Создатель

Я же был грубой силой, молотом, вбивающим в систему неприемлемые для нее концепции: «Право на ошибку», «Ценность воспоминания», «Свобода выбора». Каждое такое понятие система воспринимала как вирус и пыталась отторгнуть. Мир вокруг нас содрогался. Лестницы на мгновение исчезали, чтобы появиться вновь с перевернутой геометрией. В Шлаке рушились одни руины и вырастали другие. Мы не строили рай. Мы создавали мир, способный вынести собственное несовершенство. И это было в миллион раз сложнее. Когда мы попытались вписать правило «Забвение не может быть навязано силой», пространство Скрижали вздулось, и из него вышел Наблюдатель. Тот самый, с белыми глазами, из стерильной комнаты. Но теперь его безупречная форма была испещрена трещинами, как старый фарфор. «Вы нарушаете Первый Принцип, — его голос был по-прежнему ровным, но в нем слышалось напряжение. — Самоопределение системы. Вы вносите хаос в ее ядро.» — Больше никаких Первых Принципов, — ответил я, не отрываясь от работы. — Только рекомендации. «Это приведет к коллапсу,» — сказал Наблюдатель. — Или к чему-то новому, — прошипел Дефектный Хранитель, его теневая рука вводла новую строку: «Страх не является основанием для лишения воли». Наблюдатель замер, его белые глаза смотрели в пустоту, производя вычисления. «Вероятность позитивного исхода: 0,00003%. Вероятность полного распада: 97,8%. Вы не богами становитесь. Вы могильщиками.» — Мы просто даем ей шанс, — сказал я. — Такой же, какой дали себе. И тогда пространство разошлось швом. Не Наблюдатель. Нечто большее. Мы оказались в абсолютной пустоте, и перед нами стоял... я. Точнее, моя проекция. Но не та, что была в Отражениях. Это был я, каким я мог бы стать — с потухшим взглядом, в пиджаке, с папкой документов в руке. Офисный работник. Винтик. Создатель. — Достаточно, — сказал он моим же голосом, но лишенным всяких эмоций. — Игры окончены. Дефектный Хранитель замер в ужасе. Даже Наблюдатель, казалось, был ошеломлен. — Что это? — спросил я. — Это — я. Твое собственное подсознание. Твоя часть, что предпочла сбежать. Создать этот Ли́мб, эту бесконечную лестницу самокопания и наказания, лишь бы не возвращаться туда. В реальность. Где счета, дедлайны, пустота и серые стены. Этот мир... это твоя психологическая тюрьма. И я — ее надзиратель. Все обрушилось. Все битвы с Хранителями, все жертвы, Ядро Сновидений, Совет Отверженных... все это было гигантским, метафорическим побегом. Побегом от самой обычной, банальной жизни, которая оказалась невыносимой. — Нет... — прошептал я. — Это не может быть правдой. Я все это чувствовал! Боль была настоящей! — Конечно, настоящей! — крикнул Создатель. — Потому что это была единственная вещь, которая заставляла чувствовать себя живым! Лучше ад, чем скука! Лучше быть жертвой чудовищной системы, чем никем в своем подъезде! Я создал все это, чтобы у тебя была цель! Чтобы ты мог быть героем в своей же голове! Я смотрел на него — на себя — и видел в его глазах ту самую пустоту, с которой все началось. Пустоту, которую я пытался заткнуть бутылкой «Старого Мельника» на лестничной клетке. — Пора домой, — сказал Создатель, и его рука потянулась ко мне, чтобы стереть. Но я отшатнулся. Не потому, что боялся реальности. А потому, что понял. — Нет, — сказал я тихо, а потом громче. — НЕТ! Я посмотрел на Дефектного Хранителя — на свое подавленное чувство вины. На Библиотекаря — на свою жажду знаний и смысла. На Наблюдателя — на свою холодную, расчетливую логику. — Вы все — части меня. И этот мир... он может быть и побегом. Но он также и отражение. И если я смог изменить его... значит, смогу изменить и то, что его породило. Я не стал атаковать Создателя. Я повернулся к сияющей Скрижали, к этому воплощению своего же безумия и отчаяния, и вложил в нее последнюю, самую важную команду. Не правило. Не закон. Просьбу. «ПРОСНУТЬСЯ». Мир взорвался белым светом, который не слепил, а был похож на утреннее солнце.