Фортепиано

После дождя на улице сыро, промозгло. Солнечный свет приглушен, смешался с серостью воздуха. На берегу городской плотины, где вода особенно успокаивается, стоит круглая беседка, отлитая из чугуна, но воздушно обрамленная вензелями, отчего кажется, будто она создана из черного кружева, что совсем не имеет веса. В беседке стоит... фортепиано. Новехонькое, гладко выкрашенное, настроенное днем раньше мастером. На нем ни капли дождя, инструмент в сохранности, задумчиво смотрит на воду и ждет своего музыканта. Серо, хмуро, промозгло — на набережной ни души. Только вдалеке на протертой лавочке сидит человек с зонтиком-тростью в морщинистых руках. Этот старик с аккуратной седой бородой и в изношенном истертом картузе приходит сюда каждый день за исключением субботы, когда он первым автобусом уезжает загород на кладбище, где покоится его жена последние несколько лет. Он смотрит задумчиво на беседку и вспоминает, как когда-то в ней не было нового фортепиано, и они с женой говорили обо всем на свете; он пел ей, глядя на притихшую Исеть, и жена ему подпевала. Старик медленно приблизился к месту воспоминаний и пальцами осторожно прикоснулся к крышке инструмента, словно боялся, что тот разобьётся. Гладкая поверхность была прохладна, в ней, как в черном зеркале, слабо виднелось отражение его руки. Старик хрипло вздохнул, на мгновение прикрыв водянисто-голубые глаза. Он вспомнил один из прошлых дней, в который солнце было таким же тусклым, как сейчас, когда вода подернулась мелкой рябью, когда северный ветер возвещал над Екатеринбургом октябрь. Старик отставил в сторону зонт, с кряхтением опустился на кожаную табуретку у инструмента и надолго зашелся шелестящим, словно ворох опавших листьев, кашлем. В тот день, девять лет назад, он заходился им так же, и жена упрекала его, будто бы он совсем не заботится о своем здоровье... Рука его вновь скользнула по крышке и распахнула ее. В их с женой квартире стояло такое же фортепиано, на котором они по вечерам в четыре руки играли сонеты. В эти минуты мир вокруг стихал, с упоением слушал стук пальцев и звон западающих, старых, пожелтевших клавиш. Краем глаза он увидел женский силуэт в белом шерстяном платке, как у его жены. В него вплелись давно опавшие листья и холодное дыхание Исети, Уральские горы и серое сибирское небо. Пальцы старика коснулись клавиш. Зазвучал первый аккорд. Как бы не хотелось ему обратиться к мажорным мотивам, ля минор печально и трогательно принялся танцевать под пальцами. Этот этюд он когда-то слышал. Может, девять лет назад? Может, из ее уст по дороге домой, а затем и воспроизведенный за инструментом точь-в-точь? Под его пальцами эта мелодия уже не танцевала, а извивалась, словно пламя под дуновением ветра, и в выцветшей с годами памяти оживали давние образы, затягивала печальную мелодию звонким сопрано жена, развевался белый платок, вплетались в него сухие листья. Минор стал отрывистей, уверенней, чувственней. По испещренной морщинами щеке скатилась скупая слеза. Заволновались прибрежные заросли, взвыл ветер, застонал инструмент: со звоном, гордо, надрывно издал новый аккорд и затих. — Вы прекрасно играете, — раздался непременно знакомый голос за его спиною. Старик вздрогнул и обронил слезинку в страхе обернуться, но силуэт переместился из-за спины за фортепиано, и теперь он мог заметить, кажется, тот самый белый платок, хрупкие ссутуленные плечи, тонкий расчерк губ на худом лице и... ни одной морщинки. — Вы где-то учились? — она склонила голову точно так же, как и девять лет назад. — Меня учила жена. — Старик растерянно покачал головой и поспешно схватил в руки зонтик, собираясь уже уходить. Безусловно, это была не она... Она была старше на множество лет. В конце концов, она умерла. — А я тоже умею играть, — улыбнулась знакомая незнакомка, — Совсем немного. Хотите послушать? Старик кивнул, с трудом встал и отошел на пару шагов, так, чтобы видеть черную девичью косу, покоящуюся под платком между ее лопаток. — Меня Анной звать. Аннушкой, ежели хотите. «А ее звали Зоей...» — подумалось старику, но мысль его, тягучую и зябкую, как уральский сентябрь, прервала тихая мелодия фортепиано из-под нежных девичьих пальцев. Она была звонка, нежна, несколько печальна, но светла. Нет, всё-таки это не она. Она играла живо, весело. Минор только раз проскользнул под руками ее в последние ее дни. А Аннушка играла грустно, так, что старику захотелось вдруг плакать. Он вспомнил вмиг, что скоро суббота, скоро автобус и скоро кладбище за городом. Аннушкин этюд как бы говорил ему об этом, напоминал и возрождал предвкушение скорой встречи. Встречи ли?.. Аннушка доиграла; наваждение пало, рассыпалось в пыль. — Ну, как вам? — с надеждой вопросила девушка; в глазах ее загорелись искорки, что заставили старика преисполниться к ним любовью. — Чудесно. — произнес он. Аннушка оживилась, кокетливо поправила на плечах платок и загордилась собою. — А хотите, я вам еще сыграю? Мне не трудно и в радость. Я вдруг вспомнила прелестнейший этюд из музыкальной школы... — А вы учились в музыкальной школе? Надо же... — Конечно, что ж тут удивительного? Окончила ее в прошлом году. Так мне сыграть вам? — Играйте, играйте... Старик махнул рукой, давая добро, прикрыл глаза, и с головою его накрыла музыка. Играло не фортепиано, играло сердце Аннушки и наполняло чужие сердца своим светом, чувством, звуком. У нее безусловно был талант. В минуты бустрого темпа и высоких октав старик возносился куда-то вместе с ними, сливался с небом и ватными облаками. Сердце его трепетало и хотело бы полюбить весь мир, но больше всего продолжало любить ее. И музыку. И за инструментом металась и возносилась ввысь юная фигурка, отдававшаясь этой любви к звуку, гордая собою. Она кончила музыкальную школу в минувшем году. Стало быть, ей теперь пятнадцать? Ветер ласкал седые виски его. Старик вновь зашелся кашлем и обронил хрустальную слезинку на пол чугунной беседки. Мизинец девушки коснулся черной клавиши, и Аннушка кончила свой этюд. — Вы что, плачете? — забеспокоилась она и прижала руки к груди. — Неужто этюд и впрямь такой грустный? Простите, ради бога, хотите, я исполню вам что-нибудь повеселее? Впрочем, нет, уже семь — видите, смеркается? — мне пора домой. Ради бога, простите! И только не плачьте, прошу вас! Аннушка озябла. Она подобрала к самой груди вязаный платочек, и вмиг пропала вся ее гордость, словно и не бывало ее никогда. Старик подумал вдруг: о, как без музыки меркнут глаза! — Нет-нет, — возразил он ей, — вы играли прекрасно. И этюд ничуть не так печален, чтоб заставить меня плакать. Это все вина воспоминаний. Вам не за что передо мной извиняться. — Тогда я надеюсь, что это воспоминание не принесет вам слез. Аннушка улыбнулась, сверкнула на прощание узкими глазками-щелочками, укуталась в платок потеплее и зашагала прочь прытко, мелко, отрывисто и... печально. Так же, как и играла свои этюды. Старик засмотрелся невольно ей вслед сквозь промозглую пелену подступающих сумерек, в которых все теряло свои очертания и расплывалось в форме. Он смотрел ей вслед, пока ее силуэт не слился с деревьями набережной и на землю не снизошла пелена дождя. Он бережно закрыл крышку фортепиано. Ни души на улицах города. Шум дождя сливался с воем северного ветра в водосточных трубах и перемешивался с городской пылью. Промочив ноги, раскрыв над головой зонт, по тротуару шагал старик, думающий о том, как же там без зонта его музыкальная Аннушка? Не промокла ли? «Я надеюсь, что это воспоминание точно не принесет вам слез...» Скоро суббота. Скоро автобус. Скоро перестанет лить дождь, и кто-то новый сыграет на фортепиано у реки...