Интеллектронное древо познания

***

      Турецкий кофе дымился в стаканчике, похожем на лабораторный — с носиком. Аромат сливок, крепкой корицы и чистого кофеина всегда сводил с ума ее обонятельные рецепторы. Смолянисто-черная жидкость плескалась в сосуде в такт ее размерных шагов, а на кофейной гуще с каждым толчком появлялись новые узоры — один причудливей другого.       Тесса уже давно не считала дней проведенных на «Архангеле». Условные сутки жизни на станции, ещё с момента ее создания полвека назад было принято определять простым способом — по земному времени. Днём всё палубы, ангары, комнаты, лаборатории и коридоры ярко освещались. В восемь начинались сумерки, понемногу слабел золотисто-белый свет, исходивший от потолка и стен, а около часа в коридорах станции уже стоял голубоватый полумрак. Только лампочки, тянущиеся по середине потолка, освещали дорогу редким путникам. Это время она любила больше всего. И пускай Тесса могла прохаживаться по «Архангелу» и днём — для главного кибернетика станции все помещения были открыты, но она предпочитала для личных прогулок именно ночь.       Она покинула своею каюту и уже долго шла вдоль ряда дверей, слегка выгнутых наружу, подобно стенам, с высокими порогами, окованным авиационным алюминием, — наверняка прихоть какого-то специалиста по интерьерам, иначе этого не объяснить. Исчез за углом похожий на черепаху робот-пылесос. Такие штуки сновали по всему комплексу, и все уже настолько привыкли к их маршрутам, что зачастую даже не замечали их присутствия. Этого вполне хватало, чтобы какой-нибудь новенький бедолага в первую неделю прибывания на станции обязательно об него споткнулся.       Здесь не было ни панорамных окон, ни иллюминаторов, корпус станции вообще был безоконным; если не считать нескольких гостевых залов и стыковочного отсека. Зато уж очень захватывающим был тот момент, когда исчерченная линиями дорог и каналов, покрытая пятнами мегаполисов поверхность Земли словно очищалась от всех следов человеческого присутствия; под белоснежными пластинами поверхности станции открывалась пятнистая, облепленная хлопьями облаков выпуклость планеты и взгляд, перебегая с черноты океанов на материки, тщетно старался обнаружить хоть что-то созданное человеком. С расстояния в две с половиной сотни километров Колыбель Человечества казалась пустой, пугающе пустой, словно жизнь на ней только начала зарождаться.       Взгляд в монитор через искусственные глаза радиоэлектроники не давали ни малейшего следа этих эмоций.       Значительная часть «Архангела» была, собственно, безлюдна. Основные места скопления людей — жилые отсеки с каютами, командный мостик и лаборатории — занимали не больше четверти от всего внутреннего объема станции. Иногда кого-то из людей можно было встретить в служебных помещениях и энергетических блоках; в основном, обслуживающий персонал. Этим, правда, конструкторская мысль не ограничивалась: ещё здесь были многочисленные кают-кампании, зоны отдыха, четыре тренажёрных зала, внушительный по размерам зал заседаний. Была даже библиотека — пусть совмещённая с электронными терминалами станции, но настоящая, с дубовыми столами и шкафами, доходившими до потолка помещения, созданная в духе эпохи Просвещения и по прообразу Апостольской библиотеки Ватикана. Потолок ее был расписан античной фреской «Альдобрандинской свадьбы», правда всего лишь проекцией, пусть и неотличимо от оригинала выведенной световыми отражателями. За сохранностью и порядком здесь следили дроны, а человеческие шаги тут раздавались нечасто: круг здешних учёных не любил покидать свой мир точных и предсказуемых, во многом идеальных числовых выражений, предпочитая просиживать свободное время в лабораториях. Но даже будучи кибернетиком, Тесса любила это место. Здесь стояла антикварная мебель: изящные римские кресла с изогнутыми ножками и позолотой. Ей нравилось рассматривать картины, висящие в рамках, и меняющиеся каждый раз, когда она приходит сюда. Все эти полотна, имитирующие древние фрески, лики католических святых, немецких мыслителей или портреты понтификов, вовсе не были полотнами, а лишь проекциями, генерируемыми случайным образом, хотя и превосходно подражали ткани и масляным краскам. Ей нравилось провести рукой по истёртым томам, стоящих на полках, взять в руки книгу — настоящую, осязаемую — ощутить выпуклость швов переплета и почувствовать запах пожелтевших страниц. Вглядываться в обычный черный шрифт, не обращая внимания на треск искусственного пламени в камине…       Тесса прошла мимо дверей, ведущих в обширный куполообразный зал. Солидную часть его пространства занимал установленный посредине голографический планетоскоп. Кружащие вокруг небесного тела спутники и орбитальные автоматы создавали планетоскоп — трехмерная модель Земли проецировались в головизоре станции, как туманный с голубыми пятнами шар, зависший в зале обсерватории среди ее многоэтажных галерей. Правда, туда тоже почти никто не заглядывал. Этот планетоскоп подарил станции один французский предприниматель, надеясь в будущем продавать такие же аппараты планетариям Земли и других колоний. Выглядел он весьма эффектно, но астрофизикам, в сущности, был совершенно не нужен. Директорат «JCJenson» согласился на него, поскольку тот никак не мешал другой рабочей аппаратуре, предусмотренной программой. Появляющиеся на нем изображения приходили рассматривать гости, чтобы хоть так увидеть порядком уставшую, но ещё дышащую Колыбель Человечества, скрытую за корпусом «Архангела».       Обсерватория служила не только пристанищем планетоскопа, но ещё оранжереей, единственным местом на корабле, где была посажена настоящая растительность. Правда деревьев здесь не было, только кусты, неприхотливые папоротники, и трава, за которыми также в основном следили дроны. Тесса давно хотела спросить у кого-то из них, как называется здешняя растительность — в ботанике она не смысла ничего, — да каждый раз забывала. Все эти удобства, так заботливо приготовленные проектировщиками станции для экипажа, оказались совершенно не нужны. Для большей части персонала этих мест в комплексе как бы не существовало, может, потому что тот характер работы, который они выполняли, делал нелепой саму мысль о посещении спортзала или библиотеки, тем более, когда все что им нужно, есть под рукой.       Голограммы, проекции картин и павильоны: все было продуманно и реализованно с неизменной людской педантичностью. Все эти помещения обязаны были воссоздать иллюзию земной жизни, однако тут, как однажды заметила Джей, проектировщики забыли посоветоваться с психологами. Притягательный образ, в который невозможно верить, постепенно начинает лишь отторгать. Иоганн фон Гёте называл архитектуру застывшей музыкой, а доктор Эллиот, в свою очередь, прозвала этот комплекс скрипом ногтя по классной доске. Но вовсе не в ту сторону направлялась Тесса, выбрав маршрут для прогулки.       Обслуживающая система «Архангела» в основном была представлена дронами и автоматами специализированного назначения: первые передвигались по жилым коридорам наравне с людьми, а для вторых были спроектированные собственные транспортные артерии. Пространство между палубами, помещениями, коридорами, лифтовыми шахтами и лабораториями станции, где располагалась проводка и несущие конструкции, было разгорожено на отсеки, в которых размещались и передвигались выполняющие свою работу обслуживающие машины. И у них было свое царство — нижние палубы со сборочными конвейерами, складами и автоматическими цехами. Туда можно было попасть двумя способами: через аварийные воздуховоды, которые могли использоваться для перемещения при отключении тяги и наступлении невесомости, и из лифтов, расположенных на каждой палубе. Вход через воздуховод закрывали наглухо запертые механические люки, над которыми всегда горели красные предупреждающие лампочки. Сейчас в них не было нужды, ведь на «Архангеле» царило нормальное тяготение; все гравиметры показывали единицу, будто отсек покоился в земном доке. Так как комплекс располагался на стационарной орбите Земли, тяготение здесь поддерживалось продольным вращением станции вокруг своей оси. Механические же люки были наследием начала классической эры космонавтики: на орбитальных объектах подобной сложности каждая система многократно дублировалась, а кое-где использовалась архаичная гидравлика и механика; она надёжна, неприхотлива и ее нельзя вывести из строя простым замыканием или попаданием жидкости, куда не следует.       Через лифты для персонала и дронов-рабочих, напротив, можно было попасть вниз, туда и направлялась Тесса. Атмосфера в коридорах жилых отсеков была довольно непринуждённой. Из находящейся рядом закрытой каюты текли приглушённые голоса, прерываемые дружными вспышками смеха. Откуда-то из другого конца коридора до нее доносились электронные звуки песни «Spirit In The Sky»; один из планетологов, профессор Арчибальд был владельцем старинного кассетного магнитофона и был известен тем, что каждый месяц привозил с Земли новую найденную непонятно где кассету и уже обзавелся внушительной коллекцией хитов. Тесса задержалась у лифта, дослушав песню до конца, после чего активировала панель вызова. Отличная мелодия из далекого прошлого.       Именно подобной атмосферой показной несерьёзности на заре космонавтики сопровождались первые, неуверенные шаги человека в космосе: надо было как-то смягчить беспрецедентные переживания сотен людей, ответственных за жизнь того, кого собираются отправить на встречу неизвестности, запертым в головной части ракеты. В те далёкие времена — во времена противостояния советской и американской космической программ, было абсолютно нормальным услышать нечто подобное в центре управления полетами NASA в Хьюстоне прямо перед стартом. Именно поэтому сказал когда-то в последнюю секунду великий Гагарин: «Поехали!», вместо «Заря-1, все системы в норме».       Лифт, движущийся под воздействием магнитной тяги двигался бесшумно; табло над его дверьми мигало, показывая номера секторов и палуб на каждом ярусе. Очередной глоток кофе разлился у нее внутри вместе с безмятежным ощущением теплоты, но и она тут же исчезла, обратив напиток в материю, словно сжатую черной дырой в бесконечный Горизонт событий. Хотя такого рода сравнения, отдававшие мрачным пафосом и появляющиеся в ее сознании порой спонтанно, она принимала с неудовольствием.       Когда вновь открылись двери лифта, перед ней оказалось сужающееся вдали пространство, слабо освещённое цепочкой встроенных в потолок ламп. Устраивать здесь иллюминацию не было никакого смысла, зато за счёт освещения на нижних палубах можно было здорово сэкономить потребление энергии. Она быстро закрыла за собой лифт вступила в полумрак коридора. Тесса хорошо ориентировалась здесь. На ходу привыкая к воздуху, отдававшему испарениями заводских химикатов, она неспеша проходила мимо корпусов воздушных турбин, компрессоров, термогравитаторов, резервуаров воды, кислорода, гелия. Здесь тоже было чисто и стерильно, но стерильность эта была другого рода. Явственная и не прикрытая маской глупых удобств, создаваемых для человека. Все здесь служило своему назначению, ни один механизм не был лишним или ненужным, каждый выполнял работу винтика в этом идеальном технологическом организме.       Занятая своими мыслями — что это были за мыли, Тесса не смогла бы ответить — она дошла до поражающего своими размерами складского помещения, которое занимало практически половину всего пространства палубы и только светящиеся в двадцати с лишним метров над ее головой лампы говорили о размерах чрева этого стального кита. Тессе было нечего здесь делать, и потому она ощущала себя словно на экскурсии: она даже испытывала удовольствие, от этого мрачноватого безлюдья станции, сведетельствующего о ее мощи. Здесь помещались покрытые инием криотронные установки, тяжёлые и лёгкие погрузчики, рядами стояли контейнеры — красные, белые, синие и зелёные — для запасных комплектующих ремонтных автоматов, для энергетических блоков, для полупроводников, электроники и конструкционных металлов. Здесь можно было найти и более специфические материалы, вещества и реактивы: все, что бы не потребовалось для эффективной работы, доставлялось к дверям лабораторий и мастерских не дольше, чем за десять минут. Понятие «нет» для компании существовало исключительно в контексте «не существует в природе».       «Архангел», номинально, была станцией универсального назначения; здесь проводились исследования космоса, научные эксперименты, велись разработки новшеств в области кибернетики под покровительством «JCJenson» и некоторых из ее дочерних компаний, но главной специализацией являлось производство дронов — рабочих, демонтажников, узкоспециальных серий и прочих моделей, некоторые из которых никогда не покидали стены здешних автоматических цехов. Пол века назад компания полностью вывела всё свое автоматизированное производство за пределы Земли, открыв заводы на других уже колонизированных планетах. Станция «Архангел» была компромиссом между компанией и общественными организациями по защите окружающей среды: этот филиал оставался последним в пределах Солнечной системы, позволяя напрямую поставлять продукцию населению Земли, без задержек, связанных с межсистемной транспортировкой товара. По началу боссы компании не горели желанием идти на этот шаг, разворачивание производства на орбите выходило уж слишком затратным, пришлось бы продавать собственных дронов с серьезной наценкой. Но со временем дело окупилось, а тяжкие последствия процесса производства больше не влияли на экосистему планеты.       Освещение здесь было таким же скудным, как и в коридорах до этого — источником света служили люминесцентные пластины, вмонтированные в стены и потолок между десятками рельсовых манипуляторов, передвигающихся по потолку. Здесь она шла долго, минут десять, то и дело пропуская автоматы и дронов-рабочих, сновавших между рядами контейнеров. Откуда-то слева и сзади, из дальнего угла помещения доносились специфические обороты речи; кто-то из инженеров отчитывал дрона, очевидно, не удержавшего что-то хрупкое.       На той стороне ее ждала дверь. Та самая, к которой она держала путь, решив отправиться на свою «экскурсию». Тесса прикоснулась к панели сбоку и дверь бесшумно скользнула в сторону. Странно, она была готова поклясться, что в прошлый раз механизм издавал весьма ощутимый скрежет. Оказывается, кто-то заглядывает даже в такие джунгли. Девушка стояла, прислонившись к проёму и смотрела в затемнённое пространство перед собой. Кофе в руках уже успел остыть, и стаканчик совершенно не пропускал тепло. Она как могла отбивалась от наседающего потока различных мыслей. Хотелось поймать хотя бы пару мгновений, в течении которых ум останется пустым и чистым, как белый шум радиопомех. Тесса на мгновение сомкнула пылающие, сухие глаза и шагнула вперёд, а когда когда вновь обрела способность видеть, автоматический датчик объема заставил в помещении вспыхнуть свет…       Она обвела взглядом комнату, будто увидела ее впервые, хотя это было далеко не так. Покрытые пластиковыми панелями серые стены. Шкафы с инструментами, проводами и аппаратурой, стоящие вдоль этих стен. Потолочные, вделанные в пластик округлые лампы. Несколько потушенных мониторов и полок со специальной литературой; некоторые заметки по обслуживанию дронов для приходящего сюда персонала.       Но всем ее вниманием завладел объект, находившийся посредине комнаты. На специальном столе, подходящем на лабораторную кушетку, покоился обесточенный дрон-демонтажник.       Помимо кушетки здесь стоял небольшой рабочий стол с прикрученный к его краю лампой и монитором — по затемнённому сенсору одна за другой пробегали жёлтые строки команд, дублирующиеся на лицевой панели демонтажника. Ви была последней из команды дронов, которых готовили к скорой отправке на Коппер-9. Джей и Эн, также обесточенные и полностью подготовленные к межсистемному перелёту, уже ждали своего часа двумя палубами ниже, в одном из ангаров, где автоматы заканчивали монтировать головной сегмент корабля, призванного доставить дронов-демонтажников в систему, где произошла катастрофа планетарного масштаба, а искусственный интеллект вышел из-под власти человека. Через 72 часа этот посадочный модуль с заключёнными в нем тремя дронами будет подхвачен стартовавшим с «Космического побережья» кораблем и, совершив гравитационный маневр вокруг Марса, начнет набор скорости до околосветовой, чтобы через год оказаться в пределах девятой планеты системы Коппера.       Странно, но здесь не было и следа того граничащего с педантичностью порядка, который всегда царил в жилых коридорах и обсерваториях. Среди разбросанных запасных проводов, дисков с данными, которые лежали даже на полу, высились горы макулатуры, в основном документов и справочной литературы. На пристёгнутой магнитными фиксаторами к койке Ви не было ничего: ее куртка небрежно валялась на стоящем рядом лабораторном стуле. Видимо, кому-то из работавших здесь техников потребовалось раздеть демонтажника для подключения всех необходимых кабелей. Вот они — от груди и головы дрона тянулись по полу синие и черные нити, соединяющие бессознательный кибернетический организм с громоздящимся в правом углу помещения вычислительным массивом: уходящий в потолок блок серверов, соединённых с базой данных станции обрабатывал десятки миллионов операций в секунду, происходящих в бесконечно сложной системе интеллектронного разума дрона-демонтажника. Из разъема внизу стоящего на столе монитора медленно выходила лента с графиком обработки данных и, сворачиваясь ложилась на стол. Конец этой ленты находился уже на полу. Тесса знала, что образуется горка, доходящая как минимум до половины высоты стола, прежде чем операции форматирования подойдут к завершению.       Релаксация машин стала неизбежным процессом в ходе техноэволюции дронов; дело в том, что относительно развитым моделям искусственного разума, начиная с 55-го поколения, по чисто техническим причинам пришлось предоставлять периоды отдыха, во время которых их активность замирала. Выяснилось, что подобный отдых необходим машинам для регенерации, для восстановления нормальной, полной работоспособности, подобно тому как человеку необходима фаза сна. Дроны «перемалывали» биты всевозможной содержащейся в них информации — и путем такого форматирования восстанавливали частично утраченную работоспособность. Выражалось это в своего рода интеллектронное «бормотанье». По крайней мере, так толковали это не вполне понятное явление в науке. Среди некоторых кибернетиков даже получило распространение обиходное определение — «машинные сны». Доктор Эллиот тоже приняла это название, хотя его неадекватность явно бросается в глаза. Однако в науке вливание прекрасного вина в самодельную деревянную кружку — дело обычное.       Машины могли произвести форматирование самостоятельно, без сторонней аппаратуры, но протоколы «Архангела» заставляли записывать каждый сеанс релаксации. Заодно это позволяло произвести обслуживание — на станции неуклонно следили за техническим состоянием всех своих дронов. В архивах станции за долгие годы скопилось множество результатов этих «машинных снов», хотя никто так и не решался коснуться их исследования. Наверняка это было результатом простого человеческого стремления документировать все, с чем он когда-либо имел дело.       Она сложила разбросанные протоколы и инструкции по работе с демонтажниками в солидную стопку и аккуратно убрала их на полку. Ими обычно пользовались младшие кибернетики и техники, ей незачем было в них заглядывать. Тесса знала их наизусть. Наверное, ей стоило самой заняться подготовкой дронов к полетной программе, но по просьбе командира станции она доверила это дело младшим сотрудникам — некоторым из них ещё нужно было получать практический опыт работы с системами высокой сложности. Спокойные движения ее рук, выстраивающие справочники и книги в алфавитном порядке, не свидетельствовали о дотошности или призрении к беспорядку. Скорее, о простом равнодушии. Ей не было плохо в этом месте, принадлежавшем по большей части подражающим живой материи автоматам: увлекалась кибернетикой она с самого детства, по собственному желанию поступила и закончила на отлично Массачусетский технологический институт. Она прибыла сюда по своей воле, притащив с собой своих дронов, которых знала уже много лет. По дому, по Земле не грустила, домом для нее были математические функции, строки двоичных кодов и машины.       Закончив уборку, Тесса убрала со стула куртку Ви, аккуратно сложив ее на столе, и села на освободившееся место рядом с дроном. Наклонилась, обхватив стаканчик обеими ладонями, и повернулась в ту сторону двери, откуда пришла, устремив взгляд куда-то в другое измерение. Она поймала себя на мысли, что Земля, настоящая Земля была именно здесь, в этом царстве вечно бодрствующих автоматов и машин, а не в жилых помещениях, с их глупым уютом и комфортом — словно для пугливых детей. Человек, построивший эту станцию, казался, а по существу и являлся абсолютно ничтожным на фоне вибрирующей в реакторах сжатой энергии звезд.       О чем это она? Ах да, о дронах.       О их историческом появлении и развитии, как внешних усилителей человеческого труда, существует огромная и гораздо более пестрая по своему составу литература, чем о любом другом феномене. За все время их существования, на весь мир обрушилось цунами статей, книг, брошюр; чтобы перечислить их все, не хватит и жизни. Официальная версия истории возникновения дронов изложена в докладе от 2980 года, позднее вышедшем лишь миллионным тиражом для узкого круга специалистов, поскольку количество информации, необходимое, чтобы хоть в общих чертах разобраться в проблематике темы, по правде сказать, превышает емкость мозга отдельного человека.       О проекте интеллектронного разума писали и другие люди, занимавшие в нем ведущие должности: Т. Диллан, лауреат Нобелевской премией мира в области кибернетики входил в первый совет директоров компании «JCJеnson» на момент ее рождения в середине двадцать третьего века. Его книга — одна из наиболее обстоятельных, из тех, что описывали истоки создания первых мыслящих программ, послуживших толчком для идеи создания «дрона», хотя принадлежит она, собственно, к разряду узкоспециальной литературы. Эта десятитомная монография, написанная более семи сотен лет назад всегда восхищала Тессу своей скрупулезностью — ее автор при жизни добрался почти до всех бывших сотрудников «JCJenson» и изложил их мысли; но осилить ее до конца доктор Эллиот так и не смогла — это было все равно что читать телефонную книгу.       Уловить исторический миг, в который автоматы обзавелись собственным разумом, не легче, чем миг, когда обезьяна превратилась в человека. Попытка постичь праистоки технологии — занятие, способное ввести в отчаяние. Это путешествие вглубь истории, которая лишь регистрирует факты, но не даёт им объяснения. И все же с той минуты, когда на исходе Второй Мировой войны впервые был создан и запущен первый электронный числовой интегратор, «Electronic Numerical Integrator», положивший путь лавинообразному развитию интеллектроники, судьба технологической мысли была предрешена. Именно эта электронно-вычислительная машина, даже не первого, а ещё «нулевого» поколения была названа первым «электронным разумом». До чего же преждевременно!       Первые цифровые устройства имели крайне мало общего с процессами мышления. Они занимались обработкой данных — в области экономики и крупного бизнеса, аппарата государственного управления и науки. Вошли они и в сферу политики: уже первые образцы использовались для просчётов результатов президентских выборов. Но именно на базе этих примитивных «нервных узлов» спустя несколько десятилетий возникла прикладная алгебра возможных событий, названная впрочем, не слишком удачно, политикоматикой. На высоком уровне решения по-прежнему принимались людьми, но задачи второстепенные, менее важные, нередко доверялись компьютерам. Автоматизация входила в жизнь человека широким фронтом, сначала «снизу», в сфере услуг, не требующих специфических интеллектуальных способностей и потому легко поддающихся автоматизации — банковские, транспортные, гостиничные услуги. Компьютеры военного назначения решали строго ограниченные задачи: обработка баллистических параметров для стратегических ядерных ударов, корректировка орбит военных спутников и оптимизация логистического аппарата.       Разумеется, люди уже давно использовали вычислительные машины, не подверженные эмоциям. Они не являлись слепым повторением человеческого мозга из световых элементов, не имели никаких отличительных признаков, которые можно было прозвать характерологическими, личностными.       Такие компьютеры не имели никаких стремлений, если не считать стремление к рациональному действию и получению максимума информации. Они были лишь идеально точными инструментами в руках человека. Однако качество и скорость результатов мышления сами по себе ещё ничего не значат; уже элементарные автоматы XX века побеждали в решении логических задач собственных конструкторов, а ведь эти машины были до крайности примитивны.       Но и спустя десятилетия компьютеры десятого, одиннадцатого, двенадцатого и последующих поколений превосходили человека лишь быстротой выполнения операций. Не удивительно, что среди специалистов в области информатики и ученых, связанных с теорией кибернетики, уже тогда, спустя каких-то несколько десятков лет после появления первых компьютеров, зародилась идея изменить направление интеллектронной эволюции. Имелась в виду машина, способная выполнить КАКУЮ УГОДНО операцию, в том числе и психическую, если ее можно формализовать, то есть представить в виде идеально воспроизводимой процедуры. Так появилась «Теория универсального автомата», способного самостоятельно программировать свой алгоритм. История совершенной машины — это ряд, имеющий в пределе бесконечность, а кибернетика пыталась добраться до этого предела одним прыжком, одним коротким замыканием, дающим уверенность в совершенном и непоколебимом знании. Тем временем наука движется мелким шагом, по-черепашьи, а то и вовсе, казалось бы, топчется на месте, это прекрасно видно на всем протяжении истории.       Однако дальнейшее развите проекта стало прецедентом, в котором, как в матрёшке, скрывались другие прецеденты, с той только разницей, что никогда доселе физики, технологи, химики, ядерщики, биологи, информационщики не располагали таким предметом исследований, который по своей сложности был бы сопоставим со сложностью совершеннейшего из существ, порожденных биологической эволюцией.       Речь, разумеется, шла о человеке. Предыстория проекта совершенной машины была полна противоречий. Он стал великолепным, но недостижимым рубежом, достойным того, чтобы нашлись люди, готовые предпринять попытку его преодолеть. Загадка The Spirit in Mashina, Духа в Машине, переросла в вызов, брошенный земной науке. И лично человеку.       Почему Тесса задумывалась об этом? Спор о возможности создания искусственного мозга, проявляющего черты человеческой психики, далеко не раз втягивал в свою орбиту философов и кибернетиков.       Первые изобретатели машин, в своем психическом мышлении уподобающихся человеку, как это обычно бывает с многими авантюрным затеями, наткнулись на вполне конкретную критику из почетных сфер науки. Уже тогда говорили, что отцы информатики и кибернетики через чур увлеклись антропоцентрической фикцией: такая машина попросту не надобна человеку. Если вдруг кому-то захотелось так очеловечить автомат, чтобы он в психическом смысле ничем не отличался от его создателя, то успех при всем своем совершенстве оказался бы абсурдом. По мере приближения к человеческим способам мышления, компьютеры будут становиться все более бесполезными в тех нишах, которые они занимают сейчас. Очеловеченной автомат будет таким же сообразительным, креативным, но и таким же ненадежным и эмоционально нестабильным, как его создатель. Единственной разницей между человеком, рождённым от отца и матери, и максимально очеловеченной машиной будет только строительный материал. В первом случае живой, во втором — мертвый.       Такая машина станет превосходным достижением инженерной мысли, очередным доказательства гениальности человеческого стремления творить и вместе с этим — кузьёзом, с которым не совсем понятно что делать. Это будет лишь великолепно выполненная подделка под живое существо, и не более. Тем самым весь труд, вложенный в ее производство, оказался бы бесполезной затеей. Те, кто высказывались с критикой в адрес этой идеи, были убеждены, что они защищают превосходство человека над его созданиями, которым, по их мнению, никогда не удастся превзойти человеческий гений. По прошествии времени выяснилось, что такая защита имела бы смысл, если бы кто-то действительно хотел заменить человека машиной, причем не в конкретных видах работ, а в масштабе всей цивилизации. Но об этом никто не помышлял. Речь шла не о том, чтобы сконструировать некое устройство, а лишь о том, чтобы открыть новую главу Технологии, главу о системах сколь угодно большой степени сложности. Поскольку сам человек, его тело и мозг принадлежат к классу именно таких систем, новая Технология будет означать полную власть homo sapiens над самим собой, над собственным организмом.       Однако первые проектировщики и сторонники «самопрограммирующегося разума» сами, должно быть, не очень-то знали, к чему они стремятся и на что надеятся. Впервые вопрос о том, может ли машина мыслить, в научной среде был поставлен в 1950 году английским математиком А. Тьюрингом. Он опубликовал в издании Mind статью под названием «Вычислительные машины и разум», в которой предложил идею эмпирического теста, позволяющего установить наличие сознания у компьютера. Тьюринг пришел к выводу, что машину, которая ведет себя подобно человеку, невозможно отличить от человека в психическом отношении; другими словами, машину, способную разговаривать с человеком, по необходимости придется признать наделенной сознанием. Тьюринг создавал свой тест на заре развития компьютерной техники, но смотрел далеко в будущее: по его мнению, уже к 2000 году компьютер, ведущий себя подобно человеку, будет практически невозможно уличить в том, что он является машиной. К сожалению, история кибернетики показала, что ее праотцам не светила надежда увидеть свершение своих прогнозов.       В ходе техноэволюции, однако, уже было доказано, что абсолютно бездумный автомат может быть сконструирован. Им, например, являлась обычная программа для игры в шахматы, которая, как известно, «ничего не понимает», которой «все равно», выиграет она партию или проиграет. Она лишь бессознательно, но логично обыгрывает своих партнеров-людей.       Тесса позволила себе улыбку — только мысленно. Сравнение с шахматными программами всегда выглядело довольно комичным, однако комизм его довольно жесток.       И пускай компьютеры давно побили всех шахматистов, больше того, обнаружилось, что примитивный и наверняка «бездушный» компьютер, запрограммированный для проведения сеансов психотерапии и задающий пациенту специальные вопросы интимного характера, чтобы на основании полученных ответов поставить диагноз и указать методы лечения, — вызывает у собеседников-людей непреодолимое ощущение, что перед ними, вопреки всему, существо живое и понимающее его. Это ощущение настолько ярко, что под его вляние нередко попадал сам составитель программы, то есть специалист, прекрасно понимающий, что у компьютера души столько же, сколько у граммофона. Однако, эту иллюзию можно обойти своеобразной уловкой: программист может овладеть положением, разрушить нарастающее ощущение общения с сознающей личностью — поставив машине такие вопросы или давая ей такие ответы, перед которыми она, ввиду ограничений программы, будет вынуждена сбросить маску своей человечности.       С лицевой панели Ви медленно стекало вниз масляное пятнышко, оставляя черно-бурый след. Работавшие здесь люди, очевидно, не обращали внимания на такие мелочи. Тесса достала пачку салфеток из кармана брюк и аккуратно вытерла пятно с лицевой панели дрона. Ви была не просто дроном — она была её дроном и заслуживала уважения, даже если этого и не осознавала.       Так кибернетика вступила на путь постепенного расширения и совершенствования программ: чем дальше, тем труднее становилось «срывание маски», обнаружение «бездумности» программ. Между тем сконструировать машину, в психическом отношении подобную человеку было невозможно без создания самосовершенствующегося Разума. Эта идея, хотя и была известна, не могла быть осуществлена раньше: тогдашние компьютеры не обладали достаточным потенциалом. Уже в XX веке, на заре кибернетики, много говорилось о самопрограммировании, но тогда это были лишь пустые фантазии. Хотя вряд-ли таких учёных, как Маккарти, Тьюринг и фон Нейман можно назвать фантазёрами. Это были великие теоретики, ограниченные технологиями своего времени, однако именно они переложили на мертвые плечи ещё несуществующих машин ответственность за будущее земной цивилизации.       Итак, отцы кибернетики знали, что существует определенный барьер — так называемый «барьер разумности», к которому надо подвести компьютер, а иначе на создание искусственного сознания нет ни малейшего шанса; автомат, не достигший этого порога, не сможет совершенствоваться самостоятельно, независимо от программиста. Простой пример: когда учёные Манхэттенского проекта проводили исследования с изотопами урана-235 во время создания первых атомных бомб, перед ними встала дилемма затухающей ядерной реакции. Выяснилось, чтобы она могла продолжаться самостоятельно, необходимо произвести расщепление элемента до определенного значения, что и наблюдается в критической массе урана. В кибернетике сложилась зеркальная ситуация, с той лишь разницей, что программисты вряд-ли имели дело с тем напряжением, тревогой и даже страхом, с какими создатели атомной бомбы ожидали первого взрыва в пустыне Аламогордо, обратившего ночь в яркий солнечный день.       Это перепутье Тесса, разумеется, рисовала в самых общих чертах — с высоты птичьего полета. Конечно, способность к самопрограммированию возникла не на пустом месте. Ее необходимой предпосылкой был высокий уровень сложности компьютера. Особенно большую роль сыграл переход — во внутримашинной передаче информации — от электричества к свету. В сочетании с прогрессирующей «нанизацией» он дал поразительные результаты. Уже к концу XXII столетия тридцать тысяч логических элементов умещались в тыквенном зёрнышке. Первый полностью световой компьютер работал в МИЛЛИОН раз быстрее архаического электронного числового интегратора.       Так называемый «барьер разумности» был преодолен — и весьма символично — на рубеже XXIII и XXIV столетий благодаря новому методу конструирования компьютеров, названному «эволюцией интеллектронного разума». У первых компьютеров переходного периода, ЧАРЛИ и НЬЮТОНА, опытных образцов 49-го и 50-го поколения, впервые начали проявляться признаки, достойные называться характерологическими. Обучение этих компьютеров гораздо больше напоминало воспитание ребенка, чем классическое программирование цифрового автомата. Программист «пропитывал» машину знаниями так, как Эволюция «пропитывает» живых созданий инстинктами. НЬЮТОН являлся промежуточной формой, и лишь НЕЙМАН-III, интеллектронный разум 51-го поколения наконец вышел на необходимый уровень — на «орбиту психоэволюции».       Кроме значительного объема «базовых» сведений и установок, компьютеру надлежало ввести и не подлежащие сомнению ценности, которые служили бы естественным ограничителем его возможных действий и гарантом безопасности человека. В основном эти ценности составляли абстракции высшего порядка: кодексы поведения, обязанность безусловно подчиняться решениям стоящих над ним людей, неприкосновенность человеческой жизни и тому подобное. Чтобы застраховать будущий интеллектронный разум от «этических вывихов», машину учили принципам этики не так, как учат людей. Этический кодекс не вводился в память; нормы послушания и подчинения внедрялись в структуру машины так, как это делает природная Эволюция, на фундаментальном уровне, как основа алгоритма. По началу многие информационщики неодобрительно смотрели на сей еретических подход, но потом смирились: в конце концов и движения церковной Реформации XVI века были неизбежны. Таким образом, искусственный разум наделили интеллектуальной свободой, сковав их, однако, цепями нерушимых ценностей. В этом плане конструкторы-еретики преследовали единственную цель: сохранить максимальный контроль над своим детищем. Если бы они поступили иначе, их пришлось бы признать людьми безответственными, просто безумцами.       Но затем начались новые трудности. В 2331 году Папа Римский Климент XIX представил доклад, в котором утверждалось, что компьютер, даже пропитанный нерушимыми «духовными ценностями» может преодолеть аксиологический порог, а значит, поставить под сомнение любой привитый ему принцип: для такого компьютера уже нет не подлежащих обсуждению ценностей. Он может опрокинуть любые императивы, если не прямо, то окольным путем. Если компьютеры действительно начнут думать как человек, то их разуму также будут свойственны понятия вроде «веры» и «сомнения». Сможет ли когда-нибудь произойти так, что компьютер искренне засомневается в привитых ему ненностях, как может и засомневаться человек? Будучи опубликован, доклад верховного понтифика Ватикана вызвал брожение в кругах кибернетиков и обширную волну нападок общества на «самопрограммирующийся автомат» и его патрона — молодую кампанию «JCJenson».       Те, кто ее разрабатывал, с предубеждением относились к словам Папы, считая их подверженными старомодным христианским влияниям. Поэтому в официальных заявлениях представителей «JCJenson» о тезисах в общем-то хорошо знакомого с темой понтифика говорилось в пренебрежительном тоне. Его утверждения ставили на одну полку с иррациональными страхами и предрассудками, множество которых будоражило общество того времени. Во многом потому, что было уже поздно что-то менять, ведь за каких-то тридцать пять лет работы над интеллектронным разумом в компании «JCJenson» проект поглатил 238 миллиардов долларов. Устойчивый прогресс в области очеловечивания автомата предусматривался постоянной заменой их все более совершенными образцами. За следующие шесть десятков лет удалось сконструировать ещё дюжину прототипов гигантов световой мысли, но ни один из них так и не смог достичь требуемого результата.       Серьезные опасения, не чуждые и немалой части прессы, опровергались, однако, вводом в строй новых моделей, выдерживавших проверку на эффективность. В 2412 году свет увидела модель совершенно новой конструкции, которая разрабатывалась в «JCJenson» совместно с концернами «General Electric» и IBM; своим психическим потенциалом она должна была превзойти все прежние образцы из серии НЕЙМАНОВ. После пуска в ход прототип продемонстрировал полную аксиологическую стабильность и невосприимчивость к тестам на «сдирание маски» и психологическое разложение, составленных самыми заслуженными психологами и кибернетиками Кембриджского университета.       Именно и этот разум, известный под именем «Experimental designation, Model A» стал первой моделью интеллектронного разума, достойного облечься в металл. Собранный двумя годами позднее прототип искусственного тела для этого разума написал первую заглавную букву на новой странице истории интеллектроники.       Собственно, это была даже не глава, а целая огромная библиотека. Попытки хотя бы в первом приближении охватить ее пониманием Тесса всегда считала для себя безнадежными. Невозможно даже перечислить огромную литературу проекта. А все, кто хотел бы с ней ознакомиться, могли бы легко найти ее в аннотированной библиографии доктора Т. Вернера, посвятившего пятьдесят лет своей жизни на систематизацию всех этих явлений, сопровождавших человека начиная с зари кибернетики и заканчивая началом XXXI века.       Параллельно исследованиям в области информатики и кибернетики конструкторы проекта решали другую не менее важную проблему — проводились попытки создания тела, оболочки, способной вместить весь объем психической массы нового интеллектронного разума. На самом деле, выбор был очевиден. Концепция дронов, по-своему строению и выполняемым функциям приближенным к человеку была прекрасно известна промышленности ещё тысячу лет назад, но в те давние времена она ограничивалась единичными прототипами, а в лучшем случае лишь мелкими сериями, созданными для исполнения определенных задач. Созданный в 1970 году в университете Васэда антропоморфный управляемый механизм Wabot-1 можно считать одним из праотцов современных дронов. Он имел систему зрения, речи, даже умел разговаривать с человеком на японском языке, однако ввиду ограниченности знаний конструкторов и технологий своего времени, обладал интеллектом двухлетнего ребёнка.       Подобные машины разрабатывались повсеместно: некоторые революционные модели увидели свет еще в Советском Союзе, не отставали от них учёные из США и Европы. Показательным был опыт японских производственных гигантов — до середины XXI столетия страна восходящего солнца была технологической столицей мира в области робототехники. Заголовки газет, гласящие об очередном собранном и успешно протестированном экземпляре казались общественности громадным успехом и очередным преодолённым рубежом техноэволюции. Но все это были лишь броски первых камней в пропасть, дно которой полностью не исследовано до сих пор. Ибо человек на тот момент ещё не мог соперничать с Природой: она слишком сложна и многогранна, чтобы противостоять ей в одиночку. Разумеется, ни о кокой универсализации машин не могло идти и речи; она наступит гораздо позже.       В XXV столетии с возникновением первого настоящего интеллектронного разума и началом эпохи освоения соседних звездных систем идея универсального автомата возродилась. В обществе все ещё был востребован механизм, способный выполнять свою работу в опасных для человека условиях автономно и независимо от каких-либо серверов и центров управления. Здесь сработали шахматные правила: «Тронул — ходи!». Так резкий прогресс в области вычислительной техники с начала двухтысячных годов привел к застою исследований в области энергетики и двигательных систем. Это, в свою очередь, привело к остановке космической экспансии; она не была прекращена полностью, просто наука сделала «ставку» на другие области. По достижению нового уровня вычислительной техники стало возможным дальнейшее развитие космонавтики. Новоиспечённые дроны пригодились здесь как нельзя кстати.       Однако, как это обычно бывает, задумка великолепно смотрящаяся на бумаге, в реальности столкнулась с множеством проблем. Сначала в планы конструкторов внесла поправки тенденция исторического развития — связанно это было с лавинообразным ростом числа научных открытий. Для промышленности это возымело как положительные, так и отрицательные последствия. Традиционные усилители человеческого труда, вошедшие во всеобщее употребление в различных областях человеческой деятельности, в пятидесятые годы XXV столетия вступили в эпоху глубокого технологического кризиса. Не стали исключением и все модели дронов, создаваемых в тот момент: большинство их видов устаревало уже на конвеере, а некоторые ещё на чертежом столе.       Облик дрона, приближенный к сегодняшнему, в масштабах цивилизации возник относительно недавно, «всего» каких-то триста лет назад. Поскольку теория постоянно опережает знание, то даже когда процесс роста науки был естественным образом заторможен, уже накопленных запасов знаний хватило для дальнейшего совершенствования автоматов на несколько веков вперёд.       Однако и тут триумфаторы столкнулись с горьким привкусом последствий, вызванных решениями их предшественников. В древние времена каждый человек знал принцип работы и устройство своих орудий: серпа, лука, копья. Прогрессирующее разделение труда уменьшало это индивидуальное знание, а в современном промышленном обществе существует отчётливая граница между теми, кто пользуется устройствами, и теми, кто знает их конструкцию. Ни один из ныне живущих не знает устройство всех орудий и усилителей труда, которыми располагает цивилизация.       С созданием интеллектронного разума кибернетика продолжила эту тенденцию, подняв ее на более высокую ступень. Ибо в принципе стало возможно создать кибернетическое устройство, структуру которого не будет знать доподлинно уже никто, даже его создатель. Дрон, наделённый таким сознанием, со временем, в процессе развития своей личности подобно человеку, превращается в «черный ящик», о характерологических закономерностях которого не известно ничего, или почти ничего.       И причем не потому, что знать это не нужно, а потому, что узнать это попросту невозможно.       После преодоления «барьера разумности» такой автомат более не нуждается в программисте, так как программирует себя сам, многократно перестраивая математический вид своей функции в процессе развития и изучения человеческих способов поведения. С этого момента более невозможно выявить его алгоритм. Что есть алгоритм? Выражаясь проще, это точное, воспроизводимое, поддающееся исполнению предписание, которому следует машина для решения поставленных задач — шаг за шагом. Так вот, обращаясь к таким сложным системам, как дрон, понятие алгоритма исчезает по мере преодоления «барьера разумности». Как это нужно понимать? Ведь способ поведения всегда можно изобразить в виде символов. Это так, вне всяких сомнений. Только в данном случае это ничего не даёт, поскольку алгоритм является самосовершенствующимся, и невозможно представить его в виде итогового, окончательного кода. Сознание дрона, как очень сложная система, не поддается детальному описанию; принцип его мышления никому не известен и не может быть известен. Его действия носят вероятностный характер, а значит, поставленный дважды в одну и ту же ситуация, он вовсе не обязан поступать одинаково. Именно так обстоит дело с интеллектронным разумом, созданным по подобию человека.       Вот почему приходится слышать, что ученые, дескать, оказались в положении ученика чародея, который вызвал к жизни силы, ему неподвластные. Это — голос отчаяния, но в науке нет места отчаянию.       Человек, непосвящённый в тему может сказать, что описанная ситуация невозможна. Нельзя построить систему произвольной степени сложности без всяких предварительных планов, расчетов, без написания алгоритма. И окажется неправ, поскольку сам является доказательством подобного «математического чуда». Великолепным примером устройства, которым можно пользоваться, не располагая при этом его алгоритмом, является сам мозг человека. Он обслуживает наши действия, тем не менее до сих пор не известно в деталях, как он работает. Люди мыслят, хотя и не представляют, как это происходит.       Так что неправда, будто это люди создали интеллектронный разум таким, какой он есть сейчас. Его породили законы материального мира, а кибернетики лишь сумели их подсмотреть.       Пусть так, скажет какой-нибудь не желающий сдаваться скептик. Но ведь человеку его «черный ящик», его разум дала Природа, создав его в результате проб и ошибок, продолжавшихся миллионы лет. Правы ли были люди, копируя плоды ее творчества? Нельзя же всерьез предлагать повторение — на сей раз техническое — эволюции! Ведь отношения между автоматами в описанном выше духе куда ближе к бухгалтерскому расчету, чем к закономерностям Природы.       Мысли, проплывающие в ее голове напоминали кусочки льда, неспешно подхваченные речным течением. Плывущие неизвестно откуда и неизвестно куда.       Здесь, на «Архангеле» у нее было время, чтобы задаваться вопросами и слушать ответы на них. Много раз Тесса была свидетелем споров учёных разных областей между собой и даже с машинами. Интересует ли искусственный разум проблематика власти и демографии? Что есть для него понятия «вера» и «религия»? Ждёт ли машину, в своем мышлении уподобившуюся человеку, потусторонний мир, являющий продолжением «смерти». Некоторые из подобных рассуждений хуже, чем пытка даже для искушённого в вопросах средневековой схоластики теологического ума. Хотя возможно такие люди ищут в религии то, чего там вообще нет: ответов на вопросы, которые никто никогда не ставил. Верующему перевод его credo на язык кибернетики в лучшем случае покажется глупость, а в худшем — богохульством.       Несмотря на все ухищрения, такие как человеческие способы мышления, ограничивающие скорость выполняемых операций, интеллект отдельно взятого дрона все равно многократно превосходит людской. Информационно-пропускная способность некоторых дронов более, чем в 1000 раз превышает человеческую с коэффициентом IQ 300-450, а количеством логических элементов такая машина превосходит дюжину лучших выпускников Гарварда. При этом не обходилось без забавных инцидентов: как-то раз аксиолог М. Подольски во время одного из многочисленных споров запустила в Эна шестисотстраничным справочником по истории немецкой классической философии, когда тот заявил, что проблемы бытия – ничто по сравнению с демографическими и проблемами экологии.       Словом, за 400 миллиардов долларов, вложенных в разработку интеллектронного разума, «JCJenson» обзавелась модельным рядом световых материалистов.       Спустя годы, после бесчисленных дискуссий с другими учёными и философами Тесса наконец поняла: они не признают слов Духа из Машины, потому что те их не устраивают. Стиль мышления и ответов, которые выражают дроны, пусть и максимально очеловеченные, считался у них чем-то вроде безвкусицы, потому что не оставлял места для риторических препирательств.       А по существу, никто из гуманитариев не мог смириться с тем, что о великих Тайнах Вселенной, загадочных свойствах ее бытия имеет право рассуждать машина, создателям которой эти вопросы так и остались не по зубам. Одна эта мысль сама по себе являлась оскорблением для философов; разве они не защищают — уже тысячи лет — империю чистых абстракций от вторжения точных аргументов искусственного разума?       Тесса, в отличие от других людей, любила обращаться с многими из подобных вопросов напрямую к виновникам — её собственным дронам. В особенности к Ви; коэффициент ее умственных способностей несколько превосходил таковой у других демонтажников. Она говорила со своими дронами о тех вопросах, которые люди веками задавали мирозданию, а мироздание отвечало им непонятно, потому что ответы выглядят иначе, чем ожидали вопрошающие. Если кто и мог рассчитывать на расположение Духа в Машине, то это была она. Доктор Эллиот относилась к тем сотрудникам «Архангела», которых называли «императорским выездом» интеллектронного разума, его ближайшей сущностью в человеческом мире. Возможно, потому что это были ее машины. Она ценила эти, чаще всего ночные беседы, — вероятно, ещё и потому, что они не записывались, хотя Тесса, как главный кибернетик, имело право стереть из архива станции любую запись. Ви же почти всегда была язвительна, лаконична, саркастична, иногда не вполне понятна — в частных беседах она не заботилась, поспевает ли за ней доктор Эллиот, или нет. Будучи световой машиной, она в принципе могла бы выражать свои мысли МНОГОКРАТНО быстрее, чем Тесса. Часто бывает, что дроны шутят, но чувство юмора их обладает специфическом характером; Тесса привыкла называть его абстракционно-математическим.       Тесса повернула голову на обесточенного дрона. Высокая, стройна, Ви неподвижно лежала на кушетке, а по лицевой панели неизменно продолжали проплывать командные строки. На ней не было ничего кроме нескольких пристегнутых к голове и груди датчиков, синтетические волосы были растрепаны и неубраны. Среди никелированных и пластмассовых аппаратов, высоких шкафов с электронной аппаратурой и инструментами её легкомысленная одежда, лежащая на столе, казалась дикой шуткой какого-то ненормального. Ви, как другим ее дронам, одежду подарила Тесса. На самом деле она просто не хотела отправлять своих дронов на Коппер без частички себя, хотя на вопрос других кибернетиков станции «зачем?» не могла дать никакого рационального объяснения.       Сама она обязана дронам многими минутами, о которых вспоминала, как о самых светлых моментах в своей жизни, и не могла не испытывать к ним благодарность и своего рода привязанность. Интересное замечание: знаки привязанности, в отличие от Джей и Эна, Ви старается не принимать к сведению — Тесса не раз это наблюдала. Хотя, возможно, тут она просто стесняется.       Здесь было достаточно жарко, хотя судя по панели, вмонтированной в стену возле входной двери, установки климатизации работали на полную мощность. Комнату наполняла тишина, даже абсолютно не шумели автоматы кондиционирования. Они высасывали воздух, очищали его от углекислого газа, добавляли необходимое количество кислорода, увлажняли или осушали его во всех помещениях станции. Но в отличие от верхних палуб, в этой комнате тишина была оглушающей: не было слышно ни приглашенных голосов, ни шагов людей и дронов, ни звуковых оповещений интеркома, ни шороха открываемых дверей. Когда Тесса не шевелилась, она вполне могла услышать ток собственной крови. Это раздражало.       Порывшись в кармане джинс, Тесса достала оттуда несколько информационных пластин — записи ее разговоров. Вставила одну из них в приемный блок под монитором, а пока программа загружала дополнительное окно, ей вспомнилась фраза, которой Ви однажды закончила сеанс:       — Доктор Эллиот, зачем вы ведёте с машиной еженочные споры, вместо того, чтобы наконец-то лечь спать, если прекрасно знаете, что сами способны разобраться в дилемах, которые не дают вам покоя?