Глава 1. Пустота

       Человек должен уметь руководить своим воображением, и не давать воображению руководить собой.       — Парацельс               Как дикий зверь пришло Несчастье к человеку И затопило в него фатальные очи Ждёт Согрешит ли?       Но он взглянул на него – как будто Художник Мерит свойскую фигуру модели И дошло до него, что смотрит – что? Использует На своём неприятеле: И затряслась вся фигура – И нет его! — «Фатум». Циприан Норвид               — Скажите мне, вас били в детстве? Вопрос он, конечно же, расслышал. Просто не отреагировал. Стоял в пустом коридоре и перетирал инструменты. Раз шестой, или уже седьмой. И не смотрел на инструменты в целом. Куда-то в пустоту… Глаза чернели в темноте погоды. Голова была пуста. Перетирал и перетирал, что ему. И так с ним ничего не сделают. — Вы ответите? Достал. Сколько можно. — Что? — переспросил, повернув пустой, а скорее, тупой взгляд. И белела перед ним фигура, высокая, худая… Вендиго этого здания. И смотрел такими же чёрными глазами, как более правильное отражение. — Не игнорируйте меня, — улыбнулся, — Я спрашиваю, били ли вас в детстве, Кернс. Нахмурился. Не нравилось, когда называли. Звали. Смотрел на врача всё так же. Не хотел смотреть. Ни на кого. — Я не отвечаю на подобные вопросы, — сказал пусто, но с некоторой злобой, теперь всегда ему присущей. Альтштадт улыбался, как улыбался когда-то он, и раздражало это больше всего. — Я пару раз перечитывал ваше дело, — говорил доктор забвенно, — Думал… долго думал, Кернс. И у меня появились вопросы. Не мог дать закончить. — Не нужно лезть ко мне в голову. — Почему же? — подходил всё ближе, — То, что вы подрабатываете, не изменяет того, что вы так же мой пациент. Резало это уши. Сжал кулаки. Хотел ударить. Хоть и было пусто. — Отстаньте от меня. Не лезьте, — откуда-то изнутри накатила волна желчи. Мозг вздрогнул. Отвечал агрессивно, с ненавистью, — Уйдите. — Не огрызайтесь, Кернс, — говорил доктор спокойно, — Я же не желаю вам ничего плохого. Взял в руки шпатель. Нужно было ударить. В глаз. Ничего плохого. Ничего плохого… А что есть плохо? — Вам нужно что-то ещё, доктор Альтштадт? — улыбнулся. Улыбка всегда срабатывала. Хоть и было пусто. — Да, я задал вам вопрос. Сколько можно. — Я не буду на него отвечать. С неискренним непониманием, что наплывало на улыбающееся лицо, сказал доктор: — Я, наверное, очень резок. В своём госпитале я привык узнавать всё сразу и напрямую, Кернс. — Всех били, — пытался улизнуть. А глаза психиатра загорелись праведным тёмным свечением. — Не всех, Кернс. Он странно хихикнул. Отозвалось раздражением. Горестной тяжестью. Облизал губы. Не было смысла. Доктор щёлкнул языком. — После обхода пациентов зайдите ко мне. И перестал белеть. Испарился. В пучинах белых стен. А он остался. Натирал инструменты. ***Когда мрак опустился на Лондон, а все двери были замкнуты на тысячи замков, явился в кабинет. Как на последний суд. Осуждение. Постучал. Не хотел, но постучал. Раздалось громогласное «войдите». Вошёл. Знакомый кабинет. Противный. Ему не нравился. У него в кабинете было так же. Когда-то. А что было? Чисто. Так аккуратно сложенные бумажки, документы, книги, записник, к нему чернила разные расставлены в ряд и перо, что было так приятно взору. И пахло тут… приятно. Парфюм какой-то. А доктор сидел в своём кресле. Тонкая его фигура согнулась над непонятным количеством бумаг, разложенных в ровном порядке на столе. Вставать не собирался. Улыбался. Лучезарно и, как казалось, притворно. Хотя таким казалось всё. — Хотите? — в руках держал яблоко. Красное. Блестящее. Яркое. Красивое. — Нет, спасибо. — Точно? — он повертел в руках этот злосчастный фрукт, символ грехопадения и страдания натуры человеческой. Как он был сладок. Доктор положил это яблоко перед ним. — Сядьте. Опустился на стул. И вновь оглядывался на этот приятного вида стол, казавшийся в чём-то родным. И за спиной у доктора были книжные полки, и кроме книг там были банки, а в них он видел мутное содержимое. — Чаю? — Вы что-то хотели, доктор? — спрашивал сухо. Всё смотря тупым взглядом сквозь доктора лицо. И Альтштадт говорил с излишней уверенностью, что раздражала кожный покров. — Мы мало работали, Кернс, но всё же, как я уже сказал, дело ваше прочитал, — вальяжно вздохнул, и улыбка ставала горькой. Молчал. Вздохнул сам, а в голове что-то начало противно щёлкать. Не задавался вопросом, почему у этого человека есть его дело. Неважно. — В том, что мне предоставили, почти не описывается ваше детство, — хмыкнул, — Безусловно я буду рад, если вы сами расскажете о нём. — Нет. Выглядел, наверное, как слабоумный. А доктор достал ещё одну папку, и взгляд его стал строг, холоден. — Вы когда-то бывали здесь, — и провёл глазами по пространству, — Вами опекался доктор Монро. Напрягся. Лицо чуть передёрнуло, но сохранил свой прежний вид. Нерушимый и отрешённый. В чем-то дивный. Неправильный. Разбитый. — Да, маминька меня отправила в юношестве, — сдержанно засмеялся, притом даже не улыбнувшись, — А я ничего ей плохого не сделал. — Она объяснила свой поступок? — Эта шлюха объяснилась ещё перед тем, как отправить меня сюда… к другим… — голос звучал глухо, без какого-либо интереса. — А как она объяснилась? Закусил губу. Чуть прищурил глаза. Вновь засмеялся. Удушено. — Это моё личное дело. — Ваше личное дело лежит на моём столе, — черство говорил Альтштадт, — Ваша мать заявила, что вы монстр, который в случае чего может её убить. Как я понимаю, это прямая цитата, — не выглядел доктор озадаченным, лишь заинтересованным, — Так же она заявляла, что вы регулярно ей угрожали; что из вашей комнаты долгое время исходил отвратительный смрад. Как оказалось, вы вспарывали мёртвых голубей и хранили их выпотрошенные туши в шкафчике стола. Доктор вскинул бровями. — Не буду спрашивать, куда девались их внутренности, вспоминая то, что прочитал о ваших приключениях в Африке, — нечто отчужденно это всё звучало из его уст, как будто было это дело обыденное, — Так же ваша мать рассказывала, что у вас были проблемы с коммуникацией ещё с младенчества. У вас почти не было друзей, а если такие и находились, то очень скоро отказывались от общения с вами, — поднял голову Альтштадт, — Почему? — Не знаю, — пожал плечами, — Наверное, потому что они были необразованными идиотами. — Вот как, — доктор усмехнулся, — Вас обижало это? — Что именно? — Что люди отказывались от дружбы с вами. — Никак нет. — Вы вообще считали кого-то своим другом? Близким вам человеком? Задумался. Близким человеком? — Не думаю, что это вам нужно, — лицо напоминало устрашающую африканскую маску, — И к чему вообще этот допрос? Не мог сломать его доктор. Не мог докопаться. Не получалось. — Вас лечили от... — нахмурился — ...маниакального синдрома? Безумия? Занимательно. — Вы с ними не согласны? — было самое время задавать столь странные вопросы. Альтштадт взялся за подбородок, брови его изогнулись, из-за чего по лбу пошли длинные морщины. — Как врач, давно имеющий дело с людьми «безумными», я считаю это определение достаточно неточным. Раньше психиатры не желали разбираться в том, что и с кем, что и как, потому лепили подобный бред на лоб каждого. С вами, как я понимаю, разбираться тоже особо не хотели. — В каком смысле? — Я вижу это, — доктор Альтштадт смотрел исподлобья, — Я узнаю бывших «сидельцев». Он наклонил голову вправо. Мягко улыбнулся. — Вас лечили электричеством. Сеансов двадцать как минимум. Окунали в холодную воду. Не давали ночью спать. Доктор поджал губы. — Мне очень жаль, Кернс. А он нахмурился. — Не нужна мне ваша плебейская жалость. Огрызнулся. Тигр показал зубы. Альтштадт кивнул. Тяжело вздохнул. — Конечно, — с горечью, но всё ещё с улыбкой сказал он, — Простите мне мою чувствительность. Это было лишним. Уткнулся носом в бумажки. — Здесь написано, что на допросе вы всячески отрицали свою вину. Что это не вы затеяли план по поимке некого… — прищурился, — Магне… — Магнификума, — поправил. Запершило в горле. — Да, именно его, — Альтштадт перелистнул страницу, — Вы отрицали, что из-за вас умерло как минимум пять человек, а ещё двое – остались с вами на безлюдном острове, и среди них был несовершеннолетний мальчик, заразившийся этим… ну вы поняли. Кернс многозначительно кивнул. — Вы отрицали, что имели связь с русской разведкой, что угрожали и шантажировали хозяина квартиры, что подставили под сомнение безопасность нашего государства и Соединенных Штатов Америки, что из-за вас в Монстрологическом обществе случился раскол… Доктор нахмурился ещё больше, и теперь лицо его было мрачно. Словно в бумагах этих он видел полную безнадёжность. — На ваших руках смерть четырёх проституток и, возможно, вы убили свою мать. Молчание. Долгое и унизительное. Альтштадт, возможно, ожидал от Кернса какого-то раскаяния хотя бы в глазах, но его не было. Всё та же мутная вода в глубинах сознания, не дающая дневному свету пробиться сквозь дебри безумия. Никакого раскаяния. Никогда. — Вы понимаете, за что вас посадили? — Понимаю, — старался отвечать так же уверенно. — Что вы об этом думаете? Зажёг Альтштадт лампу, ибо темнело стремительно. Верхний свет не включал. В открытое окно начал врываться прохладный ветер. — А что я должен думать? Доктор взял со стола портсигар. Достал сигарету. Предложил. Кернс взял. Хоть и давно бросил курить. — Когда человек совершает преступление, его сажают в тюрьму, или же выносят смертный приговор, — дым начинал струиться и плясать с ветром, — В вашем случае это была тюрьма. Сейчас вы вышли, находитесь здесь. Потому я спрашиваю: что вы думаете об этом? Об этой жизненной ситуации, в которой находитесь? Мистер Кернс, считаете ли вы себя виноватым? Как вы оцениваете те происшествия? Молчал. Щёлканье вдруг прекратилось. Перемкнуло. Заулыбался. Шире и шире. Из уст начал вырываться мурчащий смех, всё больше и больше. Смеялся. С той прежней обаятельностью, с той прежней маской, что разбилась в дребезги совсем, как бы банально это не звучало. — Знаете, пока я сидел в этой вонючей камере, я долго над этим размышлял, — говорил мягко, убаюкивающим тоном, — И знаете, доктор… доктор, я же тоже был доктором! Мы же с вами коллеги. Улыбка обнажала его ровные зубы, а от эмоциональной чрезмерности в уголках глаз поползли морщины. — Коллега, знаете, к чему я пришел? И я всегда это, чёрт возьми, знал! — засмеялся во весь голос, от чего задрожал дым, — Никому нельзя доверять, доктор Альтштадт. Все люди, что нас окружают, грёбаные безумцы. Твари. И нет для них никакой морали. И никакого прощения. — Поэтому нет никакой морали и для вас? — слушал его Альтштадт с наибольшей внимательностью. Улыбка чуть скривилась. Лишь на секунду. — Да, — горделиво произнёс, — Никакой. Никогда. — Значит, и нет никакого прощения, — глаза Альтштадта загорелись. Кернс осёкся, поджал губы, — Вы считаете, что с вами обошлись несправедливо? — Лучше бы меня повесили, — промурчал, — Тогда бы не упал в грязь лицом. А то сейчас кто я? Томность во взгляде доктора, некоторая саркастичность в губах врачевательной Джоконды вновь рушила все восприятия. В голове начинала раскручиваться ржавая спираль, с неё начинала падать рыжая труха. Гудело, звенело, ужасающие скрипело. И всё смотрел на доктора, что так знакомо смотрел на него — как когда-то смотрел тот, что сидел на его месте. И лишь искра, эмоцию которой не мог разгадать, светилась в чёрных глазах. Доктор резко поднялся. Был очень высок. Тонкий, словно молодое дерево. Достал дивный инструмент из ящика, что стоял позади – огромные щипцы с дугой. Будто собирался пытать. Зажав в зубах сигарету, доктор приблизился к Кернсу. — Что вы делаете? — поднял руку, Кернс хотел прикрыться. Начал нервно мотать головой. — Хочу измерить вашу голову, — отпихнул его руку Альтштадт, непринужденно выдувая сигаретный дым. — Зачем? — сел ровно Кернс, насторожившись. Доктор отошёл к столу, приложил дугу к листу бумаги. Провёл две линии. Обернулся к полке. Как раньше не заметил? На ней стоял череп. — Вы такой интересный, мистер Кернс, — констатировал тот, достав из-под черепа серую папку. Начал стремительно перелистывать бумаги. И когда нашёл то, что нужно, начал измерять расстояние меж тех линий, что проставил на бумаге, то поднимая глаза на Кернса, то вновь сосредотачиваясь на документах. Вновь подошёл и абсолютно нагло, без лишних вопросов, схватился своими тонкими пальцами за его лицо, повертев, как ему было угодно. Кернс скривился. Дёрнулся. Не нравилось это. — Вы абсолютно не похожи на иных маттоидов , — голос Альтштадта стал тихим, проницательным, накаляя нечто дивную обстановку, — Иные, подобные вам, обычно имеют деформацию черепа и отличительные черты лица. Ваш же череп, мистер Кернс, идеален во всех смыслах – простите мне мою антропологическую предвзятость, — чуть посмеялся, каверзно и хитро, — И ваш внешний вид… тоже отличается, конечно! Но ваше поведение, мистер Кернс, слишком подобно на поведение… — Психопатоподобных, — повторил, будто в трансе, — Что-то от Ломброзо Чезаре . И с чего вы это взяли… о моём поведении? — руки чуть вздрогнули, — Откуда вы знаете? Глаза Альтштадта сузились. — Вы слишком много читаете, — записывал что-то на бумаге, — Или слишком мало. Взял с полки череп. Кернс, чья улыбка с лица не спадала, всё же нахмурился. — Почему это я маттоид? — Пока я не делаю поспешных выводов, — вертел доктор в руках этот череп, как яблоко, — Лишь разбираюсь в симптоматике. — Не хотите ли вы сказать, доктор, что я – сумасшедший? — без каких-либо умозрений спрашивал, словно играя в покер, — И что ещё за симптоматика? Игнорировал его вопросы Альтштадт. Улыбался. — Видите этот череп? — говорил мило, а вместе с тем со строгостью, — Это маттоид. Психопат, — перевёл проницательный взгляд на Кернса, — Его звали Мэтью. Он родился в достаточно обеспеченной семье, отучился в элитной школе, поступил в колледж… а знаете, от чего он умер? Кернс вскинул бровью. — Он спал на улице, будучи пьяным. И когда ему перерезали горло… — глаза доктора вновь вспыхнули, — …он ничего не заметил. А спал на улице, потому что последние десять лет бродяжничал. Хотя до того работал управляющим в офисе Ост-индской компании… какое стремительное падение, не правда ли? Не мог понять, к чему же доктор ведёт. Хоть и похоже это было на детективный рассказ. — Одной из ярких черт и симптоматик гибоидного синдрома, является неуравновешенность в жизненной позиции, неопределённость. Маттоиду сложно находиться в одной стезе существования – для него это в какой-то мере мучительно. Это постоянство убивает, и он находится в постоянном стремлении удовлетворить свои порой абсурдные потребности. Большинство маттоидов предрасположены к алкогольной и наркотической зависимостям, сутяжничеству, тому же бродяжничеству и навязчивой идее аскетизма — порой предрасполагая какие-то свои, абсолютно бредовые идеи. Замолчал. Посмотрел в окно. Кернс повернул вслед голову. За окном виднелись низкие потрёпанные дома, а в них грязные окна, что тускло высвечивали. Слышались постукивания колёс поездов, крики людей. Но пустота была. Чувствовалась. Пустота в мозгу. Словно всё было бессмысленно. И извивался мозг, бился, жёг, пытался вырваться из черепной коробки, вытечь через уши. Начинало вновь щёлкать. — Вы понимаете, за что вас посадили, Кернс? — холодным тоном спросил Альтштадт. Да сколько можно! Что за издевательство! А доктор смотрел со странной непрерывностью, почти не моргая. Взглядом своим сверлил, домогаясь ответа. Кернс же был кроток. — Понимаю, — вновь язвительность, уже переходящая в нервный смех, — А знаете, что, доктор? — поднялся со стула, — Я, наверное, пойду домой. Что-то мы засиделись… И хотел выйти. Дёрнул за ручку, а дверь была закрыта. Мозг вибрировал, щёлкал, жужжал, вырывался. Накатила волна злости. — Какого черта? — обернулся он, — Что вы вытворяете? Лицо Альтштадта было каменно. С места он не двигался, словно вообще не дышал. Был будто статуя. Могильный камень. В руках тлела сигарета. — Сядьте, Кернс, — говорил невозмутимо, — Мы же не закончили. — Да мне плевать, — улыбался, — Сам с собой поговорите, у вас это неплохо получается. Дайте ключи. — Пока не ответите на вопрос – не отдам. — Я уже ответил. — Этого недостаточно. — Достаточно, — рявкнул. Глаза наполнились желчью, гневом, а вместе с тем и жестокой беспристрастностью, — Я сказал, достаточно. Всё было словно в тумане. Пространство казалось мутным. Грязным. Фальшивым. Как и весь мир вокруг него. — Интересная вы личность, Джон Кернс, — вновь перелистнул страницу доктор, — И это дело было бы очень интересным примером симптома, если бы, конечно, мне было бы дозволено его разглашать. Хмыкнул. — Вы руководствовались сухим прагматизмом, лишь собственной выгодой. Я даже спрашивать не буду, какую цель вы преследовали – я знаю, я всё знаю! Вам просто было скучно. Вы завертели такой круговорот событий, Кернс… И ведь не ради денег, не ради денег ведь! Деньги для таких как вы лишь бумажка для получения какого-то материального удовольствия. Но материальное для вас не главное. Для вас главное удовлетворить потребность своего Ид, а скорее Сверх-Ид… — облизал пересохшие губы, — Вы же знаете, что это? Молчал. Не отвечал. Всё тело было напряжено, а мозг бился в истерической конвульсии, которая сочилась злостью из глаз. И маска вновь пленила. Рассосалась по лицу словно слизь. Улыбнулся криво и не по-настоящему. — Мы коллеги, но не в одной и той же области, — хихикнул, — Если вы приняли меня за себя, то советую вам пролечиться электричеством. Помогает шарикам за ролики не заехать. — Вы читали Фрейда, Кернс. Я знаю это, — доктор покачал головой, — Ваш хладнокровный прагматизм в смеси с постоянной скукой, которую вы испытываете на протяжении жизни, складывается в своего рода диссонанс: достичь желаемого любой ценой, утешив потребность в каком-то эмоциональном возбуждении, используя безэмоциональный прагматизм. Но при этом, когда вы получаете желаемое, вы удовлетворяетесь только на некоторое время. До следующего эмоционального голода. Глаза его были черны и блестели в свете электрической лампы, как бусины. И голос был тих, монотонен, словно пытался успокоить. Смотрел доктор на него как на ребёнка, что вот-вот должен был разразиться в истерике. — Вы разработали идеальный план. Проанализировали, применили все свои способности, чтоб составить такую логическую цепочку. Ни малейшего изъяна, не правда ли? — почти шептал, — И всё ради чего? Ради эмоционального удовлетворения. Ради удовлетворения потребности – какой-то абсурдной, странной, но потребности, которая движет вами константно. Постоянно. Всю жизнь. Вам же скучно, не правда ли? Вам постоянно скучно. Вам постоянно нужно пополнять эту чашу эмоциональной несостоятельности. Именно что несостоятельности. Вы несостоятельны в том, чтоб проживать эту жизнь в норме, Кернс. Таким как вы эта норма неведома, и вы, не в состоянии её понять, по возможности ею пренебрегаете. Высмеиваете. Как все маттоиды. Как все психопаты, Кернс. — Загоняете меня в какие-то свои рамки, а я ещё и виноват, — замурчал, оскалился, — Противны мне эти ваши рассуждения, доктор! Делаете из себя ученого мужа, а сами-то несёте сплошной бред. У вас вообще есть образование? Или вы пациент, переодевшийся в униформу врача? — Вы не понимаете? — уже с некой надеждой в голосе говорил Альтштадт, — И самое интересное: ваш план разрушился. Вы не удовлетворили свою потребность, чаша не осталась заполнена. Потому я спрашиваю у вас, Кернс, что вы чувствуете? Как относитесь к тому, что ваш план не остался преисполненным? — Остался, — многозначительно вскинул бровями и засмеялся, — Идеально исполнен! — Остаться на безлюдном острове, полном всяческих гадов, было вершиной вашего плана? Убить столько людей – было вашей вершиной? Потерять всё, что было, с минимальной возможностью вернуться к прежнему – это была ваша цель? Если бы не доктор Пеллинор… Выстрел. Прямо в голову. Кровь потекла по лбу, по носу. Почувствовал металлический вкус во рту. Убили. — Не произносите его имя! — внезапно завыл, закрывая лицо руками, чтоб не треснула маска, — Заткнитесь! Молчите! Хватит этой клоунады, — начал агрессивно дёргать за ручку, — У вас что, есть связи с разведкой, Альтштадт? Откуда вы это знаете? — С разведкой, конечно. И с русской, и с британской, со всеми разведками мира, — а доктор продолжал говорить, всё глядя на Кернса как на ребёнка, и высказывал теперь с долей скуки и обыденности. — Вам важен был процесс ради самого процесса. В какой-то момент вы настолько «заигрались», что потеряли нить сюжета, который сами же разыгрывали. Вы потерялись в тех цепочках, которые сами же построили, ибо вас настолько захватил созданный вами сценарий, что вы совсем забылись. Прагматизм ушёл на второй план. Констатировал доктор. — Звучит очень литературно и романтично. Я бы придал этому другое название: психоз. Ничего более. Прагматизм, вам присущий, лишь известная часть того, что кроется в вашем мозгу. И это что-то заставляет вас делать то, что вы делаете, но разными способами. Не важно, что это будет: секс, убийство, погоня, кража, или просто пытка; главное лишь заполнить чашу. Качнул головой. Взял череп и взглянул на полку. На банку. А в банке плавал серый мозг, скорее похожий на неровный эллипс, — Я вскрывал его мозг, Кернс. И знаете, что я там нашел? — Что? Собственное отражение? — сердце быстро билось, конвульсия распространялась по телу. — Ничего, — пожал плечами, — Ничего я там не нашел. Доктор Альтштадт тяжко вздохнул, а затем продолжил низким, всё ещё холодным, металлическим тоном: — И, если я сейчас выстрелю вам в грудь и вскрою ваш мозг, я тоже ничего не найду. Ибо не время мне знать, что с вами происходит. Но одно я знаю точно, Кернс, — встал с места, выпрямился, — Я должен назначить вам лечение. Он обошёл стол, вытащил из кармана пиджака ключи и подошёл вплотную к Кернсу, перегораживая тому дверь. А он смотрел, и в глазах его по красными капиллярам струилась ненависть. Губы были поджаты, дыхание неровно, но на лице всё равно была улыбка. Глаз начинал подрагивать. — Я могу жестоко с вами обойтись, — говорил с украдкой в голосе, тихо, — Знаете, как я могу лечить вас? Я вновь могу прогонять по вашему телу электричество. Могу колоть морфий, кокаин, всё, что только можно. Вы будете страдать, но не будете понимать, почему. Вас опять будут бить, морить голодом, заставлять спать на сене, обливать холодной водой. С вами же такое делали, я знаю. Там всё написано, доктор Монро всё записал. И раздалось звоном громким это имя. Вспомнил лицо этого мерзкого старца, что смотрел так, как смотрит сейчас Альтштадт — как на больного, неправильного. Неровно и громко вздохнул, словно животное. Готов был растерзать: в первую очередь себя. — Но я не буду делать с вами то, что уже делали, — голос доктора был спокоен, — Я понимаю, что это не поможет. Такие как вы – неизлечимы, — по-доброму говорил, — Но, думаю, это можно корректировать. А в ответ услышал смех. Смеялся Кернс, чуть подрагивая, и смотрел брезгливо, с пренебрежением, с прежней ненавистью. — Из нас двоих самый нормальный здесь только я! — воскликнул, вытирая выступившую от смеха слезу, — Я всегда знал, что такие как вы, будто бы врачи, абсолютно ненормальны, но не до такой же степени. Доктор, мы с вами никак не коллеги. Я ещё сохраняю здравый рассудок. И в чём я не был прав на счёт людей? Альтштадт нахмурился. В глазах его читалась настороженность. Но выдохнул. Ничем не помочь. Ничего не сделать. Открыл дверь. — Вы не понимаете, Кернс, — мягко улыбнулся, — Что же, идите. Констебль заждался. Кернс кивнул. Он тоже улыбался. Как обычно язвительно и вместе с тем лучезарно. Мурчащим голосом сказал: — До завтра, безумец! Вышел. Удалялся быстрым и коротким шагом, и эхо его каблуков стучало по голове, как молоток. Альтштадт закрылся в кабинете, пару раз провернув ключ в замочной скважине. Схватился за сигарету. Подошёл к окну. Видел, как Джон Кернс выходит на улицу. Встречает констебля. Как они вместе идут в свете фонарей, в вечерних темнотах Лондона – таких жестоких и страшных, так Кернсу знакомых. Альтштадт сел за стол. Вздохнул. Закрыл глаза. Бесполезно. Это было бесполезно. Достал лист желтой бумаги. Макнул перо в синие чернила. Начал писать: «Дорогой Герр Абрам! Пишу вам с новостью весьма неприятной. Неприятной настолько, что желал бы я этого вам не писать, дабы лишний раз не расстраивать. Дело, безусловно, касается Джона Кернса. Ваше милосердие, Герр Абрам, всегда светило над обществом, как солнце в летний день. Но, к сожалению, в этот раз оно закрыто тучами. Хорошей идеей было определить Джона Кернса ко мне, дабы я за ним пронаблюдал. И, должен сказать, выполняет он все поручения складно и, как мне кажется, с некоторым энтузиазмом. Выглядит он, безусловно, довольно нездорово. Болезненно. Тюрьма никого не красит, это ясно. Хочу сказать вам, Герр Абрам, что провёл я с ним только что (в буквальном смысле) разговор, из которого – пред тем прочитав все материалы, что вы мне любезно предоставили – выношу не самый позитивный вердикт. Хотя, в прочем, вы и сами это, наверное, понимаете. Кернс – ярко выраженный психопат. Он сам просит не апеллировать различными терминами, ибо его сознание это раздражает, но всё же мы с вами понимаем, что определение этому есть. Вы называли его монстром. Я называю его психопатом. Ему не присуще чувство вины, он пренебрегает этикой, моралью, относится с ненавистью и нелюбовью к людям, которых я при нём упоминал. Он не понимает, за что понёс наказание – я спросил у него пару раз, а он так и не ответил, не объяснился. Или же понимает, но принять это не может. Он прагматик, я это понимаю. От того не руководствуется ничем, кроме желания какого-либо исхода для своих идей. Это социализированный психопат, Герр Абрам. Он отлично отыгрывает свою общественную роль, и сложно в нём было бы проявить его настоящую сущность, будь мы совсем незнакомы. Это проблема. Но запереть его здесь – в виде санитара, в виде пациента, не важно – не выход. Скорее пагубное решение для всего Лондона, а в особенности для моего госпиталя. Этот маттоид нуждается в изменчивости, а здесь изменчивости нет. Здесь постоянность. Его мозг постоянность не воспринимает. Ему скучно. Я это вижу, хоть он и пытается это скрывать. Герр Абрам, я настоятельно прошу вас ещё раз поразмыслить над тем, чего именно вы хотите для этого человека – не через призму сугубо милосердия, а через призму прагматизма, который в настолько извращенной форме проявляется в личности Джона Кернса. Я понимаю, сколько бед он вам принёс, и что видеть его вы вряд ли желаете. Но прошу меня выслушать как коллегу по поимке монстров: этот вид нуждается не в истреблении, а в дрессировке. Если мы сможем его «дрессировать» (хотя здесь более уместно слово «корректировать»), он сможет проживать вполне нормальную жизнь без лишних эксцессов. Хорошим решением, возможно, было бы его возвращение в ваше общество – которое он, наверное, ненавидит. И ненависть эту, думаю, можно направить в нужное русло. Нужно только продумать, как это сделать. Я знаю, что вы будете упираться. Я готов лично приехать и объясниться вживую, чтоб вы поняли мой замысел, Герр Абрам. Но всё же, если ваше милосердие может соединиться с прагматизмом, вы понимаете, о чём я. Если ему для нормального функционирования нужна изменчивость – дайте ему изменчивость. Но, умоляю вас, не давайте выезжать в Америку. Иначе старые травмы вновь поглотят его, а это будет означать окончательный крах личности, влекущий за собой необратимые последствия. С наилучшими пожеланиями, Ваш покорный слуга Персиваль Альтштадт