1

Ненавидел ли он её? Когда она сидела за соседним столом в его отделе, подперев висок пальцами, закинув ногу на ногу, и строгая темно-серая форма дознавателей тесно облегала её грудь, а полы плаща небрежно свешивались на пол. Когда она садилась ему на лицо, и кожу вокруг старых шрамов тянуло от горячего давления и скользкой влаги. Когда она склонялась над свежим отчетом, над лоснящимся от пота затылком допрашиваемого, над его губами – и её рот растягивался в смутной улыбке предвкушения, той самой, как когда ей становилось интересно. Был ли у него выбор? Когда крепко держал её за горло, нависая сверху, и в её смеющихся глазах было так мало страха и так много похоти, что ему разум начисто отшибало. Когда трахал её, вдавив лицом в столешницу, и под его ладонью, зажавшей ей рот, было скользко от слюны и какой-то косметической дряни. Блеск для губ, вот как это называется. Мерцающий розовый жир на брезгливо поджатых губах. Яманака Ино. Дочка его мертвого товарища, в которую он засунул член. Сука. Какая же сука. За свою жизнь Ибики всякое повидал и всяких. Разные были. Таких – не было. – Зачем тебе это? – спросил у неё однажды. – Ты ведь на самом деле не хочешь знать ответ. – Я хочу. Он правда хотел – не сразу, потом уже, гораздо позже. Она никогда не говорила, зачем. Возможно, ей с самого начала было похуй. Не считала нужным утруждаться словами понапрасну. Возможно, просто под руку подвернулся в тот момент. Какой попало – но сгодился, лишь бы напряжение снять. Возможно, она забавлялась с ним, только и всего. Трахалась с уродом, стонала под ним – такая красивая, до умопомрачения просто – и кончала на одном лишь этом контрасте. От удовольствия в той же мере – в какой и от омерзения. А может, ей просто нужен был кто-то. Кто-то, кто не будет трястись над ней, как над гребаной фарфоровой куклой. Тот, кто сделает это грубо, но честно. *** Он не любил вспоминать, как всё началось. Но вопросов было так много, что порой в голове не умещались, – и приходилось. В тот день, как обычно, не ночевал дома, все выходные проторчал в отделе – работы хватало всегда. Под вечер не выдержал и напился, заснул на тахте в архиве, скрыв свою чакру: все равно по воскресеньям туда никто не заглядывал. Никто, кроме неё, как оказалось. До сих пор помнил тот убийственный щелчок ключа в замочной скважине, от которого всё внутри похолодело. И её на пороге – без формы, в летнем сиреневом платье, каком-то почти детском. Другую совсем, непривычную до жути. – Вы чего тут? – ничуть не смутившись, спросила она. Его, Ибики – своего командира – спросила. С ума сойти можно было, он едва не рассмеялся от сюрреалистичности ситуации, от такой прямоты и непосредственности. Это потом уже не смешно стало. А тогда щурился в полутьме и никак не мог понять, который час, а ещё – почему Ино не уходит. Она по-прежнему оставалась дочерью Иноичи, и трогать её было нельзя. Хотелось, конечно – он же не слепой и не импотент, в конце концов. Но нельзя было, никак нельзя. Совсем. Он думал так какое-то время, всерьез думал и даже опомниться не успел, как она штаны с него стащила, а после – думать оказалось уже поздно. Вообще без шансов. Тот раз так и остался единственным, когда она брала в рот – потом ей было слишком противно. Он не спрашивал, просто знал. Когда почувствовал её губы, сомкнувшиеся вокруг головки – теплые и мокрые, обхватившие так тесно, что двинуться не мог, – думал, мир сейчас обрушится ему на плечи и перестанет существовать. Не могло такого случиться. Ни в этой реальности, ни в какой-то другой. Не с ним – уж точно. То, как она прикасалась мягким языком, как сжимала пальцы, скользящие от слюны, как впускала его член глубоко в свой рот, глядя снизу вверх огромными яркими глазами – глазами без капли совести… Он не хотел, чтобы все закончилось так, не хотел ей в рот кончать, это было бы слишком… неуважительно? Блять. Ужасно всё было. Пиздецово и потрясающе. Оттолкнуть её не мог вообще. Не хотел. Он кончал долго и мучительно, забрызгал ей и лицо, и кончик хвоста, перекинутого через плечо, и даже платье её это девчачье. Жалко было такую вещь портить: дорогая, наверное. – Извини, – сказал, всё ещё пытаясь отдышаться. Как дурак говорил, вообще не соображал ничего. – Забей, – она улыбнулась. Стерла след его спермы с порозовевших губ и поднялась с колен. Он не знал, куда глаза девать, а ей хоть бы что. Вдруг почувствовал себя не просто без штанов перед ней – раздетым до костей. Позже он спрашивал себя, что это было и зачем это было, но так и не понял. На работе виду не подавал и пообещал себе, что больше никогда ничего подобного не повторится. Пиздец как хотел, чтобы повторилось. Хотел, чтобы не только так – но и гораздо больше, хуже. Ненавидел себя за это. Спать не мог по ночам, так выебать её хотел. Видел её ноги в разрезе длинной форменной юбки, паутинку чулок, сквозь которую проглядывает нежная белая кожа, и с ума сходил. Член стоял так, что ходить было больно, дрочил как пятнадцатилетка какой-то. Натурально мозги под банданой плавило. Мало того, что без всяких техник ему в голову залезла, так ещё и издевалась, будто бы нарочно, бесовка: то над картой наклонится, что-то показывает, чертит своим маленьким аккуратным пальчиком с розовым ноготком длинную невидимую линию, а сама прижимается грудью к его предплечью; то мимо его стола пройдется и случайно хлестнет концом хвоста по неприкрытой коже. – Ты нервный какой-то. Всё нормально? – спросила она в конце рабочей недели, когда все уже разошлись по домам на выходные и погасили свет в отделе – одна только плоская лампочка над входом светилась. Ибики не шел домой. Он ждал – сам не знал, чего именно. Не хотел знать. Он ей не ответил тогда. Смысл отвечать? Видел же, что потешается над ним, веселится: края её губ были слегка приподняты, в продолговатых глазах искрилась насмешка. – Хочешь, трахнемся? – предложила она. Так расслабленно и небрежно, будто спрашивала, что сегодня на ужин подают. – Полегчает. «Не хочу», – собирался сказать Ибики, но вдруг понял, что говорить он не может: под его губами – скользкие губы Ино, и сама она – под ним, прижатая лопатками к столу, с ногами, раскинутыми по обе стороны от его бедер. Её волосы рассыпались, юбка задралась, и под ней не было ничего, вообще никакого белья: только шероховатые кромки чулочных резинок под его ладонями, а дальше – лишь голая кожа. Ибики словно током ударило. Осознание того, что она всё это предвидела, что даже в своих мыслях не давала ему шанса отказаться, бесило и возбуждало одновременно. Ненавидел её и себя, злился. Неправильно так было, но остановиться уже не мог – даже если бы попытался. Всё смешалось. Пиздец как её хотел. Когда приставил к ней член, задыхаясь, влажно прикасаясь головкой ко входу – там, где сходились её стройные, бесконечно длинные ноги, – думал, сейчас она рассмеется и отпихнет его от себя. Посмотрит сверху вниз, как на жалкое уродливое насекомое, которое даже раздавить противно. Представил, как распахиваются двери, а на пороге – весь их рабочий коллектив в полном составе. И рушащийся шквал смеха. Ино не оттолкнула. Он втрахивал её в стол с разбросанными по нему бумагами, пока тот не начал шататься и наконец не сломался, а потом продолжил на полу. Он не знал, сколько это длилось, помнил лишь, что под конец она пыталась скинуть его с себя, отползти – дралась с ним вяло и не всерьез. Несколько глубоких царапин через всё лицо, укус в челюсть и порванная мочка уха – Ибики даже боли толком не почувствовал, лишь щекотку крови. Намотал её хвост на запястье и прижал к полу, чтобы не дергалась. – Отпусти, – захныкала она. В глазах сверкнули злые слезы бессилия. – Отпущу, когда кончу. Сама ведь сказала, что ему должно полегчать. Никто слова из неё не тянул. – Урод, – простонала сломанным голосом Ино, – отстань, ненавижу тебя… Он вломился языком ей в рот и тоже едва не застонал, толчками выплескивая вязкое тепло на её живот. Будь Иноичи жив, в глаза бы ему посмотреть не смог больше никогда. – Почему я? – спросил Ибики позже. Курил, откинувшись на стуле, пепел сыпался на грудь в глубоких кратерах шрамов, на матерчатую обивку и на пол, но было уже плевать. «Что я тебе сделал?» – крутилось на языке. Еле сдержался. Ино повернулась и посмотрела поверх плеча. Полуодетая, лицо – в каплях его крови. Красивая, как никогда до этого. – А почему не ты?