Слышу ли голос твой

Слышу ли голос твой Звонкий и ласковый,

Северус был бы рад не слышать. Этот серебристый полуписк-полузвон, который приходил к нему то ли в кошмарах, то ли в самых сладостных снах, с каждым разом все сильнее действовал на раздраженные до максимально возможного предела нервы. Он рад был бы вовсе забыть Джесси, но это становилось чем-то похожим на зависимость. Или уже было таковым? Северус не знал, но все больше задыхался и, стоило ему хотя бы немного потерять в памяти точный оттенок ее глаз, впадал в панику. И сейчас, утопая в бесконечном потоке бессвязно-бессмысленных мыслей, он помутневшим разумом понимал: бесстыдно упустил, не заметил момента, когда так крепко к ней привязался. Упустил, когда завязал на своей шее морской узел и другим концом, обливаясь слезами, обвил его вокруг ее запястья.

Как птичка в клетке, Сердце запрыгает;

Его сердце не было нежной невесомой птичкой; оно было огромным, смертельно раненным зверем, который корчился в предсмертной агонии, не находя в себе сил на скулеж. Они заигрались. Даже сейчас, когда Джесси наносила точные, быстрые удары, решительно двигаясь в его сторону, а он ждал, пока она вымотается, и смерял ситуацию самодовольным взглядом. Это было обычное тренировочное занятие Отряда Дамблдора, где теория плавно применялась на практике, и никто не обращал внимания на то, как дрожали ее бледные от испуга губы. Еще шаг, еще хотя бы два шага - и она будет физически ближе к нему, чем за всю прошлую неделю, но душевно дальше в миллионы - нет, в миллиарды, квадрильоны - раз, чем была когда-либо. Он поднимет голову и, конечно, встретится с ее гневно-серыми глазами, в которых плещущиеся волны горечи вперемешку с нежностью вздымаются выше, чем ели Запретного леса, выше, чем небоскребы, выше, чем верхняя грань стратосферы; но он различит их смутно, решив, что ему показалось, потому что они торопливо, однако незаметно, скрыты плотной занавесью напускного безразличия.

Встречу ль глаза твои Лазурно-глубокие,

И мука, разъедающая изнутри все его искалеченное существо, имела такую нечеловеческую силу, что Северусу хватило бы трех секунд контакта с ее глазами, чтобы опуститься на колени и покрыть поцелуями то место, на котором его светлый ангел только что споткнулся о ковер. Он был почти на грани сумасшествия - когда все валится из рук, сны приходят тревожные и пугающие, а Волдеморт несколько дней сряду требует являться на собрания. Северус мог бы продолжать быть сдержанным и безучастным ко всему - таким, каким его привыкли видеть. Но, стоило Джесси замешкаться, он махнул палочкой, отбросив ее на приличное расстояние в три метра пятьдесят восемь сантиметров, и отвернулся, закусив губу. Джесси сдавленно взвыла от боли в позвоночнике.

Душа им навстречу Из груди просится,

Еще один знак с ее стороны о нестерпимости боли - и он бы не выдержал, прижал бы хрупкое тело к своей груди и зарекся никогда больше не сражаться с ней. Но Джесси замолчала, шумно вобрав в себя воздух, и показала отвлекшейся от собственного состязания однокурснице большой палец. Это не было чем-то необычным, ведь здесь дети готовились к тяжелой борьбе с Волдемортом; но Северусу делалось больно от вида ее дрожащих коленей, и сердце пропускало удары, норовясь однажды отстраниться от своих прямых обязанностей на несколько минут, чтоб никогда больше не забиться вновь.

И как-то весело, И хочется плакать,

Ему весело лишь в смысле истерическом; победа не тешит самолюбие; только клокочет, спрятавшись где-то за ребрами, угрюмое чудовище, которому приподнятое настроение юноши, обычно характеризуемое как что-то неосознанное, приторно-сладкое, уже не мешает говорить все, что может вздуматься. Последняя мысль, заглушаемая слезами и головной болью, тонет где-то среди желания выпить бутыль вредящего зелья и недоумевающих окликов учеников и самой МакГонагалл:

И так на шею бы Тебе я кинулся.

*** Это все, конечно, значило что-то непременно большее, чем просто случайная встреча на лестнице. Джесси ловит своим взглядом взгляд Малфоя. После ссоры с Северусом она стала относиться ко всем слизеринцам еще враждебнее, чем раньше, и эта небольшая, но очень горячая злобная искра, мелькнувшая в глазах Драко, отозвалась в ее сердце трудно сдерживаемым раздражением. Он что-то подозревает? Или мерзкая Амбридж никак не успокоится? И в голове все закружилось, как кружится цветочная пыльца, если ее опустить в воду. Что происходит? Каждая новая мысль - очередной болезненный укол от удара в спину, каждая новая мысль - невидимая цепь сжимает грудную клетку, и со вздохами становится все труднее дышать. Если бы Северус мог понять... Если бы его глубокие черные глаза пробирали не до костей, а до самой ее души, то он, непременно, переосмыслил бы свои взгляды и суждения. Или она слишком преувеличила свою роль в его жизни? Риторический вопрос. Впрочем, ответ на него все равно спрятан где-то там, на самом дне Марианской впадины и - чего уж там таить - нещадно закопан илом и всякой прочей гадостью. Опять холодные, строго вычерченные черты лица Малфоя. Джесси опирается о косяк комнаты, до которой совсем не заметила, как дошла, и прикрывает глаза. Ей все кажется, кажется, кажется!.. И тем не менее - весь мир не строится на черноволосом мистере Снейпе, амортенция которого пахнет кервелем, гибискусом, мятой, сушеной гвоздикой... Джесси вздрогнула. Его тоскливые большие глаза - как всегда мрачно-печальные, подернутые дымкой едва заметной саркастической усмешки - вспомнились ей слишком четко. Еще недавно они смеялись, отражая в себе самые радостные цвета закатного солнца, а теперь - остывали, гасли, тускнели, и чем-то похожим на соль оказывалась немая безысходность, которая сыпалась и сыпалась на вновь открывшиеся раны. - Малфой не кажется тебе подозрительным? Мне казалось, его отпустило, но сегодня он опять ходил под лестницей башни. - Да, мне от его слежки дурно, дурно, дурно! - шепотом, почти в бреду повторяла Джесси, отгоняя от себя все, что не касалось общей безопасности Отряда Дамблдора. - Еще немного - и я разобью ему нос. - Это по части Гермионы, - без смеха заметила Полумна, бросая какую-то газету на пол. - Думаю, нескольким людям, которых он подозревает, пока на занятия лучше не ходить. - Да, ты права. - Лучше предупредить Гарри через монетку или завтра после завтрака? - Да, через монетку. Джесси вникала в фразы, произнесенные подругой, лишь частично, и совершенно не вникала в свои; казалось, она не поверит, если ей указать, что за последние пару секунд она сказала слово "да" трижды. Это был один из тех нестерпимо долгих вечеров, когда подготовиться к завтрашнему зачету время еще есть, но вроде и не хочется, и вроде не сильно-то нужна эта чертова Защита от темных искусств, которую все так же трепетно вела Амбридж. Джесси повернулась на кровати, а потом, лениво стянув обувь, накрылась одеялом с головой. Она прислушалась к неровным стукам своего сердца. Глупое, наивное, чувствительное сердце! Отчего ты бьешься так нервно и тревожно, когда нужно успокоить, дать подумать, а не внушать неосознанный страх того, что будет через месяц, через неделю, завтра. Сколько мудрых мыслей ты бы удержало в юной голове, беспощадное сердце, если бы твой торопливый ритм воспевал наступающую войну с Волдемортом, а не нежную, простодушную первую любовь! *** Северус несколько раз оглянулся по сторонам, проклиная то себя, то мерзкую погоду за окном, то Малфоя, который мешал ему спокойно жить вот уже пару месяцев кряду. И все в нем раздражало: манера речи, жесты, поведение, мысли. И больше всего - то, что он лез не в свое дело. Слизеринец должен быть хитрым, но хитрость эта у порядочных людей никогда не опустится ниже черты нравственности. Впрочем, в голове четы Малфоев рамки вряд ли были. Северус понимал это. Но сейчас его тревожила больше сложность его задачи - забросить серебряную монетку в капюшон мантии мерзавца, чтобы иметь возможность прослушивать его слова и мысли непродолжительное количество времени. Ему достаточно будет знать, кого из Отряда Дамблдора подозревает Драко, и тогда вполне возможно будет предотвратить крах крупного дела, которое с таким энтузиазмом начал Поттер. Главное, чтобы не было слишком поздно. Джесси была осторожна лишь частично, и в те моменты, когда на нее слишком много наваливалось, могла терять привычную членам тайного сообщества подозрительность. Северус был проницателен; он понял ее почти полностью, и потому руки его тряслись, когда он думал, что уже поздно. Поздно. Что будет с ней, с сероглазой беглянкой, если все вскроется? Нет, главное ли это? Что будет с ним? Если его исключат, он лишится даже крова над головой. Северус стиснул в руке монетку. В любом из случаев, ему нужно понять, насколько его негласный соперник глуп или насколько умён - и от этого уже отталкиваться. Было несколько проблем, которые заметно усложняли задачу задуманной прослушки. Первая: разные курсы занимались в разных кабинетах, совмещённые уроки случались годы в ряды, и потому шестикурсник, который из любопытства заскочил на огонек к пятикурсникам, вызовет немало подозрений. Значит, единственное возможное место действия - столовая. Проблема номер два - Крэбб, Гойл, Паркинсон и ещё тысяча и один неизвестный человек, которые ни на секунду не отлипают от Малфоя. Северус с презрением заключил, что среди этих людей вряд ли найдется кто-то достаточно умный, чтобы что-либо заподозрить; но глаза есть у всех, а острый нюх на изгоев общества у них особо развит, и потому ошиваться где-то рядом может быть небезопасно. С другой стороны, отвлечь их внимание чем-то, чтобы создать общее увлечение этим неизвестным объектом, могло бы быть действительно полезно. Чем, как и когда - вопрос оставался открытым. "Нужна суматоха. Или можно все как-то провернуть без нее?" Северус всегда был холодным и беспристрастным в подсчётах и никогда ничего не жалел, если это приносило желаемый результат. И теперь в его голове мелькнула странная мысль - сдать врагу малую часть, чтобы спасти большинство. Тем не менее, он быстро ее отметнул и направил в более рациональное русло - направить его на неверный след. Подойти к Малфою и сказать, что располагаешь некоей информацией. Какой и о ком - это всегда можно придумать. Но будет ли тот слушать, поверит ли и есть ли в этом вообще смысл - это те вещи, на которые не наверняка, но почти точно можно ответить частицей "нет". Северус начинал раздражаться. Его мозг кипел от непривычной нужды оберегать кого-то кроме себя и отвечать за кого-то кроме себя. Это было чем-то необычным и очень тягостным. "Взорвать что-то некритичное в углу столовой. Этот вряд ли поднимется с места, а я могу сделать вид, что бегу в ту сторону мимо него, и..." Нет. Успех операции в данном случае был примерно шестьдесят процентов, но даже тогда не хотелось бы выставить себя идиотом. Гриффиндорцы любопытные. А слизеринцы за похожую реакцию на взрыв засмеют. Да и остаётся Амбридж. Северуса передёрнуло от одного воспоминания ее фамилии, и он почувствовал, как гневно вспотели его ладони. Просто глупость. Что сложного, Северус? Что с тобой? Внутренний голос корит за недогадливость, и в голову наконец приходит мысль, которая гарантирует около шестидесяти восьми процентов успеха - много, если учесть то, что подбросить монету, идя по коридору, - это самое провальное, что можно придумать, с возможностью выполнить все точно около минус ста процентов. Зайти к Кларку, сделав вид, что зашёл по делу, когда тот будет объяснять что-то Малфою. Интересная и подлая политика - вплетать во все это, противозаконное и грязное, учителя. Но МакГонагалл уже участвует, она, конечно, подвергается большему риску, чем Кларк. "Просто попрошу его разобрать зелье Малфоя. Скажу, что интересуюсь тем, как успевает пятый курс. Конечно, Кларк будет в восторге, что я задумался о его предмете в неучебное время. Потом незаметно подброшу. Уж придумаю, как. Черт - как ни крути, приходится вести себя, будто я придворный шут!" Северус несколько раз повернул монетку в руках, убеждаясь, что ничего из происходящего ему не снится. "Очень жаль, - думает он, вздыхая, - лучше бы снилось!"