. И всё же сейчас складывается впечатление, что они пылают осуждением, направленным на тебя. По обе стороны тянутся ряды скамей, вырезанных из светлого дуба, кое-где стёршихся от набожности тех, кто приходит за помощью, советом. Между ними расположены узкие подставки, на каждой из которых — псалтыри и Библии с загнутыми краями, которые за столько лет существования собора открывались и закрывались бесчисленным количеством дрожащих рук. На одной из подставок висят чётки — забытые или, возможно, оставленные в качестве епитимьи. Полы платья касаются твоих ног, пока ты идёшь, — каждый шаг осторожный, выверенный. Свет свечей мерцает в нишах вдоль стен, отбрасывая длинные тени, которые колеблются от малейшего дуновения и словно наблюдают за тобой. Ты ловишь себя на мысли, что они движутся вместе с тобой. Или, возможно, опережают тебя. Ты проходишь мимо купели для крещения, где когда-то давно тебя окунали в святую воду, словно прививая любовь и преданность к богу. Проходишь ты и мимо деревянных дверей исповедальни, зарешечённых окон, тусклых и закрытых, точно глаза, полуприкрытые во сне. Ты избегаешь смотреть на них. Ты не готова к этому, по крайней мере не сейчас. Твоё дыхание перехватывает, когда ты делаешь шаг ближе к алтарю. Он уже здесь. Фигура, закутанная в чёрную материю, склонена в молитве, поза неподвижная, точно у одной из тех статуй, что наблюдают за вами блаженным, но безжизненным взглядом — святые, что никогда не покидают этих стен. Мерцающий свет золотом очерчивает его силуэт. Тёмная ткань облегает Его плечи, отяжелённые преданностью и ограничениями, которым Он следует всю жизнь. Его ладони сжаты в молитвенном жесте. Губы едва заметно шевелятся. Ты не можешь слышать слов, но каким-то образом ты их чувствуешь. Мгновение ты колеблешься. Затем делаешь шаг вперёд. Ступени издают едва слышный скрип под твоими ботинками, когда ты приближаешься. И даже этот звук поглощается безмолвием сводов, словно отторгая его. Каждое движение кажется слишком громким, слишком живым для этого места. Ты склоняешься в поклоне перед деревянным крестом. Твой взгляд, как и всегда, падает на резную статую Христа — на терновый венец, рёбра, вырезанные из дерева. Его лицо слегка повернуто, словно он не может даже смотреть на тебя. Эта мысль пугающая и, вместе с тем, привычная. Ты поднимаешься по небольшим ступенькам, преодолевая по одной за раз, становишься на колени прямо позади Него — достаточно близко, но не настолько, чтобы коснуться. Ещё нет. Твои ладони складываются в молитвенном жесте — отражая Его, как зеркало. Ты склоняешь голову. Однако твои мысли в этот момент нечисты. Почти греховны. Твои ресницы опускаются, и всё, что ты чувствуешь в этот момент, — тепло от Его присутствия рядом с тобой. Его притяжение. Тишина между вами дрожит, словно затаённое дыхание. Ты здесь для того, чтобы исповедаться. Но глубоко внутри ты знаешь: сегодня твои грехи не будут отпущены. — Святой Отец, — твой голос разрывает тишину, словно трещина, расползающаяся паутинкой на цветном стекле. В тот же миг кажется, что сами стены отворачиваются от тебя — из камня вырастают шипы, терзающие, прорезающие твою кожу за то, что посмела помешать Его молитве. Алтарь, кажется, неодобрительно рокочет. Тишина служит тебе ответом. Лишь на первый миг. Но затем Он выдыхает торопливо, словно его ударили поддых. С Его губ срывается тихий, предупреждающий шёпот, словно попытка заставить тебя замолчать — единственный способ остаться безмолвным самому. Звук получается мягким, почти ласковым, и впитывается в твою кожу, как тёплое вино. Этот звук не бесчеловечный, не жестокий. Но при этом и не доброжелательный. Его шёпот звучит как предупреждение — то, что селится внутри твоей груди, пробуждая ту часть, что дремала так долго. Прошли годы с тех пор, как ты видела Его в последний раз. И даже сейчас, стоя на коленях позади него, ты сразу узнаёшь Его. На самом деле Он не изменился. Не там, где это имело значение. В молитве Его поза остаётся безукоризненной, идеальной — спина прямая, ладони переплетены, голова слегка наклонена. Его волосы стали немного темнее, но они всё ещё блестят в лунном свете, льющемся сквозь витражное стекло наверху. Шелковистые. Мягкие. Нетронутые. С возрастом Его профиль заострился — стал чуть более очерченным, более элегантным, — но это всё ещё то лицо, которое ты запомнила во время неспешных, украденных мгновений в университетской библиотеке. В Нём по-прежнему есть всё, о чём ты мечтаешь. И всё же теперь Он неприкасаем. Духовное лицо, посланник божий. Священник. — Простите меня, Святой отец, — шепчешь ты, и твой голос звучит ещё тише, почти теряясь в пламени свечей. — Я не хотела прерывать Ваши молитвы… Мне нужно исповедаться. На мгновение тебе кажется, что Он не сдвинется, останется застывшим, словно распятый Иисус, нависающий над вами. Но затем Он поднимается. Неспешно, уверенно, обдуманно. Ряса ниспадает с его тела подобно теням, играющим на каменных статуях. Теперь Он стоит спиной к тебе, полностью закрывая своей фигурой Христа перед вами. Он слегка поворачивается — ровно настолько, чтобы Его голос достиг твоего слуха. — Моя маленькая, — слетает с Его губ. То, как Он называл тебя в детстве, сейчас звучит как благословение. Его губы изгибаются в улыбке. Той самой улыбке. Той самой, что однажды уже спасла твою жизнь, согрела ту, что почти потерялась от холода. Той самой улыбке, которая заставляет детей чувствовать себя в безопасности, а девушек — влюбляться с первого взгляда. Его улыбка совсем не изменилась — всё ещё мягкая, по-прежнему невыносимо добрая, по-прежнему пронизанная озорством, которое всегда было доступно лишь тебе. Это всё ещё улыбка мальчика, который носил твои тяжёлые книги и вытирал твои горькие слёзы. Мальчика, который однажды сказал тебе, что небеса, должно быть, низвергли тебя для встречи с Ним. Это всё ещё улыбка, от которой хочется упасть на колени — не молиться, а просить о том, чего не может дать никакая молитва. Ты не должна испытывать эти чувства, не имеешь на них права. Роман со священником — чистый грех. Но так ли это? — Идём со мной, — говорит Он тихо. Его ладонь тянется к тебе, — нерешительно, кончики Его пальцев дрожат, — но прежде, чем ваша кожа соприкасается, Он отдёргивает руку. Воздух между вами сгущается от напряжения. Он больше не принадлежит тебе. Когда-то Он был твоим другом детства. Когда-то Он был мальчиком, которого ты втайне любила. Сейчас — Отец церкви, любимый всеми от млада до стара. Святой. Спаситель для стольких. И всё же — всё же — ты была первой, кого Он спас. Ты медленно поднимаешься с колен, твои ладони оправляют подол платья. Затем, не произнося ни слова, ты спускаешься по ступеням алтаря — тихими, благоговейными шагами — и следуешь за Ним в исповедальню. Он ведёт тебя по боковому проходу, складки Его чёрной сутаны мягко колышутся при каждом шаге, что эхом отдаются по залу вместе с твоими. Мерцающий блеск свечей вновь следует за вами по пятам, освещая истёртый камень, разрушая похожий на сон покой, царивший на скамьях. Никто из вас не произносит ни слова. Вы проходите мимо статуй святых — их лица, высеченные из камня, безмятежны, однако взгляды полны осуждения, или, возможно, ты путаешь его с печалью. Дождь за окном всё ещё шепчет, ритм его становится мягче, словно псалом, исполненный только для вас двоих. Затем Он останавливается. Исповедальня находится в конце зала, спрятанная между колоннами, словно таинство, ожидающее, когда его раскроют. Её двери вырезаны из тёмного дерева — тяжёлые, потёртые временем, — на поверхности выгравированы кресты, выцветшие за десятилетия покаяния сотен прихожан. Он жестом указывает тебе на кабину, скрытую за массивными дверями. Ты делаешь шаг в её сторону, сохраняя молчание. Дверь отворяется со скрипом, а затем — закрывается с тихим щелчком, запечатывая тебя внутри. Небольшое помещение погружено в полумрак. Единственный свет проникает сквозь богато украшенный решетчатый экран перед тобой — тонкий и золотистый, словно небесные нити, натянутые между тобой и Ним. Ты присаживаешься. Скамья под тобой тихо стенает, когда ты садишься, положив дрожащие ладони себе на колени. С другой стороны кабинки ты слышишь лишь шорох Его одежды — Он всё ещё не произнёс ни слова, но Его присутствие наполняет воздух между стенами, разделяющими вас. Ты почти ощущаешь Его дыхание сквозь дерево. Решётчатый экран не позволяет тебе рассмотреть Его полностью — лишь слабый контур Его силуэта, изгиб рта, когда Он наклоняется достаточно близко, чтобы ты различила Его в полумраке. Проходит мгновение. И затем наконец ты слышишь: — Говори, дитя моё, — произносит Он, и низкий тембр Его голоса проникает сквозь деревянную перегородку, буквально замирая глубоко в твоей груди. Звук трепещет где-то под рёбрами, заставляя твоё сердце биться быстрее, чем тебе хотелось бы. Ты пытаешься собраться с мыслями, но они рассыпаются, точно хрупкие лепестки, опускаясь у твоих ног. Тишина в исповедальне ощущается плотной, тяжёлой, священной. Его дыхание — ровное, размеренное, — звучит оглушительно в этом маленьком, ограниченном пространстве, окутывая воздух между вами, как тайна, разделенная на двоих. Ты сцепляешь ладони, но затем — молитвенный жест дрожит, прежде чем распасться. Холод внутри будки делает твою кожу чувствительной, даже сверхчувствительной — каждый вдох покалывает твои ладони, мгновение длится и длится, словно туго натянутая струна. — Простите меня, Святой Отец, — шепчешь ты, едва сдерживая дрожь в голосе. — У меня были мысли. Ты запинаешься, сглатывая чувство вины, подступившее к горлу. Затем продолжаешь ещё тише, чем прежде. — Я пыталась избавиться от них. Клянусь, я пыталась! Но… Твои слова повисают в воздухе, словно дамоклов меч над головой. Словно даже произносить их не то, что греховно — опасно. Стыд скручивает твой позвоночник, придавливая к земле. Тишина затягивается — долгая, осязаемая. И в момент, когда ты думаешь, что Он сейчас нарушит её, твои глаза замечают, как за решёткой меняется форма Его рта — тот слегка приоткрыт, будто Он что-то хочет тебе сказать, но колеблется. — Кто этот мужчина, — спрашивает Он мягко, осторожно подбирая слова, — если мне дозволено спросить? Его голос мягок, даже вкрадчив, но он проникает в каждую твою клеточку, словно сама исповедь. Ты вздрагиваешь — не столько от звука, сколько от требования, что Он озвучивает. В этот момент ты не уверена, что именно заставило твоё сердце сжаться сильнее — вопрос, слетевший с Его уст, или святость места, в котором эти слова прозвучали. Кажется, словно стены слышат тебя, словно сами святые склоняются ближе к самой кабинке, чтобы услышать твою исповедь. Чтобы услышать твой ответ. Ты колеблешься. В твоей груди бушует война — между тем, что ты должна сказать, и тем, что не можешь более скрывать. Никогда прежде ты не произносила этих слов вслух, никогда прежде не делилась этим ни с кем. Это всегда было и по сей день остаётся твоей тайной мукой. Тихая боль, которую ты несёшь, словно крест. Но сейчас, когда Он совсем рядом — по ту сторону деревянной стенки кабинки — вес лжи становится невыносимым, чтобы продолжать его нести. Правда срывается с твоих губ, как приговор: — Они всегда были о Вас. И наконец всё заканчивается. Грех, который ты все эти годы несла молча, который похоронила под натянутыми улыбками и полуискренними молитвами, срывается с твоих губ, словно прорванная плотина. Признание — твой грех — повисает в воздухе между вами, тяжёлое и необратимое. Ты ждёшь осуждения. За твоё молчание. За этот стыд. Но в ответ — продолжительная тишина. Поначалу Он не говорит ничего. Ты замечаешь, как в полумраке дрожат Его губы — приоткрываются, затем вновь сжимаются в тонкую полосу. Выражение Его лица, хотя и скрыто за решёткой, подёрнуто рябью. Ты слишком хорошо знаешь это лицо — и сейчас ты наблюдаешь за Ним с не меньшим вниманием, чем прежде. Ища отторжения, презрения. Вместо этого Он одаряет тебя улыбкой. Нежной, отработанной, такой знакомой. Той самой улыбкой, которую ты сотни раз видела по воскресеньям, когда Он благословлял детей и утешал вдов. Видя эту улыбку, ты всегда чувствовала себя в безопасности. Но сейчас ты чувствуешь лишь боль. Сейчас эта улыбка несёт в себе лишь отчуждение, отстранённость. — Значит… у тебя были греховные мысли. Обо мне? — вопрос, который Он задаёт, вовсе не несёт в себе осуждения, напротив — он звучит даже мягко. Его голос пронизан заботой, теплотой и чем-то опасно похожим на тоску. Желание. — Да, Святой Отец. И я знаю, что не могу. Я не должна! — ты медленно качаешь головой, слова выходят дрожащими, слабыми, едва слышными. Слёзы наворачиваются на твои глаза, и кажется, что воздух вокруг тебя становится слишком густым, слишком плотным. Тебе отчаянно хочется дотянуться до Него через экран, разделяющий вас, прижать свою ладонь к Его, почувствовать то настоящее, что вы делите на двоих. Но ты не делаешь этого. Просто не можешь позволить себе. — Я… Я собираюсь выйти замуж, — признаёшься ты наконец. Эти слова похожи на камни, которые невидимая рука кладёт перед тобой один за другим, прокладывая путь, по которому ты никогда не хотела идти. Слёзы тихо катятся по твоим щекам, но ты не находишь в себе сил стереть их. Твои ладони прижимаются к бёдрам, пальцы впиваются в кожу почти до боли. Ты не столько слышишь, сколько чувствуешь, как твой голос надламывается, когда ты добавляешь, — я никогда этого не хотела. Ты никогда не желала, чтобы любовь становилась чем-то условным — договором, заключённым между двумя далёкими друг от друга людьми. Чем-то, что несло в себе лишь традицию и долг. Но, к твоему сожалению, всё решили за тебя. Ты — женщина, воспитанная в вере, под крышей своей бабушки, живущая по её правилам. Как католичка, ты должна была либо выйти замуж, либо стать невестой Божьей. У тебя не было права голоса в этом вопросе — только повиновение. — Я даже не знаю человека, которого они выбрали для меня, Калеб. Когда Его имя слетает с твоих губ, ты замираешь, напуганная собственной смелостью. Это звучит слишком резко, почти грубо. Слишком фамильярно. Слишком запретно. — Я… Я имела в виду «Святой Отец». Простите меня, — ты стираешь влагу со своих щёк поспешно, стараясь придать своему голосу хотя бы толику официальности, но уже слишком поздно. Близость раскрылась между вами, и никакое обращение не может этого исправить. Это должна была быть исповедь. Она не могла и не должна была стать терапией, или тоской, или отчаянной попыткой похоронить любовь под покровом ритуала. И всё же ты сидишь здесь, перед Ним, раскрывая своё сердце и душу человеку, которого всё это время пыталась забыть. Ты вновь слышишь Его дыхание. На этот раз оно звучит иначе — не такое спокойное, как прежде. Что-то неуловимо меняется, звук перестаёт быть ровным, превращаясь в рваные, почти потрясённые выдохи. Он всё ещё дышит через нос, очевидно стараясь сохранить самообладание, но, ясно как белый день, твои слова неуловимо меняют что-то в Нём. — Я пришла сюда исповедаться, — говоришь ты, почти оправдываясь, в попытке удержать то хрупкое, что уже рассыпалось, сорвалось с твоих губ. — Отпустить. Выбросить из головы до свадьбы. Мне необходимо очиститься. Мне необходимо уничтожить того демона, который заставил меня думать подобным образом, особенно о таком человеке, как Вы. Человеке уважаемом. Любимом всеми. Священном. Твой голос затихает. Ладони вновь дрожат, и в тебе более нет силы притворяться — не перед Ним. Но по ту сторону решётки Он остаётся безмолвным. И всё, что ты можешь слышать, — Его дыхание. И отчего-то молчание — хуже всего, что Он мог бы сказать в этот момент. Потому что в этом молчании ты слышишь то, что пугает тебя сильнее всего: Он чувствует то же. — Ты всегда была полна веры, — нарушает Он наконец тишину, и от звука Его голоса — низкого, неторопливого — по твоей спине проходит дрожь. Что-то неуловимо меняется в Его тоне. Он больше не нежен, не мягок. Его голос холоден, словно мрамор. Неумолим, безжалостен. К тебе, к твоим чувствам. Ты поднимаешь голову, глядя на решётку, однако всё, что доступно твоему взору — лишь тень, отбрасываемая Его фигурой. И всё же ты так отчаянно желаешь, чтобы стена между вами рухнула. Чтобы нечто божественное разрушило её или чтобы Он протянул ладонь, избавил тебя от этих мучений. Но он остаётся неподвижным. Бог немилостив к тебе, немилостив и Он. — Всегда послушная, — Он продолжает говорить, и в Его голосе, обычно мягком, ласковом, как шёлк, звучат стальные нотки. — Всегда чистая. Всегда хорошая девочка. Слова застревают у тебя в горле, словно шипы. Подобная похвала — милостивый бог, эта похвала, — не должна исходить от Него. Не здесь. Не в этом священном, замкнутом пространстве. Ты — не хорошая девочка. Не сейчас. Не в тот миг, когда твои бёдра напрягаются при одном лишь звуке Его голоса. Не когда ты прикасалась к себе прошлой ночью, представляя, как эти губы шепчут священные слова, касаясь твоей кожи. Его губы. Всё, чего тебе сейчас хочется, — кричать, отрицать сказанное Им. Ты хочешь признаться в том, кем ты была на самом деле за всей той чистотой, в которую Он верит — или притворяется, что верит. Но слова не идут. До твоих ушей доносится звук — Он меняет положение. Тихий шорох ткани, едва заметное движение — теперь Он ближе к тебе. Звук этот эхом разносится в крошечном пространстве между вами. Он не касается решётки, но при этом достаточно близок, чтобы ты ощутила тепло, исходящее от него. Притяжение, с которым трудно совладать. — Некоторые виды любви, — произносит Он медленно, методично подбирая слова, — рождаются только для того, чтобы подвергнуться испытанию. Следует короткая пауза. И лишь затем — вздох. Тяжёлый, благоговейный. — И на некоторые молитвы, — следует за выдохом Его тихий голос, — никогда не следует отвечать. Его голос затихает, словно дым благовоний, поднимающийся к потолку. Затем — тишина. Вновь тишина, глубокая и жестокая. Она поглощает всё. Ты слышишь, как твое сердцебиение эхом отдается в ушах. Твоё дыхание — слишком стремительное, поверхностное. Ты не должна этого чувствовать. Не в исповедальне. Не по отношению к Нему. Ты открываешь рот, но не издаёшь ни звука. Ты не можешь пошевелиться. Не можешь дышать. А Он просто ждёт. Безмолвие между вами натягивается, словно струна, готовая лопнуть в любой момент. Ты не знаешь — и не можешь знать — что Он всё это спланировал давным давно. Что Он видел твоё имя в списке желающих исповедаться. Что Он убедился, что именно Он будет сегодня в этой кабинке, по ту сторону от тебя, ожидая тебя. Слушая тебя. Проверяя. Искушая. Тишина, плотная словно бархат, обволакивает вас. Окутывает твою кожу почти ласково, проникает в лёгкие, заставляя хватать ртом воздух. Такая тишина заставляет тебя забыть, где ты находишься, и чувствовать лишь, как за тобой наблюдают. Не только Он, но и что-то более древнее, возвышенное, жестокое. Каждая мерцающая свеча, каждый высеченный святой, каждый фрагмент витража — свидетели твоего морального падения. И всё же Он ничего не говорит. Но в этом и нет необходимости. Атмосфера меняется. Ты чувствуешь это кожей — невысказанная тяжесть, возлёгшая на ваши плечи, густая, словно масло, и слишком тёплая. Он ждёт — не как священник, не как проводник, — но как нечто гораздо более опасное. Человек, облачённый в рясу священника, уговаривающий тебя с терпением святого и жаждой грешника. Он ждёт, когда ты сдашься. Твои пальцы, лежащие на коленях, сжимаются сильнее, впиваются в кожу, ладони становятся влажными от жара. Ты не знаешь, с чего начать. Не знаешь, как произнести слова, которые когда-то были только в мечтах — тайные и отчаянные вещи, которые должны были упокоиться в темноте. Но теперь они поднимаются вновь — непрошеные, нечестивые. И ты более не хочешь их сдерживать. — Расскажи мне, — раздаётся наконец Его голос, более не холодный, словно лезвие ножа, а тёплый, глубокий, текучий, как тёмное вино, налитое в золотую чашу. — Расскажи мне, на что были похожи эти мысли. Ты выдыхаешь судорожно, твой взгляд взмывает к решётке. Его тень всё ещё там — по-прежнему молчаливая и непроницаемая, — но ты чувствуешь, как меняется само Его присутствие. Оно становится напряжённым, наполненным жаром. Предвкушением. — Я, — твой голос дрожит, а щёки пылают от смущения, стыда. — Я не могу. Святой Отец, я не могу этого сказать. Подобные мысли… им здесь не место. Не в этой комнате. Не в этой церкви. Ты опускаешь глаза, устыдившись собственной смелости. Церковь — священное место, а ты превращаешь его в нечто столь нечистое, греховное. Ты пришла сюда с грузом лет, сдавливающих твою грудь, — лет молчания, тоски, одиночества. Ты пришла сюда не только за отпущением грехов, но и с мольбой, которой и сама не могла дать название. Надежда, что — может быть, только может быть — Он посмотрит на тебя так, как смотрел раньше, когда ты была юна и глупа, когда ты всё ещё верила в такие вещи, как любовь по воле судьбы. Но теперь Он — священник. Почитаемый человек. Человек, которому доверено избавление от грехов, как своих, так и чужих. А ты… ты — лишь грешница с дрожащими ладонями и телом, жаждущим того, что не сможет очистить ни одна проповедь. — Я должен знать, — произносит Он, и улыбка играет в его голосе, негромком, глубоком, слишком понимающем. — Как я могу помочь очиститься тебе, маленькая моя, если даже не знаю, в чём корень твоего греха? Он усмехается — звук тихий, но почти сокровенный, интимный, окутывает твои уши, словно дым. Этот звук что-то затрагивает глубоко внутри тебя, нечто голодное, нечто древнее. Ты чувствуешь, как твои ноги сводятся чуть ближе, сжимаются крепче, а дыхание замирает. Ты должна остановиться. Ты должна сбежать. Но, возможно, сегодня последний раз, когда ты видишь Его, когда можешь поговорить с Ним настолько честно. — Я… — твоё дыхание перехватывает, когда ты набираешься смелости произнести следующие слова, — я думала о Ваших руках. Даже от простой фразы твой пульс учащается, а сердце колотится внутри ещё более неистово, грозясь проломить грудную клетку. — Ваши руки… на мне, — шепчешь ты, едва дыша. — Не для того, чтобы утешить. Не для того, чтобы благословить. Просто… на моей коже. Исследующие. Овладевающие. В момент, когда эти слова наконец срываются с твоих губ, ты чувствуешь — что-то внутри тебя обрывается. Как будто струна, которая слишком долго была натянута, наконец лопается. И ты уже не можешь остановиться. Ты не видишь Его лица, но ты слышишь, как Он выдыхает — тихо, тяжело, почти прерывисто. Этот выдох — не неодобрение. Этот выдох — не шок. Может быть, тебе кажется, но это нечто, гораздо более близкое к облегчению. — И как же, — спрашивает Он медленно, — ты хотела, чтобы я прикоснулся к тебе? Его голос спокоен. Пасторален. Такой тон должен успокаивать, но для тебя это похоже на испытание — будто Он подбрасывает дров в и без того пылающий костёр, чтобы посмотреть, насколько ярко ты будешь гореть. Это чувствуется по тому, как покалывает твою кожу, как учащается твоё дыхание. Он всё ещё изображает из себя Преподобного, но с каждым словом становится на шаг ближе к краю пропасти. — Святой Отец, Я… — Калеб. Его имя прорезает воздух, словно раскат грома. Твоё тело содрогается. Это не голос священника, не голос святого. Это голос Его настоящего, что был скрыт под воротником, рясой и многолетней разлукой. Голос, который звучит остро, повелительно, властно. — Назови меня Калебом, — повторяет Он снова, на этот раз тише, почти нежно. Ты сглатываешь жар, подступающий к горлу, твой голос дрожит, но ты в конце концов сдаёшься: — Калеб, — шепчешь ты. Этот звук пробуждает внутри тебя нечто глубокое, сокровенное. — Я всегда представляю как твои ладони… медленно скользят вверх по моим бёдрам, к рёбрам. Ты выдыхаешь, дрожа всем телом. — Представляю, как ты задерживаешься там — ровно настолько, чтобы услышать мою мольбу, — а затем двигаешься выше. Я хочу почувствовать твои ладони на своей груди. Почувствовать твои пальцы, дразнящие кончики моих сосков, пока я не начну дрожать, задыхаться и шептать твоё имя прерывисто, словно молитву. Ты слышишь, как по ту сторону решётки Он перемещается. Совсем чуть-чуть. Такое крохотное движение, но достаточное, чтобы понять — Он слушает, ловит каждое слово. — Я хочу лежать обнажённой перед Вами, — продолжаешь ты, закрывая глаза, испытывая стыд и желание в равной степени. — Я хочу лежать под Вами полностью обнажённой, пока Вы смотрите на меня так, словно я — само искушение. Я хочу, чтобы Вы командовали мной. Чтобы приказывали мне. Как будто я — порождение дьявола, посланное испытать Вашу волю. Ты едва можешь дышать. Твои бёдра сжимаются, руки подрагивают, и ты не знаешь, чьё дыхание звучит громче — твоё или Его. — Я хочу, чтобы Вы погубили меня, — продолжаешь шептать ты, — Вы — мужчина, которому, как мне говорили, я должна поклоняться на расстоянии. Я хочу принадлежать Вам, чтобы Вы отметили меня. Чтобы сделали своей. А затем ты добавляешь мягче. Куда тише, чем до этого. — Я хочу, чтобы ты заполнил меня, Калеб. Я хочу, чтобы ты наполнял меня снова и снова, пока во мне не останется ни единой частички, которая не принадлежала бы тебе. Я хочу носить твоего ребёнка — не из чувства стыда, а из набожности, верности тебе. Как искупление. Как поклонение. В исповедальне воцаряется тишина. И более ничто не кажется святым в этом месте. За решёткой ты улавливаешь едва заметный изгиб Его губ — улыбку. Мягкую, безмятежную. Почти святую. Это выбивает тебя из колеи. Как Он может улыбаться вот так — спокойно и собранно, — когда твоё тело сотрясает дрожь, а мысли запятнаны сакральным и запретным? Как Он может смотреть на тебя с такой тихой добротой после того, в чём ты призналась мгновение назад? Но следом Он нарушает тишину. И Его слова совершенно не соответствуют Его выражению лица, пускай ты и не видишь Его. Это не мешает чувствовать всё через интонации, через голос. — Моя милая девочка, — говорит Он мягко, и Его голос подобен бархату, ласкающему твои уши. — Ты так долго несла этот грех. И всё же ты ждёшь от меня прощения. Ты застываешь, дыхание беспомощной птицей замирает в твоём горле. В Его голосе нет осуждения, нет разочарования. Есть лишь нечто глубокое, насыщенное. Нечто, похожее на голод, замаскированный под заботу. Он продолжает говорить, медленно и взвешенно, словно подбирает каждое слово, почти касаясь его физически. — Ты проводила ночи, мечтая о моих руках, моих устах, моих чреслах. Представляла, каково это — быть подо мной, наполненной, разрушенной. Помеченной. С каждым произнесённым словом Его голос становится всё тише. — И всё же ты приходишь сюда, в эту церковь, думая, что найдёшь здесь отпущение грехов. Думая, что сможешь очиститься. Ты вновь чувствуешь, как внутри тебя разливается жар — куда интенсивнее и ярче, — почти невыносимый. — Но ты неправильно поняла, — шепчет Он. — Церковь — не то место, где ты очищаешься, моя маленькая. Церковь — место, где ты сдаешься. При звуке Его слов твои глаза расширяются, а сердце в груди гулко колотится. Воздух в исповедальне становится слишком густым, слишком душным. Невозможно дышать, не вдыхая Его — Его слова, Его запах, нежную, священную боль в Его голосе. — Я видел, как ты смотришь на меня, — шепчет Он, и в Его лице, скрытом за ширмой, всё ещё чувствуется улыбка. — Даже когда ты пыталась отводить взгляд. Я видел, как дрожат твои руки, когда мы причащаемся. Как приоткрываются твои губы, когда я говорю. Ты едва держишься. Стыд и нужда сплетаются в единое целое под твоей кожей, продираются сквозь нее — болезненно, томительно, словно шипы. — Я приготовил этот момент для тебя, — признаётся Он. — Убедился, что именно я буду сидеть за этой решёткой. Я хотел услышать всё от тебя. Мне необходимо было знать, насколько глубоко я укоренился в тебе. Ты жадно глотаешь воздух, мягкий стон срывается с твоих губ — ужас, смешавшийся с вожделением. — Я давно знал, — продолжает Он мягко, — что ты никогда не сможешь забыть меня. Не полностью. По тому, как ты шепчешь моё имя, когда думаешь, что никто не слышит. По тому, как тебе больно, когда я касаюсь тебя, благословляя. Он делает паузу, позволяя моменту настояться, дать вам потомиться в этом ощущении. — Разве ты не видишь? — Его голос звучит не громче шёпота. — Твой грех никогда не заключался в том, что ты позволила себе думать обо мне так. И следующие Его слова звучат неспешными, тёмными, полными обещания, от которого ты дрожишь в нетерпении. — Твой грех был в том, что ты не позволила мне овладеть тобой. Тишина тянется томительно долго — словно целая жизнь, рушащаяся на ваших глазах, — глубокая, удушающая, а воздух между вами сгущается всё сильнее. Ты вдыхаешь судорожно, грудь вздымается от неверия. Его слова — эхо в твоих ушах, повторяются снова и снова, как псалом, преобразившийся в нечто запретное. Он хотел тебя. Он вожделел тебя всё это время. Всё это почтение, все эти молитвы, вся эта верность — они никогда не были о Боге. Он не был предан Ему. Он был предан тебе. — Калеб, я… — твой дрожащий шёпот вновь раздаётся в тесноте кабинки исповедальни, пока ты протягиваешь ладонь к решётке. Кончики твоих пальцев дрожат от надежды, страстного желания коснуться Его. Почувствовать хотя бы касание Его ладони. Но в момент, когда ты почти касаешься Его, Он отстраняется. Отдёргивает руку, словно ты пожар, — будто бы Он обжегся. Как будто не Он только что разбил твою душу правдой. Как будто ничего из этого не происходит на самом деле. — Мне жаль, моя маленькая, — бормочет Он, и от мягкости в Его голосе тебе становится лишь хуже. Он слишком нежен. Слишком жесток. В нём нет решимости, нет уверенности — только чувство вины, отточенное и острое. Твой живот скручивает от боли. Нет. Нет, он не может отступить. Не сейчас, не после всего, что сказал тебе. — Я должен был сдержаться, — продолжает Он, и эти слова бередят тебе душу, разрушают тебя. — Я дал клятву. Я больше не просто мальчишка, которого ты знала. Я священник. Я не имею права испытывать вожделение к кому бы то ни было. Особенно к тебе. И с этими словами из твоих лёгких пропадает весь воздух. Проблеск надежды, который осмелился зародиться в твоей груди, исчезает, словно его и не было. Он медленно отворачивается, а затем из щели в решётке между вами в твою ладонь падает что-то маленькое и хрупкое. Чётки. Элегантные, тёмно-красные бусины мерцают в полумраке на контрасте с твоей кожей. Прохладные, гладкие, подобранные с любовью. Прекрасное подношение. Тихий отказ. — Возьми это. Используй их в своих молитвах. Я организую ещё одну встречу — с другим священником. С кем-нибудь более… дисциплинированным, — говорит Он наконец и поднимается. Его голос напрягается, когда Он делает шаг назад. — Я больше не могу слушать твои исповеди. И ничем не могу помочь тебе. Я уже подвёл тебя. Он поворачивается, протягивая руку к двери исповедальни. Его ряса шелестит по дереву, словно распахнутые крылья ангела. Но, перед тем как выйти, он останавливается — его профиль наполовину освещён мерцающим светом свечей. Он улыбается. Не тёплой улыбкой. Но и не жестокой. Просто… непроницаемой. С тихой иронией. И, как ни парадоксально, это выражение лица — мягкое, утончённое — не соответствует словам покаяния, прозвучавшим до этого. Невозможно понять, чего Он хочет в этот момент, что хотел сказать теми словами прежде. Невозможно понять, оставляет ли Он тебя позади… или же ждёт, когда ты устремишься за Ним. Он делает шаг из исповедальни и исчезает в тёмном святилище за рядами скамей. Ты не можешь пошевелиться. С мгновение ты не движешься, твои колени немеют, дыхание всё ещё сбитое, а пальцы крепко сжимают чётки, которые в этот миг кажутся проклятием. И тут что-то внутри тебя щёлкает — громко, резко и неоспоримо. Нет. Нет, ты не можешь позволить Ему ускользнуть от тебя. Ты не можешь просто уйти и смириться с жизнью, связанной с незнакомцем, с браком, которого ты не желаешь. На твоих губах привкус чего-то священного и вместе с тем дикого — ты не хочешь Его отпускать. Вскочив на ноги, ты мчишься через весь собор, полы платья развеваются вокруг твоих лодыжек, почти подталкивая. Воздух обжигает твои лёгкие. Пока ты гонишься за Его тенью вверх по лестнице, свет свечей проносится мимо тебя, превращая святых и ангелов в призраков. Ты зовёшь Его по имени — сокрушенно, умоляюще. И всё же сейчас этот звук не молитва, а отчаяние. И — наконец — ты настигаешь Его. Он останавливается перед алтарём, повёрнутый к тебе спиной. Его плечи опущены, словно Он снова собирается погрузиться в молитву. Но ты хватаешь Его — твои ладони сжимают Его предплечья, твоё прикосновение дрожит от ярости и желания. — Калеб, — выдыхаешь ты, голос срывается. — Пожалуйста. Один шанс. Лишь один. Позволь мне совершить этот грех и понести ответственность, прежде чем меня закуют в кандалы того, о чём я никогда не просила. Он молчит. Ты продолжаешь говорить, задыхаясь и дрожа: — Мне всё равно, выйду ли я замуж. Я не хочу этого. И никогда не хотела. Пожалуйста… только один раз. Запятнай меня. Сделай меня своей, чтобы я не могла принадлежать никому другому. Только тебе. Этот момент — переломный. Ты видишь как напрягаются Его плечи, как Его ладони медленно сжимаются в кулаки. А затем, не говоря ни слова, Он поворачивается. Его рука обхватывает тебя за талию, твёрдая и непреклонная, Он притягивает тебя вплотную к себе. От внезапной близости твоё дыхание перехватывает сильнее. Ты можешь чувствовать всё — Его дыхание на своей щеке, биение Его сердца напротив своего, жар между вашими телами, который всегда был там в ожидании, когда ему наконец позволят выплеснуться. Другая Его рука поднимается — неспешно, выверенно. Он прижимает два пальца к твоему подбородку, приподнимая твоё лицо. Те же пальцы потом скользят вниз, обхватывая твоё горло, — не для того, чтобы причинить вред, а чтобы удержать. Обладание — чистое и святое. — Ты понятия не имеешь, о чём просишь, — шепчет Он, Его дыхание касается твоих губ, а глаза прикипают к твоим, в них плещется что-то куда более тёмное, чем тоска или желание. — Будь осторожна, моя маленькая. Потому что если я скажу «да», если я дам тебе то, о чём ты так просишь… Он склоняется ближе, Его губы касаются уголка твоего рта, и в Его голосе больше нет нежности, лишь клятва. — Я не остановлюсь. Не будет больше никаких суженных, никаких женихов. Больше никаких молитв о том, чтобы очистить тебя от греха. Его язык касается нежной кожи за твоим ушком, нарочито неторопливо, пока ты не выгибаешься всем телом с тихим, отчаянным стоном, который не можешь сдержать. — Я разрушу тебя. Я сделаю тебя своей всеми способами, которые запрещает церковь. Я буду погружаться в тебя до тех пор, пока твоё тело не будет помнить ничего, кроме меня, кроме моего тела, моих прикосновений. Он сжимает твою талию крепче, притягивая к себе ещё ближе, вжимая твоё тело в своё. — Я не отпущу тебя, — Его голос становится рычанием, рокотом, рвущимся из груди. — Только не снова. Радужки Его глаз темнеют, приобретая оттенок, похожий на тёмно-лиловый — словно сама кровь, первобытный, голодный. Страсть в Его взгляде больше не мерцает на глубине, скрытая за чувством вины. Теперь она расцветает, дикая и необузданная, как цветок, который наконец пробивается сквозь почву после долгих лет подавления. Никакого больше бремени. Никакой больше пелены, никакой завесы. Только желание. И ты видишь Его. Ты чувствуешь Его — по тому, как Его пальцы впиваются в твою кожу, словно Он боится, что ты в любой миг исчезнешь, растворишься в Его ладонях, как дым. Как будто однажды Он уже терял тебя и теперь отказывается рисковать вновь. Его прикосновение больше не несёт в себе нежности. Оно властное, собственническое. Как могла ты — всего лишь грешная душа, трепещущая перед святым — отказать священнику, который втайне уже давно принадлежал тебе? — Тогда не отпускай, Калеб, — шепчешь ты, и голос твой звучит мягко, подобострастно, почти боготворяще. Ты поднимаешь ладони, обхватывая Его лицо, большими пальцами оглаживая Его подбородок с болезненной нежностью. Его кожа под твоими касаниями не просто тёплая, она излучает такой жар, который мог бы растопить саму святость. — Никогда не отпускай меня, — выдыхаешь ты, твои слова едва слышны. — Погуби меня. Поглоти меня, как будто я таинство и вино. Возьми меня, словно я яблоко. То самое, что вкусила, соблазнившись, Ева, что предложила Адаму, пока змей смеялся, а Бог отвернулся от них, от своих детей, что предались греху. Твои глаза встречаются с Его — широко распахнутыми, влажными, непоколебимыми. Его дыхание неровное, прерывистое, вся сдержанность ослабевает под твоим напором. Его зрачки расширяются, пока Он пожирает тебя глазами, словно Священное Писание, переписанное в плоть в его руках, словно величайшее пиршество. — Возьми меня, Калеб, — шепчешь ты. И в твоём голосе больше нет мольбы, лишь решимость. Священное заявление. Обещание. Это твой момент, твоё грехопадение, твоя жертва. Ты ждала достаточно долго, чтобы стать Евой в своей собственной истории — соблазнить человека, который когда-то был твоим спасением, а теперь стал грехом. Низвергнуть Его с небес и притянуть в свои объятия. Он не отводит от тебя внимательного взгляда долгую, захватывающую дух секунду. А затем улыбается. Не святой улыбкой. Не доброй. Но голодной. — С удовольствием, моя маленькая, — бормочет Он глубоким голосом, в котором слышится нечто первобытное, нечестивое и прекрасное в своём богохульстве. Прежде чем ты успеваешь среагировать, Он разворачивает тебя за талию. Его хватка на твоей коже твёрдая, почти безжалостная, когда Он подталкивает тебя вперёд. Он направляет твоё тело не грубо, с аккуратностью человека, который представлял себе это тысячи раз. Твои ноги подкашиваются, и ты хватаешься пальцами за край алтаря, касаешься белой льняной скатерти, на которой обычно лежат чаши и Священные Писания. Сейчас этот алтарь, эта скатерть станет твоим ложем. Ты оглядываешься на Него через плечо, дыша прерывисто и часто, сердце колотится, словно барабан на богослужении. Он стоит позади тебя, возвышаясь молчаливо, благоговейно — Его пристальный взгляд поглощает каждый сантиметр твоего тела, словно Он заучивает псалом, нанесённый на твою кожу. В этот момент Он — не священник. В этот момент Он — человек, раннее скованный воротником рясы. В этот момент ты — не грешница. В этот момент ты — Священное Таинство. — На алтарь, милая, — шепчет Он так сладко и опасно, угрожающе приторно, словно отравленный мёд. Его руки мягко, но твёрдо направляют тебя, вынуждая сделать шаг назад, пока твоя спина не упирается в прохладный стол, накрытый льняной скатертью. След Его прикосновения подобен благоговению, ещё не произнесённой молитве. Для Него ты, должно быть, выглядишь воплощением искушения — твоя раскрасневшаяся кожа сияет в золотистом свете свечей, длинные волосы рассыпаны по священной ткани, грудь неровно вздымается и опускается с каждым вдохом-выдохом. Видение греха во плоти, распростёртое там, где должно оставлять Богу подношения. Но этой ночью подношением станешь ты. Он обводит очертания твоего тела одним лишь пальцем — томно и неторопливо. Проводит им по мягкому изгибу твоего красного платья — того, что ты выбрала специально для этой ночи, только для Него. От каждого Его касания по твоей коже проходит волна мурашек. Твои бёдра напряжены, пока Он сантиметр за сантиметром исследует твоё тело, поддевая края платья, обнажая всё больше кожи. — Это было намеренно, не так ли? — шепчет Он, касаясь губами твоего пупка, запечатлевая там поцелуй — мягкий, деликатный, опьяняющий. Ты чувствуешь, как бабочки порхают у тебя под кожей, отчаянно трепеща под Его дыханием. — Пришла сюда в платье, которое ни одна добропорядочная католичка никогда бы не надела. Ты выбрала Мои часы для своей исповеди. Договорилась о встрече со Мной. Ты не можешь вымолвить и слова. Твоя голова кружится, руки и ноги дрожат от тяжести Его слов, от невыносимого жара Его прикосновений. Твоё тело источает предвкушение — оно течет, подобно священному маслу. Он ухмыляется, а затем Его руки опускаются ниже, сжимая твою талию, словно Он помечает тебя — сантиметр за сантиметр, кусочек за кусочком. Ты ахаешь, а тело прошивает волной дрожи от силы, заключённой в этом касании, в том обещании, что оно сулит. — Ответь мне, — приказывает Он, и сладость в голосе исчезает, сменяясь сталью. Он хмурит лоб в притворном разочаровании, а Его голос подобен грому, что неистовствует за витражным стеклом. Ты слабо киваешь, не в силах сосчитать, сколько раз ты уже произнесла «да» — мыслями, мечтами, томлением меж твоих бёдер. — Хорошо, — мурлычет Он. — Мне нравится, когда ты отдаёшься мне всецело. Когда твой разум отключается, а тело вспоминает, кому ты принадлежишь. Его ладони скользят вниз, отыскивая пуговицы на твоём платье. Он хватает ткань обеими руками и дёргает — рызрывая одним быстрым, греховным движением. Звук рвущейся материи кощунственным эхом отзывается в священном пространстве. С твоих губ срывается тихий вздох, сердце стучит в ушах, а тело обнажено перед Ним. С такого ракурса тебе видно, как меняется выражение Его лица: рот приоткрывается, зрачки темнеют сильнее, становясь почти чёрными, и почти закрывают радужку. Его лицо, обычно непроницаемое, искажено вожделением, голодом. Он смотрит на тебя так, словно ты первая женщина, которую Он когда-либо видел. Как будто тебя не просто желают, но и… боготворят. — Ты выглядишь божественно, моя маленькая, — вместо голоса из Него вырывается низкий, дрожащий рык. Его ладони поднимаются к твоей груди, обхватывая ту с жадным благоговением, большие пальцы скользят по твоим соскам — раз, затем ещё, сильнее, грубее, пока твоё тело не выгибается Ему навстречу. Наслаждение расцветает остро, внезапно, срывая с твоих уст сбитый вздох. — Калеб, я… Он вынуждает тебя замолчать, прикладывая два пальца к твоим губам. Его глаза блестят, когда Он смотрит на тебя, шепча: — Больше ни слова. Только твой голос, твои звуки. Только твоё тело. Позволь мне выучить их, как Библию. И затем Он следует своему слову — движется над тобой, как человек, обнаруживший потерянные реликвии. Руки скользят по твоему животу, вниз по бёдрам, вдоль рёбер, по изгибам тела. Он прикасается к каждой частичке тебя, словно к чему-то редкому, драгоценному, как будто каждый сантиметр твоей кожи — священный пергамент, который Он намеревается изучить и запомнить. Сначала ладонями, затем губами, языком. Но когда Его взгляд опускается меж твоих ног, выражение Его лица вновь меняется — в этот раз на более спокойное, охваченное восторгом, трепетом и почтением. Ты пытаешься свести бёдра — инстинктивный стыд пробегает по твоему позвоночнику, вынуждая прикрыться. Но Его руки оказываются быстрее — крепко обхватывают твои колени, властно раздвигая их, не позволяя сомкнуться. — Не прячься от меня, — шепчет Он. — Я не велел тебе смыкать свои ножки. Следом Он рассматривает тебя. Его боготворящий, всепоглощающий взгляд прикован к месту между твоими бёдрами. Ты отворачиваешься, слишком потрясённая, чтобы встретиться с Ним взглядом, слишком растерянная, чтобы вынести поклонение на Его лице. — Нетронутая, — шепчет Он едва слышно. Большой палец скользит по твоим дрожащим складочкам — медленно и легко, словно пёрышко, так невыносимо нежно. — Такая румяная. Такая нежная. Твои маленькие лепестки скрывают всё самое сокровенное. Ты хнычешь, не в силах вымолвить ни слова, твоё тело дрожит от жара Его голоса и неторопливых круговых движений Его большого пальца на твоём самом интимном месте, там, где тебя никто никогда не касался. Безмолвие церкви нарушается влажным звуком твоего возбуждения — едва слышным, но непристойным. Ты должна испытывать стыд. Но всё, что ты чувствуешь, — это вожделение. — Такая влажная для меня, — шепчет Он, надавливая чуть глубже, позволяя большому пальцу скользнуть по твоим гладким складкам, словно раздвигая священные страницы. — Всё для меня, не так ли? Ты киваешь, а Он — улыбается. — Тогда позволь мне боготворить тебя. И Он преклоняет пред тобой колени. Его губы скользят по внутренней стороне твоего бедра, поднимаются выше — каждый поцелуй подобен благословению, какие Он ежедневно дарует прихожанам. Его ладони широко раздвигают твои бёдра, когда Он наконец добирается до твоего центра. Тёплым дыханием касается твоего мироточащего лона. И наконец Он приникает к тебе ртом, поглощая то, что принадлежит Ему. Его язык ласкает твой клитор сначала неторопливо, затем чуть быстрее, губы смыкаются вокруг тебя, словно вытягивая из тебя сам грех. С твоих губ срывается крик — Его имя — как молитва, как единственное, что ты помнишь в этот момент. Его пальцы впиваются в твои бёдра крепче, удерживая тебя на месте, а Его рот читает псалмы на твоём теле — язык воспевает оды вожделения и искупления с каждым кругом, с каждым движением, с каждым греховным поцелуем. Ты выгибаешься дугой. Дышишь с шумом. Выкрикиваешь Его имя, цепляясь пальцами за Его волосы. И всё же — Он продолжает. — Милостивый боже, ты на вкус как верность, — Он стонет, уткнувшись в твоё жаркое лоно, щекоча дыханием кожу. — Будто была создана только для этого. Твоё тело — дрожащая струна. Бёдра распахнуты для мужчины, носящего воротничок священнослужителя, которому Он никогда по-настоящему не соответствовал. И ты веришь Ему. Его пальцы скользят ниже, неторопливо и исследующе, пока не находят тепло твоих складочек вновь. Он дразнит вход чуть ниже того места, где язык терзал твой клитор, обводя мягкое, влажное лоно с нежностью человека, который прикасался к чему-то столь сокровенному — тому, чего прежде никто не касался, не ласкал, не одаривал любовью. Твоё тело выгибается вновь, спина отрывается от алтаря, а рот распахивается в надломленном крике. Всего этого слишком много — слишком сильное давление, слишком сильное удовольствие, слишком много Его. Твой сдавленный шёпот, то ли молитва, то ли имя, — Калеб, — превращается в беспомощный стон, когда Его палец мягко проникает в тебя осторожным, но сводящим с ума движением. Твоё тело сжимается вокруг Него, влажное, дрожащее, внутренние стенки втягивают так, будто всю жизнь ждали лишь Его. — Позволь мне раскрыть тебя, хорошо, моя маленькая? — шепчет Он, касаясь твоей кожи дыханием, губами. В Его голосе столько нежности, что ты рассыпаешься. — Я не хочу причинить тебе боль. Я хочу, чтобы этот момент стал для тебя идеальным, волшебным. Его голос — бархат, обволакивающий твои истерзанные нервы, — контрастирует с тем, как Его язык возобновляет своё неустанное поклонение твоему клитору. Влажно, быстро, благоговейно, словно Он пытается своими губами прочитать псалом на тебе, на твоих чреслах. Его палец скользит глубже, изгибаясь неторопливо, исследуя тебя изнутри. Его прикосновения — ищущие, изучающие, запоминающие ощущение от твоего тугого, трепещущего жара. Наконец Он находит ритм — божественный и греховный одновременно: Его язык яростно ласкает твой набухший клитор, в то время как Его палец погружается глубже, срывая стоны с твоих губ — они отражаются от купола кафедрального собора, словно хор сотен прихожан. Но затем неожиданно ты чувствуешь боль. Ощущение острое, незнакомое, словно укол под волной удовольствия, пронизывающий всё твоё естество, вынуждая дрожать от дискомфорта. — Калеб… Больно… — шепчешь ты, твой голос надломленный, едва слышный. Это твой первый раз — никогда прежде твоё тело не открывалось от чьих-либо прикосновений, не дрожало под ними. Ты стараешься сдержать рыдания, прикрывая глаза рукой, чтобы скрыть слёзы, которые не можешь умерить. Икота срывается с твоих губ, дрожит в груди — хрупкая, как исповедь. Услышав тебя, Он останавливается. Его голос полон вины и теплоты, когда Он приподнимается, чтобы посмотреть на тебя: — О, моя маленькая. Перебор? Он отводит твою руку от лица ровно настолько, чтобы увидеть следы слёз на щеках, опухшие красные глаза, уязвимость, сквозящую в каждом сантиметре твоего подрагивающего тела. Наклонившись, Он запечатлевает поцелуй на твоих веках — нежный, благоговейный, словно ты бабочка. Словно Он боится, что ты в любую секунду можешь разбиться в его ладонях. Этот поцелуй как глоток любви после бури страсти. — Нет, Калеб… просто всё слишком ново, — ты шепчешь сквозь икоту, слова звучат невнятно, потому что ты едва сдерживаешься, чтобы не расплакаться. — Я к этому не привыкла, вот и всё. Он глядит на тебя так, словно ты — самое хрупкое и священное создание, к которому Он когда-либо прикасался. Как будто ты не девушка, распростёртая обнажённой на алтаре, а чудо света. Его ладонь находит твою, Он подносит её к своей щеке, прижимая твои пальцы к тёплой коже. — Я знаю, — низко шепчет Он тёплым голосом. — Я знаю, моя маленькая. Позволь мне позаботиться о тебе, — Он ластится к твоим прикосновениям, словно это Истина, в которой Он нуждается, единственное, чему хочет служить, поклоняться. — У тебя будет прекрасная первая ночь. Со мной. Просто расслабься, хорошо? Я всё сделаю. Сделаю всё, что нужно, чтобы ты прочувствовала, чтобы тебе было хорошо. И прежде, чем ты можешь вымолвить хоть слово, Его губы завладевают твоими. Поцелуй далёк от нежности — он яростный, ненасытный, всепоглощающий. Ваши губы двигаются в запутанном, пылающем ритме, языки скользят и изгибаются, рты приоткрываются только для того, чтобы с них срывались сдавленные стоны. Ты чувствуешь, как Его зубы задевают твою губу, а затем кусают — достаточно, чтобы у тебя подогнулись колени. Он проливает кровь, слизывает её, Его глаза темнеют от гордости за оставленную метку. Его ладонь вновь скользит между твоими бёдрами. Он снова вводит в тебя тот же палец, всё так же неторопливо, но настойчиво, и ты выдыхаешь Ему в рот. Ваши губы всё ещё сплетены, поцелуй приглушает твои возгласы, а твоё тело вновь изгибается под Ним, под Его прикосновениями. Он не останавливается. Его пальцы вновь раскрывают тебя, проталкиваются и сжимают с большей целеустремлённостью — любя тебя, подготавливая, разрушая. И затем к одному пальцу присоединяется другой. Ты вскрикиваешь Ему в губы, боль прошивает всё твоё тело, заставляя бесконтрольно дрожать. Его пальцы раздвигают тебя, растягивают с трепетной осторожностью, толкаясь внутрь и выскальзывая назад с непристойными звуками, наполняющими стены священного помещения. При каждом движении кажется, что внутри тебя открывается новый мир — каждый нерв горит, каждый вздох словно буравит твою грудную клетку. — Чёрт возьми… Моя маленькая, — Он рычит, наблюдая, как твоё лицо искажается от удовольствия. — Ты действительно мой Завет, не так ли? Он двигает пальцами быстрее, погружая их глубже, вжимаясь в то священное место внутри тебя, заставляя тебя рыдать. Твоё тело изгибается, дрожит под неустанным ритмом Его пальцев. — Так плачешь для меня… Так стонешь, — Он покрывает поцелуями твой подбородок, твоё горло, твои плечи. — Ты сказала, что пройдёшь этот ад со мной, разве нет? Ты заикаешься, едва можешь дышать от интенсивности ощущений, твоё тело льнёт ближе к Его ладони, стремясь к удовольствию, словно оно — твой спасительный круг. Ты не можешь говорить. Сейчас, в этот миг, ты можешь только чувствовать. А Он внезапно останавливается. Ты скулишь — такая нуждающаяся, опустошённая. Он вынимает пальцы из твоего влажного, пылающего лона, и пустота заставляет твоё тело инстинктивно сжаться, твои «губы» пульсируют, мироточа. — Калеб, что… — Я не могу больше ждать, — говорит Он хрипло, отчаяние сквозит в Его голосе. — Думаю, ты уже готова. И мне нужно быть в тебе. Сейчас. Ты заворожённо глядишь, как Он выпрямляется, тянется ладонями к пряжке ремня. Одну за другой Его пальцы раздвигают полы рясы, обнажая Его — обнажение божества, не человека. Он скидывает ткань, будто избавляясь от самой святости, как будто сбрасывая с себя тяжесть всех молитв, что Он произнёс за всю свою жизнь. И то, что остаётся под ней… Богоподобно. Его тело словно высечено из мрамора: на мощных предплечьях вздымаются вены, широкая, рельефная грудь, каждая линия будто вылеплена рукой умелого мастера с мучительной точностью, выверенная до мелочей. Он похож на древнее божество. Словно сам Зевс сотворил Его по своему подобию, а затем заковал в воротник священника, чтобы тот страдал от бремени, что приносит Ему плоть. Теперь Он перед тобой. Не обременённый молитвами, святостью. Нечестивый. Твой. Все слова, что могли слететь с твоих губ, исчезают. Все мысли испаряются. Сейчас ты — не девушка с именем, не грешница, страдающая от стыда. Ты — Его. В Его власти. На Его алтаре. И Калеб — твой священник, твоя первая любовь, твой бог во плоти — собирается сделать тебя своим храмом. Когда Он рушит последнюю преграду, стоящую меж вами, роняя нижнее бельё на мраморный пол, это похоже на невысказанную клятву. Воздух становится густым, тяжёлым от желания. И то, что ты видишь, перехватывает твоё дыхание. Он твёрд. Восхитительно твёрд. Его член — толстый, вены переплетаются на нём, как лоза, он пылает от жара и практически возвышается между бёдрами. Как предложение, наказание и благословение одновременно. Видела ли ты раньше что-то подобное? Отнюдь. Даже в те ночи, когда ты была одна, с гаснущим экраном телефона и колотящимся от вины и стыда сердцем, ты и представить себе не могла каким Он будет. Сейчас... всё по-настоящему. Так восхитительно, что у тебя ноет всё тело — Его ствол мягкого тёмно-розового цвета с золотистым подтоном, по набухшей головке стекают капельки предэякулята, блестящие при свете свечей, будто священное масло. Он пульсирует от сдерживаемого желания, вены под Его кожей напрягаются от предвкушения, как будто каждая частичка его тела жаждет тебя, стремится наконец освободиться, выплеснуться в твой пульсирующий жар. Он наблюдает за твоей реакцией внимательно, и лишь тогда ты понимаешь — Он хочет, чтобы ты смотрела. Хочет, чтобы ты видела Его таким — нагим, готовым, сакральным. — Он… — ты шепчешь, задыхаясь, твои губы дрожат, голос ломается, пока ты пытаешься не пялиться слишком уж откровенно, — он настолько большой. Калеб, я… Я боюсь, он не поместится. Он ступает ближе, жар Его тела касается твоих бёдер, когда Он наклоняется, а Его ладонь оглаживает твою щёку. — Моя маленькая, — рокочет Он, Его губы касаются твоего подбородка. — Поместится. Но если нет… Он целует уголок твоих губ, неторопливо, позволяя тебе насладиться моментом. — Я сделаю так, чтобы он был впору. Ты дрожишь под Ним, напуганная, но Его следующий поцелуй растапливает любой твой страх, любое сопротивление. На этот раз Он целует тебя мягко, успокаивающе, покровительственно. Его губы прижимаются к твоим с медлительностью, от которой тебе становится больно, с нежностью, грозящей погубить тебя окончательно. Он целует тебя так, словно никогда больше не сможет — как будто это одновременно молитва и прощание. И затем ты чувствуешь. Он водит покрасневшей от вожделения головкой по твоим влажным складкам — скользким, трепещущим, нуждающимся. Твоё тело вздрагивает от этого прикосновения, инстинктивно пытаясь отстраниться, но Он удерживает тебя крепко, не позволяя. Его ладонь перемещается с твоей щеки на подбородок — нежно, но вместе с тем непреклонно, — большим пальцем Он оглаживает линию твоей челюсти. — Шшш, — шепчет Он тебе в губы. — Не убегай. Просто почувствуй меня. Позволь мне любить тебя, показать, каково это. И затем единым толчком Он входит в тебя. Растягивает тебя неумолимо. Немного грубо. Почти ослепляюще. Твои внутренние стенки напрягаются в попытке вместить Его. Головка его члена раскрывает тебя в неторопливом, болезненном посягательстве, заставляющем каждый нерв в твоём теле сжаться, задрожать. Он слишком большой — слишком толстый, слишком внушительный; и ты вскрикиваешь — голос надламывается, дыхание перехватывает. — Калеб, я не могу… — ты всхлипываешь, слёзы щиплют тебе веки, дрожат на ресницах. — Он слишком большой… Но Он не отступает. Вместо этого оставляет нежный поцелуй на кончике твоего носа, а глаза Его полны благоговения. — Верь мне, — говорит Он мягко. — Ты сможешь. У тебя всё отлично получается. Просто расслабься немного. Не напрягайся. Позволь своему телу принять меня. Он оставляет поцелуй на твоём виске, на подбородке, затем снова на губах — Его уста не отрываются от твоих, пока Он проникает глубже, сантиметр за сантиметром, каждое движение неспешное, почти благоговейное. Ты чувствуешь каждую венку, обвивающую его член, когда Он погружается всё глубже в твоё влажное тепло. Давление сводит тебя с ума, то, как Он растягивает тебя, ощущается сладкой агонией. Он прижимает тебя к себе — входит в тебя под иным углом, подстраивается, будто ты создана для Него, создана, чтобы принимать Его. Ты почти задыхаешься — дышишь прерывисто, надломленно. Из твоего горла вырываются всё более высокие стоны, почти скулёж. С каждым сантиметром, который Он погружает в тебя, твой голос становится всё более громким, страстным, несдержанным. Ты ощущаешь каждую клеточку своего тела — свой пульс, кончики пальцев, своё сокращающееся лоно. И вдруг — Он останавливается. С замиранием сердца переводит взгляд вниз, на то место, где вы слились, на твои гладкие «губы», раскрытые так сладко и широко вокруг Него. Впитывает глазами твоё дрожащее тело, как твоё дыхание прерывается при каждом движении Его бёдер. Его губы изгибаются в улыбке — мягкой и порочной. — Несравненная, — шепчет Он, убирая прядь волос с твоего лица. — Ты так хорошо принимаешь меня, моя маленькая девочка. И это, — Он лишь немного двигает бёдрами, срывая с твоих губ ещё один стон, — только половина. Твои глаза распахиваются. Половина? Он ловит твой пристальный взгляд — Его потемневшие глаза полны отверженности и вожделения. — Мы не будем торопиться, — шепчет Он. — Я научу твоё тело любить меня. Поклоняться мне. По-настоящему. А затем… Он начинает толкаться. Медленно и глубоко, двигая бёдрами так, чтобы Его член касался каждого нетронутого нерва внутри тебя. Каждый толчок — нежный и вместе с тем властный. Он отстраняется, чтобы в следующий миг ворваться в твой жар глубже, раскрывая тебя ещё шире, растягивая сильнее, клеймя тебя с каждым толчком. Ты всхлипываешь под Ним — не от боли, больше нет, — от абсолютного, всепоглощающего наслаждения. Он заполняет тебя до самых краёв, так интимно, что в какой-то момент ты теряешься, не осознавая, где заканчивается твоё тело и начинается Его. — Чёрт возьми, — стонет Он, Его голос срывается, — ты идеальная. Такая тугая, такая тёплая. Вся моя. Ты была создана, чтобы принимать меня, моя маленькая. Это то место, — Он рычит, погружаясь в тебя всё глубже, всё неистовее, — …где ты и должна быть. Твои ногти впиваются в Его спину, цепляются за Него, нуждаясь в чём-то, что могло бы удержать тебя, когда алтарь начинает дрожать под вашими переплетёнными телами. Его лоб прижимается к твоему, губы застывают над твоими, Его дыхание тяжёлое, захлёбывающееся, словно Он тонет. — Я собираюсь погубить тебя. Так, чтобы никто другой не смог быть с тобой, — шепчет Он хрипло. — Я собираюсь наполнить тебя так, что ты будешь чувствовать моё семя в себе следующие несколько дней. И ты веришь Ему. Потому что это не просто секс. Это Поклонение. Это Проповедь. И теперь Он — твой Бог. И этот Бог — человек, который когда-то принадлежал церкви, алтарю, — сейчас входит в тебя всё глубже и глубже в таком всепоглощающем ритме, что грань между болью и блаженством стирается. С каждым толчком Он проникает в те места, которых не касался никто, — не только в твоё тело, но и в твою душу. Как будто это — твоя последняя Индульгенция. Как будто это — твоё Очищение от греха. — Позволишь мне почувствовать тебя глубже, хорошо? — шепчет Он низким, полным теплоты голосом, касаясь твоего уха, словно совершая Таинство Причастия. — Может, будет немного больно, но будь со мной, пожалуйста. Любовь моя. Он снова целует тебя — нежно, успокаивающе. Его губы скользят по твоим в неторопливом, откровенном в своей святости ритме, от которого тебе кажется, что ты вот-вот потеряешь сознание. Твои ногти вновь находят Его спину, на этот раз впиваясь сильнее, оставляя отметины в виде полумесяцев на его плечах. Он принимает этот жест великодушно, с удовлетворением, стонет тебе в рот, входя глубже. То, как Он растягивает тебя, — слишком сильно, слишком прекрасно, и всё же ты цепляешься за это ощущение, принимаешь боль, как Откровение Божье. Его губы прокладывают дорожку из поцелуев по твоему горлу, вниз по нежному изгибу шеи. Его темп ускоряется, бёдра всё глубже и ближе прижимаются к твоим, и воздух часовни наполняется звуком скользящей друг о друга кожи, отчаянного дыхания двух влюблённых. Ощущения ошеломительны — твои чувства растворяются в Нём. Твоё зрение затуманивается, в ушах звенит от стука собственного сердца, а тепло Его тела становится единственной Истиной, которую ты знаешь. Он находит губами твою ключицу, благоговейно целует её, прежде чем прикусить — отнюдь не нежно. Укус резкий, точно клеймо, оставленное на твоём теле. След, который сохранится надолго. Ты вскрикиваешь, выгибаешься дугой, прижимаясь к Нему. Слёзы стекают по твоим щекам — не от боли, от чего-то куда более Великого, Священного. Ты сражена, уничтожена. И теперь целиком и полностью принадлежишь Ему. — Калеб, — ты скулишь, голос застревает в горле, выходя сдавленным, срывается на стон. — Мне… мне так хорошо. Он усмехается, низко, хрипло — звук вибрацией отдаётся на твоей коже. — Я так и знал, моя маленькая, — бормочет Он между поцелуями. — Знал, что ты примешь меня так идеально, так чертовски хорошо. Как будто твоё тело уже принадлежит мне. И всегда принадлежало. Ритм его толчков больше не осторожный. Теперь он — беспорядочный, неистовый, неумолимый. Бог внутри Него рвётся на свободу. Не остаётся более никаких ограничений, только чистое, первобытное желание, глубоко укоренившееся в Нём за годы молчания и молитв. Ты снова чувствуешь нарастающее давление внутри себя — что-то мощное, тяжёлое и волнующее скапливается у тебя в животе. И ты не понимаешь, что это, но жаждешь, буквально молишь. — Калеб, пожалуйста… Пожалуйста-пожалуйста, я чувствую себя… так странно, — ты всхлипываешь, утыкаясь носом в Его плечо, твой голос пронзительный и дрожащий. Он замедляется всего на секунду, касаясь губами твоего виска, улыбаясь так, словно знал с самого начала, что этот момент настанет. — Хочешь кончить, да, моя девочка? — спрашивает Он мягко, с любовью. — Тогда давай. Кончи для меня. Я разрешаю тебе. И вот оно — Освобождение. Мир заволакивает белой пеленой, словно наступает Конец Времён. Твой первый оргазм распространяется по твоему телу, словно священный огонь, заставляя пальцы ног поджаться, позвоночник выгнуться до хруста, а дыхание громким вскриком застрять в горле. Ты сжимаешься вокруг Него, мольбы эхом разносятся по собору, как Священные Псалмы. И всё, что ты чувствуешь в этот момент, как Он — Калеб, Калеб, Калеб — овладевает каждой частичкой тебя, как будто Он ждал этого всю свою жизнь. Когда ты наконец прижимаешься к Нему, измученная и дрожащая, Он заключает тебя в объятия, баюкает как нечто сакральное. Его рука ложится на твой затылок, пальцы перебирают волосы, а другой ладонью Он обхватывает тебя за спину, поднимая к себе на колени — награда, обещание. — Понравилось, девочка моя? — шепчет Он, покрывая поцелуями твой лоб, щёки, нос. Ты молча киваешь, всё ещё паря где-то между небом и землёй, приходя в себя от остаточного ощущения, эха Его толчков в тебе. — Да. — Я вижу. — Он улыбается, и в голосе Его звучит трепет. Затем Он тянется за чем-то, лежащим позади тебя. Чётки. Твои чётки. Тёмно-красные бусины отражают лунный свет, струящийся сквозь витражное стекло, и это сияние окрашивает твою кожу в священный багряный оттенок. Он расстёгивает их с нежностью, оборачивает вокруг твоей шеи и застёгивает — словно ожерелье приверженности. Бусины на коже ощущаются невесомыми и тёплыми, будто всегда были на твоей шее. — Ты восхитительна в красном, — шепчет Он, заправляя прядь волос тебе за ухо. — Метки любви. Слёзы. Чётки на твоей шее. Его палец ласкает твою щёку, пока глаза изучают тебя — мягким, полным обожания взглядом. — Ты… божественна. Я так чертовски рад, что ты выбрала меня. Его слова сбивают тебя с толку. Ты словно вся пропитываешься любовью — Его любовью. Ты поднимаешь на Него глаза и впервые по-настоящему видишь Его. Мальчика, которого ты когда-то знала, больше нет. Сейчас перед тобой мужчина — Бог, зверь, любовник — вылепленный молитвами, болью, желанием. Его глаза, окрашенные в тёмно-фиолетовый, всё ещё почти чёрные, впиваются в тебя. Линия Его подбородка острая. Его губы потрескавшиеся от изобилия поцелуев. Его тело — опоясанное венами, словно из мифов о богах — создано теми же руками, что сотворили звезды. Он льнёт ближе, Его голос низкий, дрожащий. — Я ещё не закончил с тобой, маленькая моя. Твои глаза расширяются. — Ч-что? Он целует тебя снова — неспешно и глубоко. — Ложись на спину, любовь моя, — шепчет Он. — Я всё ещё не получил свою долю. И я намерен исполнить свой долг полностью, как и полагается твоему будущему мужу. Твоё дыхание перехватывает, когда Он медленно покидает твоё тело, оставляя тебя мучительно опустошённой, желающей большего. Он помогает тебе встать, твои ноги едва удерживают тебя от падения. Его руки остаются на твоей талии, направляя тебя, словно священного агнца на заклание, — собственнически, трепетно. — Руки на алтарь, — говорит Он нежно, подталкивая тебя вперёд. — Выгни спину для меня, милая. Ты подчиняешься. Не можешь не. Он наклоняется ближе, шепчет в твоё ухо, пока Его ладонь оглаживает изгиб твоего позвоночника: — Прекрасная. Посмотри на себя. Моя послушная, маленькая женушка. Твоё сердце замирает в груди. — Калеб, — скулишь ты. — Ты… ты священник. Ты не можешь жениться на мне! Я грешница… Он замирает у тебя за спиной. И миг спустя ты слышишь тихий смех — тёмный, опасный. Его рука сжимает твоё бедро, притягивая тебя ближе к Нему. Головка Его члена касается твоего входа — жар, исходящий от Него, распространяется по твоим дрожащим бёдрам. — Я всё устрою, — говорит Он легко, словно это совершенно ничего не значит. — В тот момент, когда я заполню тебя… как только я скреплю эту связь между нами… ты станешь моей. И никто, слышишь, никто не отнимет тебя у меня. Он поворачивает твоё лицо — совсем немного, достаточно, чтобы вновь поцеловать тебя глубоко, требовательно и клеймяще. И затем — Он входит в тебя снова, медленно, со стоном чистого облегчения. На этот раз Калеб не собирается отпускать тебя так легко. В Нём не остаётся нежности — только голод, только вожделение, потребность. Он погружается в тебя в ритме Судного дня: неумолимо, карающе, божественно. Его толчки раскатистые, вырывающие из твоего горла всё новые, всё более громкие крики и всхлипывания, эхом разносящиеся по пустому святилищу, словно испорченные, осквернённые псалмы. Каждый толчок срывает с твоих губ стон удовольствия, твоё тело дрожит в такт Ему. — Слишком глубоко, Калеб… пожалуйста, — ты молишь, слова едва различимы между прерывистыми вздохами. Твои ноги уже давно не держат тебя, бёдра дрожат от изнеможения, колени грозят подогнуться при каждом новом неистовом толчке. Но прежде, чем ты успеваешь рухнуть, Его руки обхватывают твои бедра — сильно, непреклонно — возвращая тебя в нужное Ему положение. — Держи осанку, маленькая моя, — рычит Он, голос его звучит грубо, дыхание опаляет нежную кожу твоего ушка. И ты повинуешься, точно покорная маленькая подданная, которую Он из тебя сотворил. Ты прислоняешься лбом к алтарю, тело обмякает под Его напором, твои чувства ещё обострены после первого оргазма. Но Он пока не закончил с тобой. Он даже не начал показывать тебе, что значит принадлежать Ему по-настоящему. Потому что именно этого ты и хотела. Ведь это ты сказала, что хочешь, чтобы тебя погубили. Использовали, снова и снова. Ты хотела быть Его святилищем и Его святотатством — единственным вместилищем для него. Его скверной, воплощённой из плоти и крови. Ты двигаешь бёдрами Ему навстречу, ища трения, отчаянно желая вымолить тот звук — скользкое, вульгарное хлюпанье. Звук, от которого твои бёдра бесконтрольно дрожат, а Его рокот проносится вибрацией по твоему позвоночнику. — Чёрт возьми, — Он смеётся, мрачно и восторженно, — посмотри на себя. Моей маленькой блуднице недостаточно моего темпа, теперь ты сама насаживаешься на меня, словно самая обычная распутная женщина. Его ладони сжимают твою задницу, пальцы впиваются в мягкую плоть, прежде чем отвесить резкий шлепок, от которого всё твоё тело содрогается. Твой рот приоткрывается в беззвучном крике, ресницы трепещут, когда по коже разливается, расцветая яркими красками, жгучая боль. — Ты действительно дьявол во плоти, — шепчет Он почти восхищённо. — Пришла сюда, чтобы растерзать меня. Чтобы заставить служителя Божьего пасть пред тобой на колени. А теперь посмотри на себя. Он тянется к твоей шее — туда, где чётки оплетают твоё горло, — и дёргает аккуратно, пока красные бусины не натягиваются на коже, задевая отметины и укусы, оставленные Им ранее. — Представь, как я заполню тебя до краев на алтаре, — шепчет Он, вбиваясь в тебя всё глубже, пока ты не начинаешь задыхаться. — Наполню тебя, как мессу. Только ты, я и Бог, который наблюдает за нами. Он дёргает сильнее — бусины звякают и натягиваются. От напряжения ты начинаешь задыхаться по-настоящему, крестик по середине прижимается к твоему горлу. И ты уверена, что сейчас он оставит там отметину — как ошейник. Как Знамение. — Тебе бы пошла, — продолжает Он низким голосом, дрожащим от страсти, — эта отметина. Чтобы все видели, кому ты принадлежишь. Он ослабляет хватку — ровно настолько, чтобы ты могла вдохнуть, — а затем вновь тянет, контролируя ритм, как молитву. Твои глаза закатываются, слёзы беспрерывным потоком стекают по твоим щекам, а тело дрожит от перевозбуждения. — Калеб… — ты хнычешь сорванно, потерянно. — Я… Я близко… — Я знаю, что ты близка, — шепчет Он, губами лаская твою спину, зубами царапая нежную кожу на плече. — Ты была создана для этого. Для меня. Его толчки становятся глубже, ритм почти животный и вместе с тем восхитительный. Твои стенки сжимаются вокруг Него, отчаянно стремясь втянуть его ещё глубже, соединить вас, чтобы никогда больше не расставаться. — Ты сведёшь меня в могилу, маленькая моя, — Он уже не просто стонет, а рычит. — Но я умру с улыбкой, если это будет значить, что я оставлю всего себя в тебе. И затем ты надламываешься. Снова. На этот раз куда сильнее, интенсивнее, глубже. Твой оргазм обрушивается на тебя, как священный Час Расплаты, неистовый и яркий, как звёзды, что взрываются под твоими веками. Твоё тело охватывает бесконтрольная дрожь, стенки сжимаются вокруг Него, пока перед твоими глазами мир погружается во тьму. Ты выкрикиваешь Его имя, словно оно рвётся из глубин твоей души, твоё горло саднит от усилий, которые ты прикладываешь, чтобы восхвалять, обожествлять Его. Всего этого слишком много — безжалостные толчки, чётки, крепко сжимающие твоё горло, тяжесть Его тела, проникающего в твои самые сокровенные места. Тот пламенный толчок его члена, когда Он касается этого нежного, самого глубокого местечка внутри тебя. В воздухе витает густой запах пота, соли и секса. Влажные звуки соприкосновения ваших тел, скользкой кожи на алтаре. Ты всхлипываешь, приоткрыв рот, хватая им воздух между пронзительными стонами и лихорадочным, почти задыхающимся шёпотом. — Спасибо, — тебя разрывает от всхлипов. — Спасибо тебе, Калеб… Спасибо, что использовал меня… за то, что сделал своей. Спасибо за то, что пометил меня. Спасибо за то, что признал меня… До твоих ушей доносится рычание — теперь Он по-настоящему рычит, — Его горячее дыхание касается твоего уха, бёдра вжимаются в твои, а пальцы сжимают податливую плоть. — Я собираюсь заполнить тебя, девочка моя, — стонет Он, слова выходят дрожащими и надломленными от желания. — Скажи это снова. — Спасибо тебе, — молишь ты. — Спасибо, что ты выбрал меня. Что сломил меня. Что взял меня вот так… Твои пальцы впиваются в алтарную скатерть, ногти терзают ткань, пока твоё тело дрожит под Его. — Спасибо тебе за то, что овладел мной, за то, что разрушил меня… что очистил меня. Спасибо за то, что ты не сдержался. Спасибо за то, что ты любишь меня вот так. — Милостивый Боже, — Он задыхается, содрогаясь позади тебя. — Чёрт возьми… И это то, что Ему так нужно, чего Он так долго ждал. Одним последним, сильным толчком Он погружается в тебя так глубоко, что кажется, будто ваши тела сливаются воедино. Ты чувствуешь дрожь в Его бёдрах, рокот, рвущийся из Его груди, когда Он наконец изливается в тебя. Ты чувствуешь всё. Жар. Наполненность. Его освобождение разливается внутри тебя, а вместе с ним и нечто более тяжёлое: связь. Его грех, Его обещание, Его последний обет. Он обрушивается на тебя со спины, Его грудь часто вздымается. Его руки заключают тебя в объятия, словно ты — святая. Словно ты — Его спасение. И внутри тебя… Он оставил всё. Свой обет. Свою любовь. Свой грех. Своё семя. Алтарь под вами видел много союзов, но ни один из них не был похож на этот. Вы оба остаётесь на месте, сплетённые тела дрожат от оргазма. Время замирает в густой, медовой тишине, последовавшей за вашим грехопадением. Минуты тянутся как целые жизни — медленно и свято — будто каждый ваш вдох меняет облик всего мира. Его тело — раскрасневшееся, всё ещё ходящее ходуном — прижимается к твоему. Тяжесть Его тела давит тебе на позвоночник, словно божественное бремя. Ты чувствуешь как вздымается и опускается Его грудь, как учащается Его сердцебиение, синхронизируясь с твоим, словно ваши души переплетаются так тесно, что их невозможно разделить. Его тепло окутывает тебя, Его кожа — скользкая, горячая — касается твоей спины. И дышать — единственное, что ты можешь делать в этот миг. Его имя становится твоей молитвой. Его любовь — твоей религией. Его присутствие — твоим святилищем. — Маленькая моя, — шепчет Он мягким, хриплым голосом, едва различимым сквозь туман, в который погружён сейчас твой разум. Теперь это обращение звучит иначе — глубже, властнее, священнее. Но с твоих губ не срывается ни звука. В тебе попросту не осталось слов. Вдох за вдохом, шелестом на твоих губах, подобно ветру, что бушует за стёклами собора. Он шепчет: — Я люблю тебя. Слова плывут по воздуху, укутывают тебя, словно в кокон. Твои глаза распахнуты, ресницы увлажняются, зрение затуманивается. Тебе хочется повернуться, хочется увидеть Его лицо после всего, что только что произошло между вами. Но твоё тело кажется разрушенным, почти ветхим, слишком растянутым, слишком отягощённым тяжестью Его члена, что всё ещё находится внутри — попытка сохранить своё тепло в тебе, словно Он не хочет, чтобы даже капля Его семени покинула тебя. — Я… — твой голос ломается, мягкий, дрожащий. — Я тоже тебя люблю, Калеб. С тех самых пор, когда мы были детьми. Ты собираешь в себе остатки сил и откидываешься назад ровно настолько, чтобы обхватить Его подбородок. Твои пальцы с благоговейным трепетом оглаживают Его пылающую кожу. Ты притягиваешь Его ближе, пока ваши лбы не касаются друг друга, воздух между вами наполняется запахом ладана, пота и освящённого греха. — Я рада, что пришла к тебе, — шепчешь ты. — Тогда… Я оставлю всё на тебя? Его взгляд теплеет, а затем Его губы изгибаются в улыбке. В той самой улыбке из золотого времени — вашего совместного детства, — изменившейся под тяжестью лет и бремени запретной любви. — Да, милая, — Его голос похож на колыбельную. — Я позабочусь обо всём. Никто не посмеет тронуть тебя. Мы покинем это место целыми и невредимыми… и пойдём по пути, что Бог воистину избрал для нас. Он касается твоей ладони — той, что ласкает Его кожу, прижимается к Нему, любит Его, — и запечатлевает поцелуй на твоих пальцах. Нежный, трепетный и чистый. — Я люблю тебя, — шепчет Он снова, как обещание, отпечатанное на твоей коже. — А теперь спи, любовь моя. И ты засыпаешь. Закрываешь глаза, всё ещё раскрытая, распростёртая под ним, всё ещё трепещущая от призраков каждого Его толчка, каждой Его клятвы. И когда темнота — мягкая и тёплая — застилает твои веки, ты чувствуешь, как Его руки обхватывают тебя бережнее, крепче, словно теперь Он никогда тебя не отпустит. Он — последний, кого ты видишь этой ночью, прежде чем погрузиться в сон. И ты знаешь — тихая уверенность расцветает в твоей груди, — что Он будет последним, кого ты будешь видеть каждую последующую ночь до конца своей жизни. До самой смерти… если она посмеет разлучить вас.