Ещё чуть чуть, и бля буду

Она стояла немного согнувшись, хватаясь за холодную стену. Разгоряченная от спора она тяжело дышала и смотрела на Терцо пристальным взглядом, держась другой рукой за щеку. За щеку, на которой красным узором расползалась лоза разорвавшихся капилляров — след от крепкой пощёчины. -в следующий раз… Бей сильнее -в следующий раз, руку тебе сломаю Она поморщилась, но усмехнулась, отходя наконец от шока. Колени на удивление не подогнулись и дали спокойно подняться. Лицо адски горело. Он пристально смотрел ей в самую душу, пока она глотала слюну, прежде чем ответить. -самое то. Нильсон в духовенстве знали как чёрствую женщину с окраины Швеции. Мёльндаль, или что-то вроде того. Была она виданной провинциалкой, крыла матами и Стокгольм, и Дороги и всё-всё, что там вообще было. Свой родной город она тоже не сказать бы, что сильно любила, но другим оскорблять не позволяла. Да, это болото, но это болото её. Комплекс провинциала был не единственным неприятным фактором её личности. Без всей этой напыщенности, которой сейчас люди стараются себя обелить (тревожно избегающий тип привязанности или не дай Бафомет типом личности) просто она была той ещё сукой, не оправдываясь, сука и всё. Она ещё и шмара конченная, но об этом позже. По профессии (в планах) она была журналистом, по профессии (в реалиях) она была мастером пирсинга, хостес и разносчиком закладок. Училась она отлично, была очень целеустремлённой в своей мечте, просто немного не дожала. Три балла не хватило на вступительных в универ. Пыталась перепоступить несколько раз и нихуя. Большими деньгами, понятное дело, она тоже не блистала. Нильсон молила Бога дать ей второй шанс, Бог дал ей по ебалу. Так её нательный крестик оказался на дне реки, а сама она в министерстве. Нил была давно ознакомлена с сатанизмом. Совет друга уйти от проблем в Люциферов монастырь был не более чем точкой кипения. Что в ней тогда Терцо нашёл, одному Бафомету известно. Нильсон наглая, зато самоуверенная. Девиз её был таков: если жизнь тебя ебет в очко, смирись, но хоть используй смазку. Терцо, в прочем, и сам был не лучше. Конечно он был при большой власти. Конечно он в целом мог получить вообще всё, что хочет. И люди любили его и даже тянулись. Да только в том проблема: к нему или к его статусу? Переспать с бывшим папой хотело пол духовенства, если не всё оно целиком. Хотел ли кто-нибудь сделать этого без того же звания? Терцо был не уверен. Да, он нарциссичный, эгоистичный человек, но уверенности в себе ему это не давало. Вся слава и деньги складывались в чёрные символы на бумаге, в четыре простых буквы, в пару из двух слогов. Словом этим было слово «Папа». И эту славу и деньги у него забрали. Не уволили, и на том спасибо, теперь он иногда ведёт мессы, сидит в исповедальне и морочится с призывами новых гулей. Свою собственную привлекательность и харизму, во тьме бывшей роли, он не видел и даже не старался разглядеть. Получать внимание было приятно — получать его за чужие заслуги не очень, хотя Терцо успел привыкнуть. Тогда-то Нил и появилась. -сказать честно, вот от сердца оторвать… Ты идиот. При первой встрече они хотели выгрызть друг-другу глотки. Нильсон было откровенно похую на то, что перед ней был бывший понтифик. Было похую на все его тачки, блять машины, срачки. Перед ней он был такой же человек, как она. Человек, должен сказать, дерьмовый. Так они и сдружились. Один долбоеб с комплексом провинциала, второй почти такой же, но с синдром самозванца. Нил, или как позже стало — Нилли показала ему прелесть своей жизни, лекарство от всех пиздостраданий и мозгоанонизма. Блокер всех ваших модных рефлексий и депрессий. Лучше любого психостимулятора — горькая правда. Да, ему иногда нужна была поддержка, а рядом ни оказывалось никого кроме Нилли и бутылки спиртного, иногда дорожки белого. Сестра Греха ломала все его представления о жизни и о заботе. Он ожидал, что она скажет что-то хорошее. Мол, будет у тебя всё, молодец ты, чел. Ему, конечно, не поможет, но будет приятно за небольшую попытку подбодрить. Нил было похуй на нормы этики и правила межличностной психологии. Она без фильтра базара хуярила всё, что думает. Думала она хреново. -без обид мужик, но ты правильно все говоришь. Лошара, ты, бля, тот ещё. Жестокая правда на удивление помогала. Нил этому научилась на горьком опыте, когда надежд нет — разрушаться нечему; когда нет сердца — нет и боли. Ещё нет давления и рака крови. Нилли никогда не пыталась утешить, никогда не строила ложных надежд, что вот когда-то, всё будет хорошо. Нет не будет, зато они держаться вместе. Это Терцо и понравилось, не мыслимо наверно, но… Это помогало? Никакой поддержки в свою сторону сестра греха тоже не принимала, обнять её было нельзя, она была до безумия антитактильной. Словесно утешить тоже. Обычно её холодность и отстранённость отталкивали людей — Терцо это притянуло. То-ли по воли Сатаны, то-ли исходя из того факта, что он был точно такой же — он её понял. За железным занавесом с большим трудом он разглядел глубокую травму, а не среднестатистическую суку. Говоря банально, бывший Папа разглядел в ней душу. Души у неё не было. Более близкое знакомство с их травмами началось в министерской библиотеке. Закончилось в его спальне. Нил как оказалось, в прошлом не имела к себе никакого уважения, если сейчас, что-то и поменялось, то вероятно только то, что теперь она позволяла другим людям ходить по ней чуть меньше, и не в берцах, а, ну хотя бы лёгких кедах. Любить она вообще не умела, за всю свою жизнь только пару раз была в отношениях. Все из них, очевидно, заканчивались плачевно. По сути своей Нильсон повторяла одни и те же ошибки, хотя прекрасно понимала, как их можно предотвратить. Не хотела. Может вся эта тема с горькой правдой была очередным странным кинком. Нилли нравилось видеть, как её надежды стираются в прах, ей нравилось чувствовать боль разбитого сердца. К сожалению или к счастью, в какой-то момент её беспорядочной жизни драмы ей стало достаточно. Боль и тоска всё так же соблазняли и манили обратно в дофаминовую яму, где ей придётся приспособиться к страданиям, в этот раз она им не поддавалась. Скорее даже, какая-то маленькая её здравая часть не давала второй сделать это. Терцо точно не знает, хотела ли она тогда любви или нет, просто чувствовал, что делает что-то правильно. Он и сам, как я говорил, был мягко говоря, не подарок. Он был вспыльчив, местами эгоистичен. Как и Нилли, не верил в любовь, в тот факт, что его вообще возможно любить. Личность то у него гнилая, такая же, как у неё. Бывший папа наивно считал, что в силах изменить её. В пиздеце погрязли оба. Когда он предложил ей встречаться, казалось, она впервые явилась миру человеком, а не бесчувственной мразью. Нет, Нильсон не была рада его словам, она боялась их как огня, ни разу до этого он не видел в её глазах такой испуг, не её, испуг той самой запрятанной её части. Части, которая не хотела, чтобы было больно снова, та, которая осознавала ущерб из-за её глупых действий. -ты меня бросишь -может и нет Она отказала. Наверно на этом и стоило бы остановится. Признание было нелепым. Без романтики, никаких вам свечей или роз. Терцо не собирался ничего ей предлагать, ещё с самого начала не планировал. Она отказалась, и он смирился. Они ещё немного выпили, как будто ничего не случилось, а потом ему пришлось держать её волосы, когда она обнималась с унитазом. Ещё пару месяцев они оставались «друзьями с привилегиями». Спустя полгода он попытался снова. Внезапно и небрежно. Знал ведь, что откажется. Она сидела в его кабинете, вальяжно развалившись на кресле, растекавшись по нему, как кот. Двое что-то обсуждали под тихое гудение его небольшой кофемашинки. Нил жаловалась на детство, Терцо предложил ей встречаться. Невпопад. Уже без речей о его любви к её хуёвости. Давай встречаться, вот и всё. -ты меня бросишь -вполне вероятно Она согласилась. Сложно было сказать, что отношения складывались хорошо, по Терцо не скажешь, что он прям так уж сильно её любил, по Нильсон не скажешь, что она любила его вообще. Может, так она хотела себя помучить? Неуверенность бывшего папы била тревогу каждый раз, когда она с кем-то говорила. Терцо ревновал Нилли к каждому столбу. Нил же в свою очередь отказывала ему в любой нежности. Они больше походили на соседей, разделяющих одну спальню, иногда обнимались, чуть реже утешали друг друга. Терцо всё равно старался, был рядом, когда нужно. Отношения их жизнь не улучшили, они какими были неудачниками такими и остались. Зато секс у них был стабильный, фемдом естественно. Однажды он спросил у неё, почему она не даёт ему облегчить её страдания. Нильсон не сразу смогла ответить. Тогда всю ночь они тихо болтали, пытаясь разобраться в проблемах. Пришли к простому выводу — Нил ненавидит мир, а Терцо ненавидит себя. Из всего дерьма, через которое им приходилось проходить, такие моменты выделялись. Вот почему он их ценил: моменты, когда они помогали выжить друг-другу. Было хорошо любить кого-то — плохо было любить Терцо. Не смотря на всё, какое-то время он продолжал пытаться привести их, хоть к чему-то. Выслушивал, давал советы. Она не хотела меняться, требовала-требовала и никогда не давала, потом и требовать прекратила. Так в их доме поселился раздор. Прятался под стеллажом, или под скрипящей половицей, а потом поднимался вместе с пылью, когда обстановка накалялась. Они ругались гораздо чаще, чем стоило бы. Терцо выплёскивал на неё всю свою агрессию накатывающими волнами, одна за другой, сначала грозный взгляд, потом повышал тон голоса и все прочие, прочие признаки пассивной агрессии. Её же гнев, наоборот, долгое время копился, а затем обрушивался тонной воды, огромным цунами. Иногда ему казалось, что Нил специально провоцирует его ещё сильнее. Вскоре их квартира стала горячей точкой: каждый раз двое сталкивались в зоне военных действий. Объятые пламенем со всех сторон, они лишь сильнее разжигали жар инфернального пожара. Шли в штыки, хватались друг за друга, вцарапываясь в кожу, разрывали плоть. Кусались, брыкались. Огонь постепенно забирал всё, что у них было. Выбраться уже не получалось. Двое тянулись обратно в костёр, костёр их ненависти. Дым поднимался всё выше, ослеплённые яростью, они душили себя в нём. Летела посуда, швырялась мебель. Нил не отпускала его — мразь, ты здесь сгоришь со мной. В тот вечер бежать было больше некуда, огонь поднялся до самого потолка, Нил была уверена, что в руках Терцо заточка. Терцо надеялся, что Нил знает где лежит его травмат. Ленты когтистого жара впивались глубже, разрывали одежду, подходя в опасную близость к коже. Они кричали всё громче и громче. Тогда, когда кончились аргументы, пьяные и обрамлённые густым маревом, они просто оскорбляли друг-друга. Оскорбляли травмы, отсутствие совести, присутствие явного эгоизма. Пахло обидой и обгоревшей плотью, обстановке не было места раскалится больше, это был апогей. И он поднял руку.