Когда присутствие становится потребностью

      На следующий день Хоппер вышел на работу так, словно ничего особенного и не произошло. Никто в участке не задавал вопросов. Или, вернее, задавать-то хотели, но шериф явился с тем видом, будто вбил последние гвозди в крышку чьего-то гроба, и лучше не связываться. Он кивнул Флоренс, пробурчал «доброе утро», а она улыбнулась так, будто снова увидела сына после дурной выходки: — Привидение ты ходячее, Хоп. Вид у тебя, будто тебя трактор гонял по полю. — Спасибо за заботу, Флоренс. — Забочусь, потому что кто-то же должен. Рада видеть тебя снова на ногах, — спокойно добавила она и передала стопку бумаг. — Тут бумажки. А там два идиота подрались за парковку, реши, пожалуйста.       Хоппер коротко кивнул, словно никакие три дня исчезновения и несуществующие болезни его не касались. Он был шерифом. А шериф не объясняется. Они переглянулись — тепло, привычно. И всё, жизнь пошла дальше. Участок жил своей рутиной, а Хоппер… ну, он просто работал. Старательно. Даже слишком.       Шли дни и что-то в воздухе стало меняться. Не резко, не драматично, как-то тихо, едва заметно, но неумолимо. Хоппер стал всё чаще появляться возле дома Байерсов. Сначала — вроде как «просто проезжал мимо». Потом — «подумал, может, им нужна помощь». Потом — «а чего это у вас лампа в гостиной всё ещё мигает, я же говорил, проводка».       Каждый раз, когда его машина въезжала на обочину возле их дома, Джойс чувствовала, как сердце сначала взлетало, а потом осторожно, медленно опускалось. Она не показывала. Она всегда старалась не показывать. Но… когда он приходил, она становилась другой. Легче. Увереннее. Смеялась чаще. Беспокоиться переставала хоть немного. Иногда он помогал ей донести покупки. Иногда чинил что-то, попутно ругаясь на производителей, соседей, правительство и вообще весь мир. Иногда они просто стояли у дверей и обсуждали погоду, словно это был главный вопрос на земле.       Однажды он привез им продукты. — Я тут… — Хоппер поставил пакет на стол. — Ну, знаете… как-то заехал в магазин, подумал, вам это пригодится. Джойс взглянула в пакет и приподняла брови: — Четыре пачки кофе, две банки персиков… батон… и… кукурузные хлопья? — Акция была. — На всё это одновременно? — Просто… акция.       Но были и моменты, которые давались Хопперу тяжелее всего. Когда он пересекался с Джонатаном. Тот молча проходил мимо или кивал в ответ на приветствие — вежливо, сдержанно, по-взрослому. И тогда Хоппер чувствовал… ну, чувствовал он такое, что словами нормально не опишешь. Будто его невидимое прошлое стояло рядом с ним в полный рост и смотрело прямо ему в глаза. Джим нервничал. Прятал руки в карманы. Делал вид, что исследует паутину на углу стены, лишь бы не столкнуться взглядом. Но лицо держал, как мог. Ему казалось, что любое неправильное движение и Джонатан заметит в нём что-то, чего Хоппер не готов объяснить. Не хотел пугать. Не хотел торопить. И чёрт, как же он боялся сделать шаг не туда. Джойс всё это видела. И даже отдалённо не улыбалась. Но внутри… Внутри что-то тёплое, осторожное и нежное поднималось каждый раз, когда Джим говорил сыну: — Привет, парень. Как дела? И Джонатан отвечал: — Нормально, шеф.       Вечера стали другими. Она не говорила никому, даже себе, но сердце каждый раз замедлялось, если на улице слышался шум его пикапа. Даже если он приходил всего на пять минут, то её настроение менялось. Она будто бросала якорь. Становилась спокойнее. Иногда он помогал ей по дому. Иногда просто стоял на кухне, почесывая бороду, и рассказывал, как какой-то подросток решил кататься по городу на мопеде без переднего колеса. Она смеялась. И потом долго не могла успокоить это тепло внутри.       В один из дней Джонатан вернулся домой раньше обычного, фотографировать в лесу не получилось, начался дождь со снегом, и плёнка намокла. Настроения тоже не было. Он толкнул входную дверь, струсив с волос капли, и бросил рюкзак на пол, как всегда. И мгновенно напрягся. Из кухни раздавался какой-то глухой стук, металлический лязг и ворчание, очень характерное для одного конкретного человека. — Да ну тебя, ну давай, ну… чёрт бы тебя побрал, — раздалось оттуда.       Джонатан замер в дверях кухни. И увидел его. Шериф Хоппер… был без формы. В старых джинсах, потёртой тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, такой он выглядел совсем по-другому. Не как шериф. Не как защитник города. А как… обычный мужчина. Мужчина, который слишком уверенно чувствовал себя на их кухне. Хоппер сидел почти под раковиной, наполовину залезший внутрь, держа разводной ключ. На полу валялись тряпки и инструменты, его оружие шерифа отсутствовало, а на висках выступали капли пота. Джонатан почувствовал, как что-то в нём неприятно щёлкнуло. Мама просила его починить слив неделю назад. Неделю. Он забыл. А вот Хоппер… пришёл и делает. И делает так, будто это его прямая обязанность. — О, привет, Джонатан, — сказал Хоппер, выбравшись из-под раковины. Он выпрямился, потер лоб тыльной стороной руки и улыбнулся неловко. — Думал, управлюсь до того, как ты вернёшься.       Но Джонатан не улыбнулся. Он вообще не понял, какое выражение сейчас на его лице, но внутри всё сжалось. Он почувствовал, что сейчас скажет что-нибудь такое, о чём потом пожалеет, прямо при Хоппере. Поэтому проговорил, глядя только на мать: — Мам, можно тебя… на минуту? Голос чуть дрогнул, но никто, кроме неё, бы не заметил. Джойс моментально напряглась и это тревожило ещё сильнее. Она кивнула: — Конечно. Она бросила взгляд на Джима, тот только неопределённо пожал плечами. Но, когда они оказались вдвоём, всё вырвалось почти сразу. — Мам… — Джонатан вздохнул, — ты же просила меня это… починить. Неделю назад. — Да, — она повела плечом, — но ты был занят, и… — Ты могла мне напомнить. Я бы сделал. — Джонатан… — она закрыла глаза на секунду, — Хоппер просто предложил помощь. Тут ничего такого нет. — Ничего такого? — он нахмурился. — Он тут вечно теперь? Или что? Он сам удивился, каким резким вышел его голос. Мама вспыхнула мгновенно, та самая искра, что появлялась, когда кто-то несправедливо задевал того, кто ей дорог. — Не говори так про него, — тихо, но жёстко сказала она. — Он много сделал для нас. И… и он помогает, потому что хочет помочь. Потому что он — хороший человек. — Я не говорил, что он плохой, — пробормотал Джонатан, но внутри что-то болезненно дёрнулось. — Просто… просто он… так себя ведёт, будто… — Будто что? — смотрела прямо в глаза. Как будто боялась ответа. Как будто знала, чего он боится сказать. Джонатан отвёл взгляд. Плечи опустились. Он не мог объяснить. Не мог даже себе. «Почему я вообще так реагирую? Должно же быть наоборот… я должен быть рад. Мама заслужила человека, которому можно доверять. Она счастлива рядом с ним. Так почему…?» Почему внутри это ощущалось как будто: «Хоппер занял место, которое раньше было только его — место старшего мужчины в доме или как будто он вытеснял отца… которого он давно вычеркнул из семьи? Или…»       Нет. Не может быть. Но чувство было похожим на ревность. Не ту, что между мужчинами. А ту, что испытывает ребёнок, когда кто-то вторгается на территорию, которая раньше принадлежала только ему и матери. Он не знал, что с этим делать. — Я просто… — выдохнул с досадой. — Он слишком часто тут, мам. И… и… он же шериф. У него есть работа. А он… — Он наш друг, — мягко, но твёрдо произнесла Джойс, хотя в голове звучало совсем другое слово. — И я ему доверяю. Она добавила тише: — Может, чуть больше, чем остальным. Это оглушило сильнее любого крика. Он кивнул, но это было больше похоже на резкое дёргание головой. — Ладно. Я… всё. Я понял.       Он развернулся, пока голос не дрогнул. Пока не спросил чего-то лишнего. Пока не сказал то, что самому было страшно признать. И ушёл в комнату.       Джойс вернулась на кухню, шаги её были почти неслышны. Но по тому, как она держала руки, по тому, как сжимала пальцы, было ясно: разговор с Джонатаном её выбил. Хоппер уже закончил со сливом и теперь сидел на старом деревянном стуле. Полотенце для посуды лежало у него на коленях, он вытирал руки, хмурясь так, будто видел больше, чем услышал. — Ну… — начал он, поднимая глаза. — Я победил. Как когда-то победил твоего дымящегося динозавра, — он напомнил ей о том, на какой развалюхе она ездила в молодости. — Слив жив, мир спасён, можно выдыхать. Хотя… — он мотнул головой в сторону прихожей, — судя по лицам, вода — далеко не единственная проблема в этом доме. Джойс не улыбнулась. Лишь устало оперлась о столешницу. Хоппер мгновенно стал серьёзнее. — Джойс… — он нахмурился глубже, взгляд стал настороженным и мягким одновременно. — Что произошло? Джонатан что-то сказал? Она посмотрела на него, будто хотела что-то объяснить… и не могла. — Я… не знаю, — выдохнула она. — Наверное… всё нормально. — Потом, тише: — Или нет. Я уже сама не уверена. Хоппер медленно отложил полотенце. Его плечи напряглись, а глаза стали внимательными, как у шерифа, который чувствует, что назревает что-то важное. Он провёл рукой по бороде. — Послушай… если я чем-то… если я вторгаюсь, или он… — он замялся, что было для него редкостью. — Я могу поговорить с ним. Правда. Прояснить. Он говорил спокойно, но по тону было заметно, что он волнуется. И волнуется сильно. Он не был готов для разговора с сыном, но хотел хоть как-то помочь Джойс. Джойс, наоборот, резко замотала головой. — Нет. Нет, Хоп. Сейчас… — она сжала губы. — Сейчас точно не время. Он вскинул бровь. — А когда? — спросил мягко. — Если парень что-то не так понял, лучше разрулить сейчас, пока никто не наговорил лишнего. — Джонатан просто… — она запнулась и отвернулась к плите, будто надеялась, что движения рук помогут собрать мысли. — Он не готов. Он… напуган, я думаю. Слишком быстро всё меняется в жизни. Хоппер тихо хмыкнул. Не раздражённо, скорее понимая. Но внутри будто что-то болезненно кольнуло. — Джойс… — он переставил стул, придвинул ближе, чтобы видеть её лицо. — Если я мешаю… если всё выглядит неправильно… ты только скажи. Я не хочу вставать между вами. Да и вообще, мне кажется, что я выгляжу нелепо. Она перевела взгляд на него — быстрый, нервный, но очень тёплый. — Ты не между нами, Хоппер, — почти шёпотом. — Просто… всё слишком быстро. Для всех. И он это чувствует.       Хоппер помедлил. Пальцы его слегка дрогнули на колене, как будто он хотел сказать что-то ещё, но удержал. Джойс заметила, что Хоппер поник. Она подошла со спины к стулу, где он сидел и положила ладони ему на плечи, слегка сжимая их. Джим вздрогнул, но не отстранился. Закрыл глаза. И выдохнул так глубоко, будто только сейчас позволил себе дышать. Джойс медленно, осторожно проводила большими пальцами по его плечам, чуть сжимая их так, как делала когда-то много лет назад, когда он играл за Хоукинских тигров в школе и после игры был уставший или расстроенный поражением. Это движение всплыло само, как рефлекс из старой жизни, о которой оба долго не решались вспоминать. — Всё будет нормально, — сказала она почти шёпотом.       Он накрыл её руку своей — большой, чуть дрожащей. И именно в этот момент… в проходе тихо скрипнул пол. Джойс резко обернулась. Джонатан стоял, будто прирос к месту. Глаза расширены. Лицо побледнело не от страха, скорее от… смущения? Непонимания? И чего-то ещё — более острого, ранящего, как ревность, от которой он сам бы, наверное, отшатнулся, если бы осознал её полностью. Он увидел: мать, стоящую над Хоппером, её руки на его плечах и ту близость, которую невозможно объяснить пустыми словами о "помощи по дому". Джонатан резко выпрямился, будто его ударило током. — Я… э… — голос сорвался. — Я поехал за Уиллом.       Джойс открыла рот, чтобы что-то сказать, но он уже отвернулся. Бросил на Джима короткий, мрачный взгляд — не враждебный, но колючий, полный вопросов, на которые он не был готов слушать ответы. И вышел, захлопнув дверь чуть сильнее, чем нужно. Тишина снова накрыла комнату. Но теперь она была тяжёлой, тревожной, предвестником того разговора, которого они так боялись. Хоппер медленно убрал руку, будто опасаясь, что он причина этой сцены. — Это… — начал он хрипло, — было не лучшее время. — Джим, — начала Джойс, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна тревоги. — Он просто… он запутался. Он ничего не знает. Он не понимает. — Но уже что-то понял, — мрачно закончил Хоппер. — И явно не то, что нужно. Он провёл рукой по лицу, устало, будто на него свалили весь мир. И впервые за долгое время она увидела в нём не шерифа, не мужчину, не ту опору, на которую всегда полагалась, а растерянного отца, который не знает, как не навредить собственному сыну. — Джойс, — тихо сказал он, — мы уже не успеваем. Разговор скоро сам нас догонит. Она кивнула. Сердце болезненно сжалось. А руки Джойс всё ещё лежали на плечах Хоппера. И он поймал себя на мысли, что мог бы так сидеть часами. Днями. Чёртовыми годами, лишь бы она не убирала ладони. Будто эти маленькие, тёплые руки держали его не за плечи, а за что-то куда глубже. За то, что он долгие годы пытался утопить в бутылке. За живое, что всё ещё было в нём. Он не двигался. Только дышал — медленно, неглубоко, боясь спугнуть. И Джойс снова заговорила. Голос тихий, ровный, но неуверенный: — Спасибо, Джим… что ты… — она ищет слова, — не торопишь. Не давишь. Не делаешь резких шагов. Что слушаешь. Ждёшь, пока я… пока мы оба будем готовы, — она сделала паузу и улыбнулась. — А не как в юности, когда думал, что умнее всех и делал всё наспех и наперекор. Он медленно выдохнул. Он накрыл её руку своей — осторожно, будто боялся прожать слишком сильно. — Я уже столько всего поломал в жизни. И сказал не то, и сделал не так. Не хочу сейчас…— он сжал её пальцы, — не хочу испортить ещё и это. Она тихо гладила его плечи большими пальцами. То движение, от которого у него внутри что-то сминалось и разворачивалось одновременно. — Хоп… — почти шёпотом. Но он не дал ей договорить. Он должен был признаться, иначе с ума сойдёт. — Я иногда думаю… что всё это… — он обвёл рукой кухню, полумрак, её дыхание у себя над ухом, запах её волос, — что всё это ненастоящее. Он замолчал, потому что слова застряли. Джойс ждала. Она всегда умела ждать, затаив дыхание, не толкая, не требуя. И он выдохнул: — Что я не вернулся. Что я остался там. — Он кивнул куда-то в пустоту, туда, где начинается Изнанка. — Что мне всё это просто… мерещится. Что это мозг… пытается склеить картинку мира, где… — голос сорвался, — где у меня есть семья. Где есть ребёнок. Где есть… ты.       Тишина. Живая, тяжёлая, честная. Он не обернулся. Не смог. Он боялся увидеть жалость. Боялся увидеть страх. Боялся увидеть… надежду.       Слова Хоппера повисли между ними, как электричество перед грозой — плотное, живое, щекочущее кожу. Джойс смотрела на его затылок, и впервые за долгое время ей не хватало слов. Совсем. Потому что она ощущала почти то же самое. Эта странная, тонкая грань между реальностью и тем, что казалось слишком правильным, чтобы быть настоящим… Она боялась признаться даже себе, что тоже иногда думает: «А вдруг это сон? А вдруг он исчезнет?»       Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но ничего не вышло. Ни слова. Ни звука. И в этот момент Джим резко поднялся. Слишком резко для него. Так резко, что стул чуть не сдвинулся. Он отвернулся, будто в стене внезапно появилась важная деталь, требующая пристального изучения. Но Джойс видела: он просто не хотел, чтобы она увидела глаза, предательски увлажнившиеся. Он наклонился за инструментами, собирая их быстрыми, почти неловкими движениями. — Мне… — голос дрогнул, он очистил горло, — мне надо ехать. Пара дел ещё… осталось. Он говорил коротко, сухо, но не потому что злился. Нет. Он спасался. От себя. От неё. От того, что только что раскрыл.       Он натянул куртку. Джойс тихо смотрела. Она знала, что сейчас лучше не пытаться остановить. Он всегда убегал, когда был на грани. Но всё равно сердце сжималось так, что дышать было больно. Хоппер повернулся к двери, но на секунду остановился. Словно хотел вернуться. Сказать ещё что-то. Извиниться. Объяснить. Остаться. Но не смог. Даже взглядами встретиться не смог — боялся, что если увидит её глаза, то рухнет прямо здесь, посреди кухни, и больше не сумеет уйти. Он сжал зубы и кивнул себе или ей, никто бы не разобрал. — До… — он снова прочистил горло, — до встречи. И вышел. Дверь закрылась слишком тихо, будто он боялся её потревожить. А потом быстрые тяжёлые шаги через двор. Она подошла к окну ровно в тот момент, когда он, почти бегом, добрался до машины. Он рванул дверцу, сел, щёлкнул замками. И только тогда позволил себе провести рукой по лицу быстро, резко, будто стирал что-то, что не хотел показывать миру. Двигатель загудел. Машина рванула с места.