На сиреневых веках ветвится любовь, Или Прощание

Тяжёлыми каплями барабанил дождь. Люди спешно шли как грибы под зонтами. У кого чёрный, у кого цветной. Но все как один – под зонтом. От утреннего солнца не осталось и следа. Небо затянули чёрные тучи. Где-то послышался раскат грома. Все обернулись и пошли дальше. Не больно важен этот ваш гром. Просто шум. Несмотря на непрекращающийся ливень Мария шла без зонта. По щекам её уже не текли слёзы. Покрасневшими от слёз глазами она воровато оглядывала прохожих. Ей всё казалось, что мама окажется среди них. Что увидит и ругаться начнёт. Но её среди людей-грибов не оказалось, и к лучшему. Ноги уже не слушались и ныли от холода. Не надо было обувать мокасины. Грязные капли пачкали белоснежные колготки. Они безвозвратно испорчены. Но какая сейчас разница? Абсолютно верно, разницы нет никакой. Самое важное в данный момент – донести письмо до почты в целости и сохранности. Это письмо очень важно. Поэтому, даже малейшая дождевая капля не должна его касаться. Наконец вдалеке Маша увидела почтовое отделение. Она поспешила к нему. Не просто быстро пошла, а побежала. Ей вдруг показалось, что почта закроется в этот же миг и она не успеет отправить письмо. Немного истерическое неправдивое. Так только наверное в романах Достоевский мог написать, а не девятнадцатилетняя девочка Маша. Оставалось пара метров до почты, и тут запнувшись о камень Мария падает прямо в лужу. Вот досада! Но та лишь резво подскочила и только быстрее побежала. Письмо было доставлено и брошено в голубой почтовый ящик. — Успела..– положительно задыхаясь сказала себе под нос Маша. Душонка дрожала, а сердце рвалось в груди. Ныли ноги и жгло разбитые колени. Но она успела. Это-то её и радует. _____ Дома было тихо. Мама ещё на работе. От и отлично. Не помешает рыданиям. Кот подбежала к хозяйским ногам и начал кружится. Девочка окинула его печальным взглядом. Бром издал короткое «Мяу» и встал на задние лапы, в знак просьбы поднять его на руки. Маша так и сделала. Кот положил ей голову и передние лапы на плечо. Он пах теплом и старой бумагой. Пушистый источал запах уюта. От Марии же пахло мокрым асфальтом, кровью и слабыми отголосками запах её духов. Сладкий запах конфет «Барбарис». Бром лишь по этому запаху мог отличить хозяйку. Хоть он и не знал, что такое барбарис. Но в кошачем мозгу это ассоциировалось с любовью и тёплыми хозяйскими руками, нежно гладящими его по всему телу. Девушка дышала в пушистый «ржавый» бок. Вновь по щекам текли слёзы. Она зарывалась носом в шерсть, вдыхала кошачий запах и слушала стук сердца Брома. Шершавым языком он лизнул ей ухо. Он знает – Маше сейчас очень плохо и ей нужно как-то помочь. Но кот не знает как. Девочка отлипла от кошачьего бока и вместе с ним пошла в комнату. Бром «обнял» её лапками за шею. ____ Быстренько переоделась и бросила грязную одежду в стирку. Отмыла с колен засохшую кровь, от чего по ногам с новой силой поползли рубиновые нити. Потом покормила кота и вернулась в комнату. Там села за стол и стала перечитывать записку. Быстро бежали глаза по тексту. Короткая истерическая записка. Такая же как и письмо. Короткое и истеричное. — Пора, – только для себя в голове сказала Мария и вскочила со стула в поисках чего-то. Она из угла в угол слонялась по всей квартире в поисках этого предмета. Поиски закончились в ванной. Мария разломала бритву, найденную в ванной и достала лезвие. Тонкое блестящее лезвие. Лежала в кулаке и пошёл в комнату. Шла медленно и оглядывала всё мутным взглядом, сквозь пелену цветных пятен. Остановилась на секундочку в прихожей у зеркала. Посмотрела на себя. Такой жалкий вид. Опухшие ярко-зелёные глаза на бесцветном лице. Тонкие, как ветви берёзы ноги и точно такие же руки. Длинные как у пианиста пальцы, аккуратным чёрным маникюром. На теле выделяется каждая кость сквозь бледную тонкую кожу. Маша повернулась боком и посмотрела косо на свой профиль. Тонкий острый носик и явные скулы. Длинная тонкая шея. Маленькие аккуратные ушки прикрыты гуталинового цвета волосами. Маша распустил хвостики и мягкие локоны пали на плечи. Девочка вновь повернулась прямо и посмотрела прямо в глаза своему отражению. В зеркале перед ней, не она, а призрак. Иначе, Как она может быть такой жуткой. Одна кожа, да кости. — Какая же ты страшная, Смирнова! Лягушка! Ты пугала огородное! – кричала на своё отражение девочка. Как когда-то кричали ей вслед одноклассники. Маша тогда была очень слабая и маленькая. Ей было двенадцать. Страшными синяками покрывали с каждым ударом её тело безжалостные подростки. Нелюди. А ведь она терпела и отшучивалась перед мамой. «Сильные девочки не должны плакать» – повторяла себе Маша каждый день, смотря в зеркало. Бледное тело её было покрыто большими фиолетовыми синяками. — Тебе нет места в этом мире! Ты не достойна своей жизни! Он наврал тебе! – девушка всё сильнее кричала на саму себя. А потом истерически засмеялась. Да так громко, что Бром от страха забился в угол. — А что за пакли! Не волосы, а пакли! Никто в твоём возрасте два хвостика не носят! Тебе семь!? – сорванным голосом хрипела себе Маша. А потом кинула лезвие на пол и начала себя душить. Со всей силы выздоравливала руками тонкую шею. Резко отпустила и сползла по стенке на пол. — Маш, а ведь он целовал тебя. Любил такой, какая ты на самом деле..Не врал как остальные..Его нежные руки. Ты для него в один вечер стала любимой.. Девушка поднялась на дрожащим ногах. По щекам с новой силой потекли слёзы. Дышать стало трудно. — Ты красивая. Тоненькая высокая старшеклассница. Мальчик на выпускном назвал тебя милой, помнишь? Помню.. _____ Перед глазами предстал образ. Прекрасный 2008 год. Мария в чёрном платье, с левого плеча тянется лента «Выпускница 2008». А потом медленный танец. Неловко танцующий мальчик. Первый короткий поцелуй в губы. — Ты самая милая девочка, с тобой так приятно танцевать..– сказал тот мальчик тихо и отвернулся. Щёки его залило краской. Маша широко раскрыла глаза от удивления. — Что ты только что сказал? — Ты милая, Маша.. – он ещё раз коротко поцеловал её в губы. Рвано и коротко ______ Опомнилась от нежных воспоминаний Мария у себя в комнате. Она лежала на полу, а между пальцами левой руки держала лезвие. Пьянящее нежное воспоминание подвело её к концу жизни. Маша не раздумывая прислонила острый конец лезвия к синей нити вены и резко провела вдоль по ней. Кожа разошлась, а вместе с ней и сама вена. Хлынула бордовая кровь. Затем ещё порез, тепер по левой руке. Ползли по рукам как змейки кровавые дорожки прямо на пол. Девочка лежала в быстро разрастающейся луже собеседованой крови. Вот и свершилось оно. Самое страшное. Ей не было страшно уже. Полные слёз глаза она устремила в потолок. Зелёные, как трава глаза. Веки быстро потяжелели. Выпало из руки лезвие и Маша навечно уснула мёртвым сном. ____ — Манюся? Ты чего дверь не закрыла? – Елена Сергеевна медленно шла по квартире в поисках дочери. Но её нигде не было – Машенька? Ты почему молчишь? Наконец она дошла до её комнаты. Толкнула приоткрытую дверь и вошла внутрь. Повернулась и побледнела. Женщина замерла. Перед ней на полу в луже тёмно-бордовой крови лежало бездыханное тело. Это была Маша. Уже неживая Маша. На сиреневых веках её вились беловатые обескровлены сосуды. Елена Сергеевна опустилась на колени и дотронулась до руки дочери. Пульса не было, а сама рука была уже холодная. Женщина отдёрнула руку. Вот и случилось самое страшное. Её любимая и единственная дочь покончила с собой. — Маша..Машенька....– из глаз градом повалили слёзы. Она обняла труп. Раздвинула пальцами веки. Два зелёных глаза с узкими зрачками смотрели на неё. Два когда-то горевших зелёных глаза теперь были бледны. Прижала бездыханное тело к себе сильнее. Краем глаза женщина взглянула на свёрнутый в четыре раза листок на столе. Потянулась за ним и развернула. Начала медленно читать «Я не хотела этого. Меня заставила жизнь. Я знаю, мама, такие слова на тебя не работают. Но ты постарайся меня понять. Я всё прятала свою боль за вечно счастливой маской. Я не принимала таблетки последние года четыре, наверное. Уже точно не помню. Почему же ты этого не видела? У тебя работа, а я просто выкидывала их куда попало. У меня в бельевом шкафу штук двадцать ещё этих коробочек от них. И все они доверху набиты таблетками. Я их не пила, потому что мне ещё хуже становилось от них. Какой нормальный специалист додумался бы с пятнадцати лет кормить девочку психотропными? Никто. Только мой психиатр. А ты молча кивала ему. Я не держу обиду на тебя. Ты ведь готова была сделать всё, что угодно ради меня. За это тебе спасибо. Причиной такого поступка послужили мои проблемы которые преследовали каждый день. А помнишь как меня избили в шестом классе, за то что я не такая как они была? Помнишь? А вот и я тоже помню. До сих пор помню. И таких случаев было множество Скажи Алёне всё как есть. Она поймёт. Скажи, чтобы не сильно грустила. Я не хочу смотреть как Алёна плачет. Да и сама тоже не плачь. Я не люблю смотреть на чужие слёзы. Самой хочется плакать. У каждой записки должно быть завещание. Завещаю тебе все вещи мои, кроме тех в которых меня похоронят. Алёне завещаю билеты на будущий концерт Пикника. А Брому моё любимое одеяло. Так ему будет теплее. Похороните меня в чёрном платье, моих любимых ботинках и завяжите два хвостика чёрными лентами. Гроб пусть тоже будет чёрным. Я хочу и после смерти быть окружённой своим любимым цветом.» Елена Сергеевна закончила читать и положила листок обратно на стол. На душе было пусто. Из глаз катились слёзы. Она всё ещё продолжала обнимать труп дочери. Она поняла, что помогать нужно было раньше. Когда Маша ночами проливала слёзы в подушку, кусала в кровь губы, запиралась в ванной и безжалостно резала своё тело. Теперь её уже не вернуть. Угасли зелёные глаза и ушёл чёрный ангел, вместе с худой бледной девочкой.