Уставшая

Я Пинки Пай. И я могу заставить улыбнуться любого. Я встретила её в одном из чайных домиков, которые выстроились вдоль сияющих улиц Кантерлота. В городе полно таких мест: выточенные из белого мрамора, отделанные лаком и драгоценными камнями. Это строгая, требовательная красота, почти слишком совершенная для смертных глаз; этот город словно создан для неё. Чрезмерно наряжённые кобылы в своих пышных нарядах сидят за слишком маленькими столиками под слишком большими зонтами и стараются не пролить чай на ткань, которая стоит больше, чем я. Это прекрасная шутка, что я собираюсь присоединиться к ним, но я скрываю свой смех. Искренняя радость здесь невежлива. Я, конечно, должна её увидеть; это большая редкость для меня — забредать так далеко. Нечаянный каламбур вызывает на моём лице улыбку, но вскоре она исчезает, смытая взглядами и поднятыми носами. В столице никогда не ладили со мной так, как с нею, и это чувство взаимно. Здесь всегда было слишком чопорно, слишком тихо, слишком старо, и мне казалось, что я спускаю свою молодость в бездонную яму, когда пыталась поднять настроение здешним пони. Какое-то время это стоило того, чтобы попытаться. Теперь, когда я тоже стала тихой, спокойной и старой, во мне образовалась дыра; у меня не осталось ничего для Кантерлота. Но для неё у меня всегда будет всё, что я могу выделить, потому что даже это не сравнится с её щедростью. С тех пор утекло слишком много воды, конечно, и никто из нас не помнит, когда мы встречались в последний раз. Много лет назад произошло это на каком-то мероприятии, достаточно оживленном, чтобы я могла назвать это вечеринкой, но в то же время достаточно формальной, чтобы заслужить её внимание. Подробности ускользают от нас обоих, а воспоминания давно канули в Лету; я дала им слишком много времени, чтобы спрятаться, и даже те, что я смогла найти, за время моего отсутствия обросли густым слоем пыли. Впрочем, это неважно. Мы смеёмся над этим, как всегда, и я рада, что, по крайней мере, это не изменилось. Я вижу её улыбку, и годы, которые так долго тянулись за нами, словно исчезают. Мы друзья. — Вечеринка для двоих? — спрашивает официант, и так оно и есть. Я всё ещё приношу с собой вечеринку, куда бы я ни пошла, хотя я поняла, что шарики и торт — не истина в этом утверждении, и в любом случае они никогда не были в её стиле. Пушка может запустить декорации, но никогда не поделиться. Делиться — вот что важно; остальное — просто обёртка, красивая, но не суть. Мы делимся. Мы говорим о старых и новых друзьях и потягиваем крушку чая, который почти такой же горький, как и воспоминания. Она предлагает мёд, но я отказываюсь, и у меня не хватает духу сказать ей, что от этого пострадают мои зубы. В этой горькой заварке есть свой шарм, и, по крайней мере, я знаю, что она пробует то же самое на кончике языка, заглушая слова, слишком тяжёлые, чтобы их проглотить, и слишком резкие, чтобы выплюнуть. У меня есть правда, слишком болезненная, чтобы говорить о ней, и извинения, слишком запоздалые, чтобы быть значимыми, и я ни на секунду не сомневаюсь, что у неё они тоже есть. Не стоит осквернять стол подобными разговорами. Тривиальность движет солнце по небу, и хотя банальный разговор и его приторные слова сверлят мои моляры, я терплю. Я не испытываю аппетита к более тяжёлой пище. Направить разговор в нужное русло несложно: она всегда была сосредоточена на других пони, даже в самые эгоистичные моменты. Она не накладывает макияж для зеркала и не надувается ради собственного развлечения. Я расспрашиваю о родственниках и выигрываю немного времени. Если повезет, надолго. Я израсходовала всю свою удачу, когда была молодой. Она рассказывает о себе. Она рассказывает мне обо всем, что отдала, но я слышу лишь, как мало у неё осталось. Она рассказывает мне обо всём хорошем, что она сделала, но я не слышу ничего хорошего, сделанного для неё. Её голос сочиняет симфонию, но я слышу только остатки, недосказанное, то, что она никогда не хотела сказать. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы догадаться. Вскоре её слова становятся слишком болезненными, и мне приходится сосредоточиться на её лице, а не на устах. Возраст никогда не преследовал Рарити так, как остальных. В юности мы не задумывались об этом, по крайней мере, не так часто, как того хотелось бы. Я, конечно, никогда не задумывалась. Думаю, она всегда прекрасно понимала, что время готовит для нас, и старалась противостоять ему. Её лицо выглядит почти так же, как и десятилетия назад, но это меня не удивляет, как и то, что изменилось. Тонкие линии и точки костей, едва прикрытые кожей и шерстью, лишь придают ей более суровую и экзотическую красоту. Она носит маску внимания, времени, любви и химикатов, и она так хорошо повторяет знакомое лицо, но я знаю, что это всё же маска. Я могу видеть сквозь неё. Я вижу морщины, которые она заполнила. Я вижу мешки под её глазами. Я вижу, что блеск её шерсти больше не является естественным блеском жемчуга, а сияние, рождённое бесчисленными часами, проведёнными за полировкой. В наши дни, похоже, часов стало больше. Когда-нибудь, я знаю, маска станет слишком толстой, чтобы выдержать её. Она разом оставит её, растворится, как крылья из нитей и утренней росы, которые так давно поддерживали её над Клаудсдейлом. Без щита, без защиты от суда мира я не знаю, как она справится. Возможно, будет лучше, если она уйдет вместе с ним, растворится вместе со своей маской, оставив после себя лишь туман и радугу в знак того, где она была. Мысль мрачная, но подходящая: если кто и заслуживает красивой смерти, если кто и жаждет её, так это она. Теперь она молчит и выжидающе смотрит на меня. Я говорю. Для меня это никогда не было сложно. Трудность заключается в том, чтобы знать, чего не говорить, какие темы обходить стороной, каких подводных камней избегать. Я уклоняюсь от них, и с милосердной быстротой приходит время оплатить счёт. Я настаиваю на разделении поровну, даже когда Рарити предлагает заплатить за меня. Я знаю, что она может позволить себе не больше своей половины, чем я — своей. Мы расплачиваемся деньгами, которых нам не жалко, и улыбаемся возможности. Когда официант забирает счёт, Рарити встаёт. Я прошу её подождать, обращаясь к ней со срочностью, которая шокирует даже меня, и она опускается в кресло. Пришло время сделать то, ради чего я сюда пришла. Я вытряхиваю из своей гривы конверт, и он падает на стол, на лицевой стороне которого крупно написано её имя. Я толкаю его копытом через стол, и она берёт его, пряча в одну из складок своего платья. Я не прошу её открыть его: я знаю, что она это сделает, и, вероятно, догадается, что внутри. Она кивает мне, и я вижу благодарность в её глазах, благодарность, которая не нуждается в словах. Нам обоим пора двигаться дальше, и мы прощаемся, и это прощание кажется более окончательным, чем следовало бы. В нашем возрасте, кто знает? Возможно, у нас не будет другого шанса. Я рассказываю последнюю шутку и сохраняю улыбку, которая получается в результате, в числе самых дорогих воспоминаний. Когда мы выходим из магазина, дует холодный ветер, и медленно, но верно холод проникает в мои кости. Я оправдываюсь, и мы расходимся, но я не могу избавиться от взгляда в её глазах. Это напряженное напряжение, кричащее о передышке от мира, который она просто не может больше выносить. Изнеможение Рарити очевидно, и мне больно видеть, как она уходит. Осознание того, что я недостаточно сильна, чтобы разделить её бремя, грызёт меня. Теперь я вижу это, хотя мне это и не нравится: Рарити устала. *** Я навещаю Радугу Дэш не так часто, как могла бы. В наши дни это не такое уж и путешествие; мне не нужен воздушный шар и заклинание для каждой поездки. Теперь это гораздо удобнее, ведь она живет в деревянном доме, за которым есть двор, тропинка и причудливая дорога с дюжиной таких же домов, крепко стоящих на грунте. Непринуждённая атмосфера её дома на небесах исчезла, и иногда мне кажется святотатством, что я могу просто подойти и постучать в дверь. Я всегда считала её намного выше себя, и ничто не могло сравниться с той гордостью, которую я испытываа, когда она поднимала меня на свой уровень и принимала в свой мир. Она больше не может тянуть меня вверх, она привязана к земле, как и я. Я скучаю по её старому дому. Я скучаю по радуге. Я скучаю по тому, как Понивилль расстилался подо мною, и по тому, как облака скреблись под моими копытами, словно кучи хлопка, когда я навещала её. Я знаю, что она скучает по этому ещё больше. В такой же день, как и все остальные, за исключением того, что мои внутренние оправдания уже изрядно поднадоели, я отправляюсь в путь. Меня шокирует то, как быстро я добираюсь, впрочем, как и всегда. Я стучу всего один раз, и это всё, что требуется. У меня нет времени на второй стук копытом. Приятно знать, что она по-прежнему может быть быстрой, когда хочет. Дверь распахивается, и она встречает меня с ухмылкой и таким же взглядом преданности, как у меня, когда я наблюдала за её тренировками в «Вондерболтах». Она приглашает меня внутрь и исчезает на кухне. В её голосе больше просьбы, чем пожелания, когда она кричит через плечо, предлагая мне выпить; я не могу не согласиться. Дом такой же, как и в мой последний визит. Думаю, он такой же, каким был, когда она переехала, но воспоминания слишком померкли, чтобы я могла быть в этом уверена. Гостиная, кухня и чердак — вот и всё, что здесь есть. Это, конечно, не облачный замок, не подходящее жилище для такой легендарной пони. Она пыталась сделать его таковым, но она не из тех, кто может похвастаться роскошью, и не из тех, кто спрашивает совета у Рарити. Возможно, это и к лучшему. В некотором роде здесь всё по-спартански: один диван, стол, книжная полка, дверь в простую кухню и четыре стены, украшенные витринами с трофеями. Тем не менее, это не простота ради простоты, и это точно не скромность, отнюдь нет. Мебель — та, что есть, — самая лучшая. Диван привезён из страны, название которой я не могу произнести, и он мягче всяких облаков. Стол — тоже, украшен изощренной росписью, которая стерлась от не слишком бережного обращения Дэш. На стенах сверкают золотом и серебром шкафы с призами, наградами, медалями, благодарностями и мундирами. Так много мундиров. В свой первый визит я была удивлена, что регалии Вондерболтов не занимают центральное место, но доспехи королевской гвардии всегда подходили ей больше. Всё лучшее, что она делала, она делала для тех, кто был ей дорог, и этим можно гордиться, если вообще можно. Ни одна из её ошибок или неудач не изменит этого. Спальня на чердаке, расположенная высоко-высоко, куда может попасть только пегас, — тоже предмет гордости. Её чувство собственного достоинства не позволяет спать на первом этаже, на этом она настаивала, когда мы помогали ей переехать. На кухне она уже давно, но я не против подождать. Я сажусь на диван и не обращаю внимания на груду простыней и одеял, которая выглядывает из-под него. В конце концов, она придумает для них оправдание, и не то чтобы это было неожиданностью. Я не знаю, почему она старается их скрыть. Возможно, её просто больше волнует моё мнение. Я бы не удивилась, но сомневаюсь, что дело именно в этом; больше всего она врёт себе. У меня нет желания разрушать эту иллюзию. В конце концов она выходит. Поднос во рту покачивается, когда она проносит его через дверь. Большая стеклянная бутылка, наполненная янтарной жидкостью, и два хрустальных стакана то и дело перемещаются по подносу, а их содержимое кренится из стороны в сторону. Её мордочка напряжена от сосредоточенности, и это неудивительно: в некотором смысле эта ноша кажется ей непосильной. Она всегда была пони, созданной для скорости: изящная и стройная, её мышцы больше похожи на линии напряжения, чем на выпуклости силы. Короткая шубка и безупречно ухоженные перья юности только укрепили это впечатление. Теперь ничего этого нет. И без того маленькая, она только уменьшилась с возрастом. Безделье лишило её мускулов, а время и невнимательность сговорились украсть её красоту. Теперь её шерсть длинная, скорее ворсистая, чем аккуратная, а от недостатка ухода пух на крыльях стал более пухлым. На фоне худой фигуры лишний объем даже не создает иллюзию размера, а лишь навевает мысли о том, что её тело — не более чем пух и перья. Кажется, что всё это может рассыпаться от сильного ветра. Грива и хвост у неё теперь совершенно белые. Она пересекает комнату длинными, быстрыми шагами, её тело движется с воспоминаниями о давно минувшей силе. Она морщится через каждые несколько шагов, но не может этого скрыть, и у неё вырывается вздох облегчения, когда она ставит свою ношу на кофейный столик с дребезжанием стекла о металл. Я предлагаю ей помочь налить, но она отказывается с обиженной гримасой и спрашивает, какая из неё получится хозяйка, подчёркивая это закатыванием глаз. Я вслух спрашиваю, не слишком ли много времени она проводит с Рарити, и это, по крайней мере, вызывает у неё ухмылку и фырканье. Она откупоривает варево и, повернув голову, без церемоний и раздумий выплёвывает пробку на стол. Даже на расстоянии едкие испарения бьют мне в нос, но она со смаком втягивает воздух над бутылкой и заявляет, что это хорошая вещь. Возможно, это действительно так; мне никогда не удавалось попробовать его на вкус, но я не отказываюсь, когда она предлагает. Налив стаканы почти до краёв, она, садится рядом со мной. — За тебя. Я закрываю глаза и пытаюсь прогнать напиток мимо языка, проглотить, не позволяя ему коснуться какой-либо части меня, но вкус упрям и отказывается так просто игнорироваться. Это горькая жидкая смерть, и она обжигает мне горло, чтобы потом осесть в желудке, как раскаленный уголь. Несколько содрогающихся секунд я борюсь с желанием выпить. Мои глаза сами собой открываются, и зрение быстро расплывается. Это вкусно, но не то чтобы по вкусу вкусно, но по сути вкусно. Её мордочка возвращается к бутылке, и она предлагает мне ещё один стакан, кивнув головой и приподняв бровь. Мой вежливый отказ прозвучал невнятно, и она фыркнула, наливая себе очередную порцию. Варево покачивается, когда она ставит его обратно на поднос, но она не обращает на это внимания. Она просто пожимает плечами и говорит, что пусть я сама угощаюсь, и это не мешает ей. У неё есть пенсия, которую можно пропить. — Ты помнишь, когда..? Нет, не всегда, но и она тоже. Мы рассказываем истории о древних проделках, отчаянных сражениях и хороших подругах. Каждый из нас заполняет пробелы в памяти другого, делясь незначительными деталями и ключевыми событиями, чтобы вместе соткать гобелен ностальгии. Я поверить не могу, сколько хороших моментов я могу вспомнить, если на меня надавить, но я также потрясена всем тем, что я забыла. Думаю, она чувствует то же самое. Мы углубляемся в воспоминания и обнаруживаем дыру, которую никто из нас не может быстро заполнить. На кончиках наших языков вертится имя, но никакие попытки напомнить о нём, хморсть и догадки не приводят к его появлению. Мы отметаем его в сторону и идём дальше, но вдохновение настигает нас без предупреждения, и я не могу удержаться, чтобы не выкрикнуть его. Она раздраженно вскидывает бровь, когда я её перебиваю, но тут же забывает об этом, как только осознание приходит, а её глаза загораются от восторга. Она ухмыляется той самой старой наглой ухмылкой, которая была так давно. Приятно видеть её снова; это ещё один старый друг, которому я чуть не позволил исчезнуть. Воспоминания закончились десять лет назад. Похоже, у нее нет более свежих историй, а я не хочу дразнить её своими. Она спрашивает, как поживают остальные, и я отвечаю несколькими жизнерадостными полуправдами. Не думаю, что они прибудут, чтобы опровергнуть меня. Она молча потягивает свой напиток. Радуга Дэш просит меня передать им привет. Я так и сделаю. Она в последний раз опускает стакан. Наливать больше нечего. Этот факт, кажется, поражает её сильнее, чем напиток. Она оборачивается, чтобы нахмуриться и посмотреть на кухню, и кидается вперёд, не дотягиваясь копытами до пола, прежде чем рухнуть обратно на диван. Она смотрит на свои старые доспехи полуприкрытыми глазами, которые дрожат, пока она борется за сознание. Её рот кривится в усмешке, когда она начинает бормотать бессвязный поток язвительных слов. Я поступаю милосердно. Я встаю и толкаю её в плечо; достаточно лёгкого толчка, чтобы она упала. Она засыпает еще до того, как голова ударяется о подушку, или я так себе говорю. По крайней мере, глаза у неё закрыты. Я отношу поднос на кухню и смываю последние капли ихора со дна бутылки и стаканов, а затем наполняю их водой. На обратном пути я более осторожна, но у меня не возникает таких проблем, как у Радуги Дэш; я знаю, как центрировать и балансировать вес на подносе. Её опыт в обслуживании — государственный, а не домашний. Я ставлю поднос на стол, придвигая его достаточно близко, чтобы она могла дотянуться, но достаточно далеко, чтобы она не опрокинула его неосторожным движением. За время моего отсутствия она успела перевернуться на спину. Так не пойдет. Я подталкиваю её в бок и перекладываю подушки, чтобы она оставалась на месте. Я вытаскиваю из-под дивана изрядно использованные одеяла и укладываю её. Я не хочу видеть её в таком состоянии, не больше, чем должна, но мне нужно сделать ещё одну вещь. Я встряхиваю гривой, и из неё выпадает конверт, приземляясь на стол. Я убираю его с подноса. В конце концов, не стоит рисковать. Я бросаю ещё один взгляд на Радугу Дэш, удовлетворённо киваю и отхожу. Я брожу по периметру комнаты, заглядывая в полки и читая таблички. В некотором смысле её дом похож на музей. Наверное, если говорить конкретно, я бы назвала его историческим музеем, но и это не совсем то. Большинство из них посвящены истории не одной пони. Мне приходит в голову нездоровая мысль: это надгробный памятник в четырёх стенах. Разве плохо, что она все еще рядом, чтобы увидеть это? Разве хуже, что она сама его сделала? Я слышу за спиной храп и глубокие вздохи здорового сна. Я больше не нужна ей здесь. Я в последний раз оглядываюсь по сторонам. Я не могу сосчитать количество сверкающих памятников о славных деяниях. Она так много сделала за свою жизнь, и я не могу упрекнуть её за то, по какому пути она идёт в старости. Возможно, бездействие для неё — роскошь; она прожила больше, чем любой из нас, сделала больше и сражалась больше, и всё это с бешеной скоростью. Закрывая за собой дверь и начиная путь домой, я не могу не думать о том, что Радуга Дэш заслужила свой отдых. *** Солнце ярко светит над фермой «Сладкое Яблочко», но не так ярко, как улыбки его жителей. Сегодня там целый табун, все они собрались вокруг огромного фермерского дома, поют, танцуют и играют в подковы. Они приветствуют меня волнами и встречают меня как почетного гостя; я старый друг семьи, а для семьи Эппл семья – это друзья, а друзья – это семья. Всё это почти заставляет слёзы появиться на моих глазах. Я любительница вечеринок. Я пробираюсь сквозь толпу, обмениваясь теплыми словами со взрослыми жеребцами, что знали меня всю свою жизнь, и шучу с жеребятами кобыл, с которыми я раньше нянчилась. Каждый год я удивляюсь, как сильно они все изменились, но приятно наблюдать, как они растут. Кажется, что сердце успело пропустить лишь пару ударов, но солнце говорит мне, что прошёл почти час, прежде чем я оказалась перед крыльцом дома семьи Эппл. Структура как в стеганого одеяла, здание из заплаток. Полвека улучшений и дополнений в каждом цвете под солнцем распространились по обе стороны от меня, они были построенные для размещения семьи, которая только росла и росла. Центр, однако, такой же, как и раньше. Я устроила больше вечеринок, чем могу сосчитать, в задней части этого переоборудованного сарая, входная дверь мне также знакома. Крыльцо снаружи всегда было там, если мне память не изменяет. Я нахмурилась. Может быть, я ошибаюсь, но я не могу вспомнить время без этого. Кажется, так было всегда. Глава семейства управляет всем этим со своего трона на старом крыльце. Эпплджек медленно качается в своем кресле и выкрикивает ленивое приветствие, когда видит меня. Я улыбаюсь и отвечаю на него, когда направляюсь к лестнице, но пара молодых жеребцов пробегает мимо меня, и я останавливаюсь в удивлении. Они кладут ставят кресло-качалку рядом с Эпплджек и вежливо кивают мне, возвращаясь на празднование. Я фыркаю на этот жесте, но я не из тех, кто отвергает гостеприимство. Я поднимаюсь по ступенькам и расслабляю свои старые кости на пустом месте. Кресло немного покачивается, а затем наклоняется назад. Движение успокаивающее. В течение нескольких минут мы с Эпплджек просто наслаждаемся теплым солнцем и чистым воздухом в тишине, островом спокойствия посреди моря активности. Проходит компания жебят и кобылок, за которым тащится коротышка, который просто не может идти в ногу с ними. Эпплджек кричит его имя и говорит ему остановиться. Она даёт ему несколько советов и озорно подмигивает, и его глаза загораются, когда он скрывается за углом. Когда компашка возвращается, жеребенок выпрыгивает и умудряется приземлить копыто на одного из лидеров с криком триумфа. Жеребята и кобылки разбегаются во все стороны, и недавно названное «оно!» погналось за их группой. Мы с Эпплджек просто хихикаем. Иногда смотреть почти так же хорошо, как играть. Мы говорим. Старые времена, свежие новости, погода – каждой теме своё время. Она никуда не торопится, и я тоже. Улыбающаяся жёлтая кобыла приносит нам лимонад; когда она уходит, Эпплджек ворчит, что вышла замуж за эту семью. Мы пьем наши напитки под полуденным солнцем, и Эпплджек жалуется на то, насколько полезнее яблочный сок. Она всё равно допивает свой стакан, шумно всасывая его через соломинку и пылесосом собирая последние несколько капель. Я ждала достаточно долго. Я хватаюсь за гриву и вытаскиваю конверт, позволяя ему упасть на стол между нами. Я подталкиваю его копытом к Эпплджек, и она смотрит на него, прежде чем покачать головой и ухмыльнуться. Она вслух спрашивает: «Почему я не удивлена?» Она облизывает копыто и прикладывает его к бумаге, и конверт прилипает достаточно долго, чтобы она положила его под шляпу. Жеребята снова проносятся мимо, маленькое паническое бегство, от которого трясутся наши очки. Мы подбадриваем их, хотя я понятия не имею, в какую игру они сейчас играют. Это не имеет значения. Мы бездельничаем весь день, и вскоре над яблонями раздается звонок. «Суп готов, пони!» Толпы движутся, как прилив, к длинным столам, накрытым всевозможными яблочными угощениями. Группа жеребцов отделяется от стада и разбивается на пары, чтобы нести меня и Эпплджек на пир, стулья и всё такое. Всю дорогу она настаивает на том, что вполне могла бы добраться туда сама, большое спасибо, но её внучатые племянники просто идут в стоическом молчании. В конце концов, Эпплджек сдается и скрещивает передние копыта, ворча, что жеребцы слишком сильно похожи на Большого Макинтоша. Я вообще не против поездки. Я с радостным возгласом поднимаю копыта, пока мои носильщики услужливо раскачивают стул взад и вперед во время ходьбы. Эпплджек закатывает глаза, но всё равно улыбается. Они усадили её во главе центрального стола, а моё место поставили у её правого копыта . Вставая, чтобы произнести речь, она отмахивается от предложений о помощи, но я вижу , как она прислоняется к столу, чтобы оставаться в вертикальном положении. Думаю, ни один пони, кроме меня, этого не замечает. Несколько милосердных коротких слов о ценности семьи и о том, как она гордится каждым пони, что те смогли её создать, и фермерша снова занимает своё место. Сотня пони ждут, пока Эпплджек съест первый кусок еды, и, когда она это делает, кажется, момент затишья разрушается. За молчаливыми столами заговорили, а грохот посуды и приборов наполнил местность. Я с удовольствием грызу еду, но Эпплджек ест мало; несколько кусочков яблочного пирога, и она наелась. Она проводит трапезу, наблюдая, глядя через стол на свою семью, пока они пируют, улыбаются, спорят и обнимаются. Кажется, это зрелище насытило её больше, чем еда. Я изучаю её. Возраст Эпплджек заметен, но она держит его с достоинством, а сгорбленная спина и морщины, кажется, не так важны, как её глаза. Я вижу в них ту же усталость, что и у других моих друзей, но есть в них и что-то ещё, что мерцает, пока она наблюдает за воссоединением. На первый взгляд я не могу определить это, но, когда я догадалась, мне показалось очевидным: они полны гордости. Она устала, но в этот момент она всё ещё счастлива, и я рада за неё. Мы улыбаемся и глубоко впитываем шум, молодость и жизнь вокруг нас. Иногда смотреть почти так же хорошо, как играть. *** Когда я навещаю большинство своих друзей, это потому, что я этого хочу. Когда я посещаю Флаттершай, это потому, что мне нужно. Что-то меня к ней тянет. Это похоже на постоянное напряжение в глубине моего сознания — иногда сильное, иногда слабое, но оно всегда есть. В последнее время я всё чаще и чаще не могу устоять перед призывом. Я быстро хватаю несколько цветов, чтобы их хватило на легкий обед, и иду. Я нарушаю тишину ее полянки, когда прихожу. Могу только предположить, что без меня здесь гораздо спокойнее; мои тяжёлые копыта и гулкий голос отпугивают некоторых её друзей-животных. Они вернутся; в конце концов, это была их поляна изначально, и это не изменится, сколько бы пони ни поселилось здесь. Более того, она не возражает. Она никогда этого не делает. Я сижу рядом с ней. Мои губы дёргаются от шутки в моей голове, но я не делюсь ею с подругой. Я больше не пытаюсь заставить её улыбнуться. Я не должна. Пожалуй, именно это привело меня сюда. Только когда я с ней, я понимаю, какое это облегчение — не работать ради каждой улыбки, наконец полностью расслабиться. С любой другой пони я очень стараюсь. Это бремя, которое я несу, не думая, не задавая вопросов, не надеясь на облегчение. Но здесь… Здесь я могу отпустить это. Я могла бы просто поболтать, если бы захотела, говорить без мысли и цели. Это было бы так же, как в старые времена, когда не было ничего плохого, когда в моих мыслях был только оптимизм и пустяки. Мне не нужно ничего скрывать от Флаттершай. Она никогда не говорит мне уйти, успокоиться или заткнуться. Она никогда не осудит меня. Я могу просто поговорить. Я не делаю этого, конечно. Мне бы пришлось услышать свою речь, а я просто не готова слышать вещи, которые мне очень хочется сказать. Я просто лежу на подстриженной траве и дышу свежим воздух. Со временем все обитатели возвращаются на поляну. Над головой летают птицы, на деревьях болтают белки, а мне на лоб приземляется бабочка. Она розовая, такая же розовая, как и знак отличия Флаттершай. Я не уверена, пытается ли судьба быть трогательной или жестокой в этом жесте, но в любом случае я [рада предоставить немного камуфляжа]. Все мирно. Я моргаю. Здесь слишком спокойно. Я пришла не для того, чтобы принести Флаттершай тишину; ей этого уже достаточно. Итак, я предаюсь воспоминаниям и начинаю говорить как Радуга Дэш, не упоминая ничего, что прошло в последние десять лет. Я рассказываю длинные истории и однострочные шутки, а также делюсь с ней небольшими сплетнями, срок годности которых уже давно истек. Я болтаю, смеюсь, и в это время мои копыта летают, пока я рефлекторными жестами набираю очки. Флаттершай молчит. Все нормально; я создаю более чем достаточно шума для нас обеих. Я улыбаюсь достаточно широко для двоих. Я стараюсь игнорировать тот факт, что я пришла сюда именно за этим. Я стала жадной под старость; сейчас дело во мне, а не в ней. Я приношу с собой вечеринку, куда бы ни пошла, и наслаждаюсь ею, где бы её ни устроила. Мне просто хотелось бы поделиться этим с ней. Посещение мало что значит без участия. Полагаю, она всегда была немного тихоней, но на любом собрании она проявляла теплоту и убедительное присутствие. Больше всего на свете я желаю, чтобы она всё ещё могла быть такой. Нет ничего, что я ненавидела бы больше, чем компанию из одного. В конце концов, даже я устаю от своих выходок. Я встаю и быстро прощаюсь. Мне не нужно долго прощаться; я вернусь, и она будет ждать меня здесь, когда я приду. Я могу на это рассчитывать, несмотря ни на что. Единственный вопрос, который крутится у меня в голове: смогу ли я оживить это место в следующий раз, когда приду? Я надеюсь, что это так. Я оставляю букет и конверт возле ее надгробия и иду домой. *** Я открываю глаза. Энергия переполняет меня, головокружительное возбуждение нарастает по мере того, как я потягиваюсь и отбрасываю атласные простыни моего покрывала. Пришло время поприветствовать ещё один день и подарить радость и хорошее настроение всем моим друзьям. Одна эта мысль вызывает у меня улыбку. Я Пинки Пай и я могу заставить улыбнуться любого пони. Пришло время приступить к работе. Я переворачиваюсь и вскакиваю с кровати, мои слишком юные ноги поднимают меня чуть выше, чем я даже могла бы посчитать возможным. Я замечталась. Как только я осознаю этот факт, неумолимая тяжесть реальности ставит всё на места. Я открываю глаза. Я дрожу; холодный утренний воздух сумел проскользнуть между моими простынями, и я продрогла до костей. Я стону и потягиваюсь, но мои суставы в последнее время только напрягаются при сгибании, а одеяла для меня скорее бремя, чем утешение. Пришло время поприветствовать ещё один день и подарить ему всю радость и веселье, которые я могу. Это не так просто, как раньше. Я переворачиваюсь и выскальзываю из кровати, позволяя силе тяжести поставить меня на копыта. Утро всегда самое тяжелое. Большую часть дня, после часа или двух на солнце, гуляя, разговаривая и шутя, я почти могу обмануть себя. Я забываю свой возраст и просто существую как Пинки Пай, не обремененная болью в мышцах, затекшими суставами, без притупления чувств и тонкого, но постоянного намека на усталость, осаждающегося в моё сознание. Однако там, в этом тканевом коконе, всё возвращается обратно. Я виню в этом сны; они напоминают моему телу, что так было не всегда. В них я вижу молодоую пони, которой когда-то была: ясноглазая, с пушистым хвостом, готовая смотреть на мир и строить ему смешные рожицы. Селестия, помоги мне, я пытаюсь быть такой, но это не так просто, как раньше. Я волочусь, шаркая ногами, иду к камину в другом конце комнаты. Даже делая маленькие шаги, я чувствую растяжение моих затекших связок, ту резкую напряженность, которая едва достигает грани боли. Это не так плохо; старые вещи просто неподатливы на холоде, и лёгкие, как перышко, прикосновения агонии, когда я согреваю и растягиваю их, в некотором смысле доставляют интуитивное удовлетворение. Я хватаю кочергу в рот и сгребаю пепел из камина, доставая накопившиеся вчера вечером угли и собирая их в удобную кучу. Старые угли ещё не сгорели полностью: немного работы, и они будут как новые. Добавив пару палочек, я получила искры огня. Я сильно дую несколько раз в камин. Ярко-красный жар распространяется по черным углям, возвращая жизнь почти израсходованному топливу. Когда пламя начинает танцевать, я удовлетворенно киваю. Не легко добытый, но такой же яркий, как и любой другой огонь; приятное покалывание пробегает по позвоночнику, а исходящее тепло начинает согревать мои кости. Это непросто, но оно того стоит. Вскоре комната становится пригодной для жизни. Я иду к своему гардеробу, чтобы встретиться со своим самым старым другом. Я вижу ее каждое утро, вытаскивающую бигуди и пронзительно смотрящую мне в глаза. Кобыла в зеркале — это не я. Она слишком худая, слишком морщинистая, слишком старая, и серебристые блики на её розовой шерсти меня отталкивают. Я отказываюсь верить, что когда-либо смогу так выглядеть, или, по крайней мере, отказываюсь признавать это утверждение. Я знаю, что твердолобость не изменит фактов, но если эти факты будут затягивать в свою горькую реальность, то, по крайней мере, я не сдамся без боя. Кобыла в зеркале, конечно, более одержима, чем я; она не переставала копировать меня десятилетиями. Я фыркаю, забавляясь собственными размышлениями. Кобыла в зеркале не улыбается. Я корчу ей рожицы, высовываю язык и дергаю себя за лицо, а она издевается надо мной, гротескно искажая мои действия. Я проверяю свой голос — он скрипит и трескается, как пол в старом доме, но вскоре я набираю достаточно сил, чтобы назвать её врединой. Она фыркает и закатывает глаза, ожидая чего-то получше, но я ещё только разогреваюсь. Подколы не могут все быть хорошими. В любом случае, я бы не стала тратить на неё свой лучший материал. Я рассказываю ей ещё несколько шуток, но она даже не скорчила улыбка. Плотная толпа. Моя одиночная, утренняя, импровизированная рутина завершена, я зеваю, протираю глаза и приступаю к своей внешности. Я не знаю, почему я шучу в своих мыслях, даже когда я одна. Возможно, я настолько к этому привыкла, что я только об этом думаю. С другой стороны, я могла бы стать наркоманом, и в этом свете я должна признать, что мой порок заводит меня гораздо дальше от реальности, чем порок Радугу Дэш. Опять же, возможно, это путешествие для меня не такое долгое. Со временем кобыла в зеркале становится почти такой же, как я. Её грива поднимается вьющимся пухом, и я делаю вид, что она все ещё розовая. Не хватает только одного. Она смотрит на меня пустыми глазами и тонкой линией губ. Я думаю о радости, которую видела на лицах моих друзей, об их веселье и смехе. Я думаю о том, как я этому способствовала. Я думаю о том, как приятно делать близких мне пони счастливыми. Это было удовольствием пятьдесят лет назад, и это было удовольствием вчера, и каждая улыбка имеет значение. Даже если мне придется работать больше. Хоть иногда и больно. Даже если это уже не так просто. Это то, ради чего я живу, и я ещё не умерла. Каждая улыбка имеет значение. «Я Пинки Пай. Я могу заставить улыбнуться любого пони». Кобыла в зеркале другого день. Достаточно. Пришло время приступить к работе, время увидеть улыбки на лицах пони. Я уверена, что Твайлайт нужно немного подбодрить, и я как раз та кобыла, которая сможет ей это дать. А по пути, уверена, я встречу множество своих друзей в Понивилле, даже тех, кого я никогда раньше не встречала. Я до сих пор могу вызвать улыбку у каждого пони, которого встречаю. Это не так просто, как раньше. Но оно того стоит. *** Я лежу в засаде в темной комнате, прижавшись к стене, в полной тишине. Мне трудно; меня практически трясет от волнения. Я хочу начать аплодировать, танцевать и кричать, но не могу. Это всё испортит. Поэтому я задерживаю дыхание и слушаю биение своего сердца, пока секунды утекают, падая одна за другой, как холодная патока. Я говорю себе, что ожидание того стоит. Луч света пронзает комнату сверху и озаряет книжную полку, а настойчивый свистящий шёпот оповещает, что они почти здесь. При этом мои глаза открываются шире, хотя в тусклом свете это не имеет большого значения. Мои уши навостряются, когда я слышу их: уже сломавшийся голос дракона-подростка, за которым следует отдалённый хрип старой кобылы. Я не могу разобрать, что они говорят, но знаю, что они приближаются. Моя улыбка увеличивается. Вскоре они стоят за дверью, и я наконец могу разобрать, о чём они говорят. Кобыла спрашивает дракона, уверен ли он, что принцесса хочет, чтобы они были здесь; в конце концов, в этом году в Филадельфии пройдет Праздник Летнего Солнца. Дракон заикается и придумывает какие-то неубедительные оправдания по поводу книги. Ни один пони, кроме неё, не смог бы купить это... нипони, кроме неё. Дверная ручка начинает светиться фиолетовым, когда дверь открывается, и Твайлайт Спаркл входит в библиотеку. Я сильнее вжимаюсь в темноту, когда она проходит мимо меня, на её лице едва заметно хмурое выражение, когда она комментирует освещение. Спайк следует за ней, закрывая за собой дверь, снова погружая комнату в полный мрак. Это оно. Прошло несколько ударов сердца — всё молчит. Затем я включила свет, заливая домик в дереве подсветкой, и четыре голоса закричали ​​в унисон: — Сюрприз! У Твайлайт отвисает челюсть, когда она переводит взгляд с Радуги Дэш, выглядывающей из-за двери подвала, на Эпплджек на лестнице и на Рарити, всё ещё частично скрытую за деревянной резьбой в центре комнаты. А затем она поворачивается и смотрит на меня, широко раскрыв глаза. Как будто она не может поверить в то, что видит. Я объясняю первыми словами, которые приходят на ум, самым очевидным предложением в мире: — Я устроила тебе вечеринку! Она улыбается до ушей, и радость на её лице почти так же приятна, как копыта, которыми она обхватает мои плечи, обнимая меня. Она шепчет слова благодарности снова и снова, и я отвечаю на её объятия. Вскоре к нам присоединяются остальные: пять пони и дракон воссоединяются. Это кажется правильным. Мои глаза крепко зажмурены, но я чувствую, как они все улыбаются вокруг меня, и в этот момент я знаю, что неважно, что ещё изменилось, — неважно, что и кого мы приобрели или потеряли, мы все ещё друзья, и мы всегда будет. И это магия.