Часть 15. Восьмой смертный грех или полеты во сне и наяву

Следующим утром Маша проснулась непривычно рано и при всем при этом чувствовала себя в равной степени непривычно выспавшейся. Повернула голову набок. Обстановка ей показалась вполне обыденной. Слишком обыденной. Настолько обыденной, что даже чего-то не хватало. В следующую же секунду она подорвалась с постели и на высоких скоростях, чуть не врезавшись в дверной косяк спросонья, понеслась… Ну, цели у нее особо не было. Просто понеслась Маша, и ноги привели ее на кухню. Где преспокойно сидел Арсений – свеж и бодр, будто накануне вино не лилось рекой, будто лег он на самом деле в десять вечера, а не незадолго до рассвета, будто прошлую ночь он провел по меньшей мере в санатории – увлеченно с кем-то переписывался в телефоне, у правого его локтя умостилась чашка с горячим чаем, а на плите – сковородка со все еще шкворчащей яичницей. Кажется, пережаренной до кондиции подошвы. – Это что за домоуправство? – выдохнула Маша, которая – а она никогда в этом не признается, – даже немного испугалась, что Арсений смылся, даже не попрощавшись. – Во-первых, доброе утро, – деловито ответил Арсений, откладывая телефон. – Во-вторых, большое тебе спасибо, что позволила переночевать… – Да не за что, – быстро вернула любезность она. – В-третьих, я понял, что ты не умеешь не перебивать. – Это правда. – В-четвертых, – гнул свою линию Арсений, – я спалил твою сковородку. Маша флегматично глянула на плиту. – Определенно спалил. Кстати, не воняет. – Я проветрил. – Ты очень хозяйственный. – А я очень старался, – Арсений улыбнулся, и в этой улыбке явно проскользнула неловкость. – Так что удивить тебя завтраком в постель не удалось. – Арсений, – снисходительно протянула Маша, – не парься. Мы съедим вчерашние пельмени. – Этого-то я и боялся, – он улыбнулся еще шире, и неловкость растворилась в воздухе без следа. В общем, как выяснилось, Арсений тоже не владел высоким кулинарным искусством. Нет, может и владел, но точно не в отношении яичницы. Маша скормила ему свое коронное блюдо и буквально насильно влила чай – потому что Арсений совершенно никуда не торопился, а утренний мотор все еще был по плану, – так что через двадцать минут упирающийся он был выставлен за дверь с легким прощальным поцелуем на губах. Маша была собой довольна, чувствовала, что ответственно подошла к Арсеньевскому плотному календарю и в принципе была готова спорить с Петей насчет своих навыков хранительницы очага. Еще выяснилось, что Арсению очень полюбилась Машина квартира. Потому что наведываться он стал к Маше в гости с завидным постоянством. Ладно, это все же преувеличение. Часто Маша сама зазывала его в гости, потому что после вечера, ночи и утра вместе с Арсением квартира эта самая казалась еще более одинокой и пустой, чем раньше. Она и прежде не радовала веселостью – Маше не нравилось слушать тишину, – но теперь… Теперь все совсем расстраивало. Таким образом, спустя недели две-три уже особенно не вставало вопроса, куда же поедет ночевать Арсений – неизменно в дни, когда он оставался в Москве, а не уматывал на пару суток в Питер, они встречались за кухонным столом с бутылкой вина; на диване перед очередным отличным, либо низкосортным ужастиком; на балконе, глядя на мерцающие в небе звезды и яркие глазницы окошек соседних зданий. Отдельным красочным кадром этой романтической кинокартины выступал Петя. Петя как брат, брат очень въедливый и внимательный, без сомнения любящий и переживающий, все это развитие сюжета, конечно же, замечал и подмечал. Поглядывал подозрительно и даже как-то недобро. Все еще здоровался с Арсением крепким рукопожатием, но разглядывал его пристально и оценивающе. На Машины попытки выбить из себя любимого хоть слово на эту тему он отмахивался, но совсем не непринужденно, а даже как-то раздраженно. Маша Петю, возможно, даже немножечко понимала, хоть и смутно, но повлиять никак не могла – точнее, не хотела. Пусть пыжится, сколько угодно, ей-то что. Особенно двинула Петину башню забытая Арсением футболка, которую Маша аккуратно, как могла, сложила на диване. Петя вокруг этой футболки задумчиво кружил, осматривал, приглядывался, а когда понял, что футболка – все-таки тело инородное в Машиной квартире, раздулся от возмущения как воздушный шар и до конца их недолгих посиделок за обедом не проронил ни одной язвительной шутки. Это, надо сказать, точка максимума Петиного возмущения. А Маша все чаще задумывалась, что вообще происходит. Все вообще-то было хорошо, но что-то точно происходило. Конкретно так ее впечатлила чужая зубная щетка в стакане на раковине. Потом – Арсеньевская сумка в коридоре, которую он притащил предыдущим вечером, а утром не забрал – все равно же вернется. Футболка эта еще… Подозрительно было похоже на то, что «конфетно-букетный период» потихоньку-полегоньку перерастал во что-то более серьезное. Во-первых, Маша к постоянному присутствию Арсения в ее жизни начала привыкать, так что отсутствие его ощущалось некомфортно и как-то неправильно. Во-вторых, среди общих знакомых ситуация «Маша и Арсений» уже не вызывала ни любопытных взглядов, ни шушуканий, ни подколов – принималась как должное, словно так оно быть и должно и по-другому вообще не было. В-третьих, а как вообще люди съезжаются? Даже не так. Как съезжаются люди, живущие в разных городах? Маше казалось, что так и съезжаются – потихоньку перетаскивают вещи, облюбовывают определенную чашку, забывают сумки и футболки, потому что знают, что непременно вернутся в этот дом. Хотя все же рациональным своим началом Маша понимала, что подобный серьезный шаг обычно обговаривается. Может быть, это даже очень важный и трогательный момент. А возможно, пара садится за стол переговоров друг напротив друга и обсуждает все подробности и нюансы на берегу. Влезать в это с головой Маша пока была не готова. Но что-то более серьезное происходило, и отрицать это было просто невозможно. А что-то более серьезное предполагает… что-то более серьезное – иначе и не скажешь. Как вариант – смелые объятия, тягучие поцелуи, жаркие взгляды. Там еще, очевидно, смятые простыни, полеты во сне и наяву, трепет, прерывистое дыхание, изможденные, но чувственные вздохи. И еще много всего предполагает это самое что-то более серьезное. И Маша-то в общем-то была не против. Она, что уж греха таить, всеми руками за. Она, к ужасу своему, стала дольше заглядываться на Арсеньевскую высокую фигуру, его гибкие руки, пружинистую походку. На выступающие на шее венки, на такие же венки на тыльной стороне ладоней и на предплечьях. На сами плечи, на спину, на точеный рельеф челюсти и на родинки, убегавшие из поля зрения куда-то на грудь, скрытую бесконечными рубашками и футболками, так сильно Маше надоевшими. Арсений Машу определенно волновал. Ему даже особенных усилий к тому прилагать было не нужно. А вот сам Арсений будто бы ни о чем не волновался. И будто бы никто его не волновал, в частности, Маша. Грани приличий и установленных лимитов поцелуев он не переходил, руки держал при себе, до пошлостей не скатывался – последнее явно не в его стиле, но Маша уже и на такое была готова. Ночевал, кстати, на диване. Это же просто какой-то нонсенс – уже же перешагнули эту грань, уже же провели ночь в одной кровати, уже и обнимались во сне. Никто не храпел, не пинался, не разговаривал в забытьи – какие еще могут быть препятствия, чтобы плюнуть на диван в гостиной и спать вместе в уютной кровати, как нормальные люди? А там может и… Маша тряхнула головой. – Давай еще разок. Арсений глубоко вздохнул, однако недовольства не показал, и снова и в который раз прошелся по зазубренному предложению из сценария, но уже с другими акцентами и интонациями. – Ну? – Ну, нормально, – пожала плечами Маша. – А если честно? – наседал Арсений. – Честно – не верю, Арсений, не верю, – он поджал губы. Маша отложила бумажку с текстом на стол. – Что я могу сделать, если мне не нравится? В тот день Арсений нагло отвлек ее от работы, коей было просто дохренища – но для Арсения Маша всегда свободна, – и буквально всунул сценарий в руки. Вот уже битый час они вместе репетировали его роль для первого дня съемок, естественно, в Машиной квартире. Арсений нервничал. Маша невозмутимо браковала все его попытки в высокое актерство. Арсений от этого нервничал еще сильнее, но упорно продолжал проговаривать выученный текст, прислушиваясь даже к Машиным бесхитростным советам. Маша в свою очередь умудрялась в паузах отвечать коллегам и запускать считаться модель – пока там результаты вывалятся, пройдет не меньше пяти минут. – Что на этот раз-то? – Арсений всплеснул руками. Маше его было немного жаль, но не очень, потому что сам виноват. Попросил о помощи – получай теперь. – Ты перешел на благородный фальцет. А тут нужен по меньшей мере уверенный альт. – Очень смешно, Маша. Маше и правда было смешно. – Попробуй на второй реплике голову к окну повернуть, – Арсений послушался, и Маша понаблюдала за этой комедией с чувством глубокого удовлетворения. – Прекрасно, звезда моя, очень драматично. Арсений побуравил ее взглядом несколько секунд – возможно, пытался прожечь дыру. Наконец, огрызнулся: – Я пойду подышу, – и возмущенно ретировался в направлении балкона. Маша вздохнула. Вначале она и правда на полном серьезе помогала, раздавала рекомендации, читала сценарий по ролям. Да и Арсений был преисполнен энтузиазма, отзывчив на обратную связь и заряжен на успех. Потом Маша постепенно начала вкручивать свои прикольчики, а Арсений того понимал не сразу и потом лишь раздраженно встряхивал головой, трепля уже и без того рассыпавшуюся прическу. Но терпел – надеялся на Машино благоразумие. У Маши благоразумия было маловато. – Арсений, – крикнула Маша в пустоту. Ответа не последовало. Доигралась Маша. Пора исправляться. Невероятными усилиями пряча дебильную улыбку, она добралась до балкона. Арсений теперь так же драматично ухватился за распахнутую створку окна и глядел куда-то вдаль. И умудрялся при всем при этом выглядеть чертовски привлекательно. Маша уже смирилась, что сошла с ума. Она долго и уверенно с ума сходила, и вот он – финал. Это уже глагол совершенного вида, никаких путей к отступлению. – Арсюш, – начала она и тут же поймала себя на мысли, что это уже совсем финиш. Когда это «Арсений» превратился в «Арсюшу»? Давай же, Маша, включай мозги, сколько можно плавиться от бесконечной романтики. – Ну, ты обиделся на меня что ли? – Нет конечно, – фыркнул он. Ну ясное дело – обиделся. – Просто устал. Маша провела ладонью по Арсеньевскому теплому плечу. Выдохнула, собралась и отмахнулась от ехидных комментариев – ядерный взрыв в ее собственной квартире Маше совсем не нужен. – Давай еще раз попробуем? – предложила она, ни на что особо не надеясь – момент-то упущен. – Давай. Но позже, – он развернулся к Маше всем корпусом и задумчиво оглядел с ног до головы. – Для меня же это важно. – Я понимаю, – вот теперь стало немного стыдно, – но нельзя ко всему относиться с такой умопомрачительной серьезностью. – О какой серьезности ты говоришь? Моя работа – смешить людей. А тут, – Арсений снова посмотрел в окно. Багровеющий закат уже еле брезжил над горизонтом, – тут как раз без серьезности не обойтись. – Ты слишком много думаешь, – Маша настойчиво втиснулась в объятия, закинув обе безвольные Арсеньевские руки себе за спину и положив подбородок ему на плечо. – Кстати, кто-то мне когда-то сказал, что играешь тем лучше, чем меньше играешь. – Этот кто-то умер в девяносто шестом году, – хмыкнул Арсений. – Да? Ну ладно. Смысл от этого особо не меняется. – Предлагаешь импровизировать? – наконец, послышалась долгожданная слабая улыбка, и Маша в душе возликовала. На деле же просто крепче прижалась к Арсению. – Я ничего не предлагаю. Я просто уверена, что ты справишься, если перестанешь так сильно переживать. – Я справлюсь, если ты перестанешь издеваться. – Ладно, – Маша кивнула, быстренько взвесив все «за» и «против» и придя к выводу, что ничего особенно не потеряет, если прекратит оттачивать свое сомнительное юмористическое мастерство на Арсеньевском сценарии, – обещаю, что больше не буду. Они постояли в тишине еще минуты две, дожидаясь, пока полоска красных облаков не скроется окончательно за домами и деревьями. Маша не отлипала от чужого плеча, слушая спокойное дыхание и пытаясь угадать, о чем же теперь думает этот непредсказуемый человек. А еще размышляла о его роли. О его партнере по фильму. О партнерше, точнее. Когда Арсений проходил парное прослушивание, о том, что это самое прослушивание предполагало наличие актрисы-кандидатки на роль его жены в фильме – это, в общем-то, вполне логично для семейной-то драмы, – он, конечно же, умолчал. Вместо этого постфактум сообщил, что, мол, все хорошо, посмотрели трех дам, кого-то выбрали, потому что «ну прям сыгрались». Что он там подразумевал под этим вот «сыгрались», Маша даже гадать не осмелилась. Сыгрались и сыгрались – главное, что Арсений себя чувствовал комфортно и, кажется, вполне был доволен тем, как складывались события на площадке. Он вроде даже имя назвал, а Маша и не запомнила. Оля, кажется. Или Валя. Или Аля – имен женских в богатом русском языке, ясное дело, немало. Но самая суть Машу неожиданно напрягла. Оля, значит. Или как ее там. Нет, Маша не ревновала, Маше не свойственна вот эта иррациональная лабуда. Маша прагматик и на глупости не распыляется. Арсений ни разу не дал повода в себе сомневаться, а у Маши и мысли возникнуть не могло, что тот может не оправдать ее безграничного доверия. Но «сыгрались», значит. Очень интересно. Можно сказать, занимательно даже. А Арсений – вот он: стоит на балконе рядом с Машей, о чем-то там своем думает, все-таки обнимает легко и невесомо. Ну о какой Оле, Вале, Але может идти речь? Есть только Арсений и Маша на балконе в вечерних сумерках, есть только тепло, Машина щека на Арсеньевском плече, крепкая хватка ее рук на его спине и Машины дурацкие размышления. – Я там сценарий полистала, пока ты «дышал», – тихо начала Маша. Ее голос разрезал интимную тишину, и захотелось поскорее захлопнуть рот, потому что слова сейчас – святотатство. Но сценарий-то листала, память стереть не получится. – Там, конечно, такой у вас междусобойчик. – Что? – Арсений, похоже, только что сам вынырнул из собственных мыслей. – Ну, – Маша поерзала в его руках, – постельная сцена с женой. – С какой женой? – Арсений явно не врубался. Знай Маша его похуже, подумала бы, что намеренно делает вид, что не врубается. Но он и правда не врубался. – С твоей. В фильме, я имею в виду. – А, – Арсений врубился, – да, было такое. Она там вроде одна, но мы еще ничего не обсуждали. Маша на это предпочла ничего не отвечать. Постельная сцена, ну надо же. У нее-то, у Маши, постельных сцен нет и, похоже, не намечается в ближайшем будущем. А тут прям целый лист, исписанный этой постельной сценой. Ну словно пособие по идеальной постельной сцене, по-иному и не выразишься. Этот великий сценарист знатно постарался, описывая все мельчайшие подробности – даже режиссуре не оставил и намека на креатив. – Но мы сработались, мне кажется, – задумчиво хмыкнул Арсений. – Не должно быть напряжно. Ну, раз сработались, то и замечательно – и когда только успели? Раз ненапряжно – прекрасно. Если актеры сработались, то и фильм получится отличный. И этому Маша искренне радовалась. Или не искренне. Или вообще Маша не радовалась такому обстоятельству. Сработались они, как же.  

***

  Неделя выдалась… странной. Маша была не в настроении всю эту неделю. Вначале она поругалась с Саньком. Причем сама буквально полезла на рожон. Нет, Санек тоже виноват – он тот еще кадр. Тем утром он будто намеренно раздражал ее и без того хмурый настрой. Если с другими коллегами она сдерживала свои порывы, то с Саньком того же не удалось – он просто ее выбесил. Тем, как беспечно сидит, плюя в потолок и не занимаясь сколько-нибудь осмысленным делом; своими частыми выходами на перекур; болтовней с девочкой-аналитиком, которая уже полчаса не могла принести Маше очень простой запрос на тарелочке с голубой каемочкой. Да просто всем своим видом Санек Машу выбесил. В итоге Маша на Санька наорала, хотя и очень цивилизованно – заведя того в переговорную, прикрыв жалюзи и засекретив их рандеву тет-а-тет от любопытных глаз и ушей. Санек проорался в ответ, хлопнул дверью и свалил на еще один перекур. Правда, к концу дня сам принес упомянутый запрос на тарелочке с голубой каемочкой, а также идеальные расчеты и прогнозы с процентом выполнения выше требуемого плана – и молча и гордо завершил свой рабочий день. Маша подуспокоилась. Затем Маша остервенело вынесла Антона и компанию в покер трижды за вечер. Надо сказать, что собирались они уже не в первый раз, неизменно в гостях у Антона, играли в покер и блэкджек на символические суммы. Обычно Маша поигрывала вполсилы, попивала свое вино где-то на дальнем углу стола и отдавала все лавры уважаемым товарищам по азартным играм. В тот вечер ни о каких уступках речи идти не могло – Маша вылезла в агрессивную игру, шла ва-банк, рисковала слабой рукой, но неизменно забирала победу. Ее мозг, кажется, работал на максимуме своих возможностей, расчеты летели без сучка и задоринки, стратегия строилась сама собой. Арсений, который согласился составить компанию чисто ради компании, сидевший весь вечер в телефоне, под конец и сам погрузился в драматические события и с нотками непонимания следил за Машиным каменным лицом, с которым она сгребала очередной куш со всего лишь старшей парой на руках. Антон смотрел с тем же непониманием, а еще с небольшим ахуем удивлением, потому что доселе такого оглушительного успеха не наблюдал. Дальше Маша вызверилась на Гошу – на того самого святого Гошу, который и повода на себя вызвериться в принципе дать не мог по своей природе. Гоша просто тупил, Маше не нравилось, что Гоша тупил. Маше вообще последнее время мало что нравилось. – Это полная херня, – она устало отложила Гошину тетрадь. – Да почему? – отчаянно вопрошал несчастный Жорик. – Потому что у тебя коэффициент детерминации ушел в минус. – Так я же по формуле считал! – взмолился он. – Так если ты всю жизнь все будешь тупо по формулам считать, то в итоге будешь дворы мести, а не экономику России с колен поднимать. – Экономику России уравнением регрессии с колен не поднимешь, – тихо возразил Гоша. – А я не об этом, а о когнитивном развитии, Жорик, – едко пояснила она. – О твоем когнитивном развитии. Гоша тогда очень расстроился, распереживался, оттягивал свои нестриженые патлы во все стороны и абсолютно несчастный ушел домой даже раньше окончания стандартного времени занятий. Маша в тот раз задумалась, что что-то с ней не так. Что ей не помешала бы прививка от бешенства. Арсений, разумеется, все эти страшные метаморфозы наблюдал весьма и весьма обеспокоенно. Пару раз попытался выведать, а что, собственно, происходит. На это Маша неизменно отмахивалась. Правда на самого Арсения не огрызалась – с ним-то как раз все было в порядке. Только с ним, по правде сказать – одним своим видом он умудрялся принести душе успокоение, расслабленность мышцам и пустоту в голове. Маша Арсения очень любила и никогда бы не сделала ему больно. Даже словами. Поэтому сознаваться в том, что ее инфернально раздражает теперь этот его многообещающий фильм, эти все прогоны сценария с Арсением на пару, она не собиралась. А постельная сцена, судя по хронологии событий, приближалась неумолимо. Маша стоически держала в себе свои глупости. Да что уж там – она самой себе не признавалась, что спалила бы к чертям собачьим оригинал и все копии этого дебильного сценария. Сработались они. Как же. К воскресенью Машино настроение достигло апогея ужаса. Так что Арсений даже накануне в субботу у Маши не остался – то ли у него были какие-то ранние дела следующим утром – съемки, небось, график-то плотнее некуда, – то ли поздние дела тем же вечером, то ли он просто позорно смылся от своей гарпии, но факт остается фактом – в воскресенье Маша проснулась одна, в пустой квартире, в состоянии очень мрачном и очень недоброжелательном. Естественно, в тот же день к ней заявился Петя. Он выглядел до кошмарного воодушевленным и заряженным на что-то феерическое – обычно после такого настроя все заканчивалось не ахти как. – Свет очей моих! – Петя бесцеремонно уселся прямо на обеденный стол после такого же бесцеремонного вторжения на Машину жилую площадь. – Великолепно выглядишь! Любовь тебе к лицу. Как же нагло Петя врал. – Что тебе надо? – прищурилась Маша в ответ. – Просто соскучился по любимой сестре. А то мы стали так редко видеться. – А теперь можешь переходить к сути. Петя печально вздохнул и покачал головой. По всем канонам он должен был разлиться в укорах, посетовать, что Маша черствее плесневелого хлеба, посокрушаться, что между ними существует какая-никакая родственная связь. Петя все это мог. И хотел бы, судя по глазам. Но – внезапно, – проглотил и вместо этого воскликнул: – Открывай вино, будем разговаривать! Маша даже уточнять не стала – вино открыла, разлила по бокалам под Петиным пристальным взглядом. Многовато она пьет последнее время. Не от хорошей жизни явно. Такие кадры обычно заявляются на телепередачи низкого пошиба, кричат о своей несчастности пересохшими губами, обвиняют в своих страданиях органы опеки и соседей, вступают в драку с родственниками – Петя бы очень даже подошел на эту роль, – и попадают в конечном итоге в мемы и вирусные видео. Машу передернуло. Вино она не убрала. – Ты, скорее всего, хочешь меня спросить, о чем же, – больше констатировал, чем вопрошал Петя. Маша спрашивать не планировала, но это обстоятельство никого не интересовало. – А я тебе скажу. О твоей сучьей натуре, – сверкнул лучезарной улыбкой и звякнул бокалом, – чин-чин! На секунду злобный настрой Машу покинул. – Чего-чего? – Ну, знаешь, – он неопределенно махнул бокалом, отчего содержимое едва не расплескалось на недавно выдраенный стол – Маша еще и в уборку ударилась последнее время, – к тебе даже страшно приближаться, честное слово. – Не преувеличивай, – на тяжелый Машин взгляд Петя многозначительно покивал. – Вот-вот, а я о чем. Ну что, Маша, – он картинно вздохнул и воззрился самой участливостью, на которую только был способен. – А я говорил. – Что ты говорил? – Что добром это все дело не кончится. – Что не кончится? – Вся эта авантюра. – Какая авантюра-то, господи боже? – всплеснула руками Маша. – С твоим Поповым, очевидно, – закатил глаза Петя. Маша посмотрела на него как на идиота. – Ты этого не говорил ни разу, – и это чистая правда. – Я так думал, а это почти одно и то же, – поднял палец Петя. Разумеется, он так и не думал никогда. – Актерам вообще доверять нельзя, – и этот тезис, естественно, он выдумал только что. – Что на тебя нашло? – Маша отставила бокал и подалась вперед с таким видом, что Петя, в свою очередь, немного отпрянул. – У нас все нормально. Чего ты прицепился? – А я просто ждал чего-то подобного, – он устроился поудобнее – подальше от Маши, нависшей над столешницей коршуном, – больно гладко все шло. А теперь что? – Да, а теперь что? – раздраженно передразнила Маша. – А теперь ты ходишь, как в жопу ужаленная, вот что. Что стряслось? Маша, наконец, отодвинулась. А что стряслось? Самое поганое, что ничего и не стряслось – у Маши просто перманентно плохое настроение. Нырнуть в глубинные его причины означало бы признать, что Маша ревнует. А Маша не ревновала ни в коем разе. Были бы поводы ревновать-то. Ее просто бесила постельная сцена в Арсеньевском фильме. Это не ревность – это просто… – Ничего не стряслось, – буркнула Маша в бокал. – Ничего. У Пети лицо до того полнилось готовностью к диалогу, что диалог вести совсем не хотелось. Да и вообще – это ее личное. И уж точно она не собирается обсуждать с ним свои отношения с Арсением, потому что не Петиного ума все это дело. И Маша прекрасно сама со всем разберется. Она уже работает над этим. Почти начала над этим работать. Скоро начнет, точнее. И чужие язвительные комментарии явно не подстегнули бы ее решимость. Петя настрой почувствовал. Понял и принял. Смел свою маску шута, посерьезнел и скрестил руки на груди. Все же диалога, кажется, избежать не получится. – Маш, выкладывай. Я правда беспокоюсь, – Маша продолжала партизанить. Петя вздохнул, теперь уже совсем не показушно. – Если он тебя, не дай бог, обидел… – Ты совсем придурок что ли? – взвилась Маша с новой силой. – Никто никого не обижает, все нормально, – раздраженно повторила она и поджала губы, – все слишком нормально. – А точнее? – мягко подталкивал Петя с точностью заслуженного доктора психологических наук. – Я все уже сказала. Полный штиль, ясно? – видимо не все. – Стагнация, Петя, – далеко не все. – Великий застой. Вот тут-то у Петра глаза округлились, а губы неумолимо начали растягиваться в улыбку, хоть он и пытался благородно ее спрятать в ладони. Маша в принципе была готова прямо в эту же секунду его убить. Она тут приоткрыла завесу наболевшего, а придурок-Петя явно собирался отмочить что-то очередное феерическое. – То есть вы… – оторвал руку от лица. Держался весьма сносно, стоит отдать ему должное. – Вы еще не… Ни разу, что ли? – Иди-ка ты домой, а, – Маша выскочила из-за стола и устремилась в коридор, готовясь распахнуть дверь и выставить брата к чертям собачьим. Брат сориентировался быстро и ухватился за Машину кисть – крепко и цепко. Маша дернула рукой. Петя руку не отпустил. Они поглазели друг на друга какое-то время, и здравый смысл довольно скоро победил эмоции. – Ни разу, – покорно согласилась Маша. – И ты из-за этого бесишься что ли? – Петя притянул ее к себе поближе, чтобы внимательно заглянуть в глаза. – А чего ты бесишься-то? А, Маш? Маш, это ж хорошо, – он буквально просиял, а Маша недоуменно на него уставилась. Чего хорошего-то? – Это… – Маша было набрала в легкие воздуха, чтобы разразиться в красочной тираде, но вовремя затормозилась. – Это явно не та тема, которую я собираюсь с тобой обсуждать. – А мы и не будем эту тему обсуждать, – покладисто успокоил он. – Слушай, – искренне задумался, – я, кстати, одновременно рад и не рад. Странное чувство, знаешь? – Да ты просто придурок, – она приложила свободную руку ко лбу. Сколько ей еще вариться во всем этом дерьме? Она уже, похоже, тонет. Тонет и поднимает белый флаг. – Ржать не будешь? Петя уверенно помотал головой. Маша Пете поверила на свой страх и риск. И вывалила всю подноготную. В этой самой подноготной оказалась куча всего. И про наступление серьезности вместо полета конфетно-букетного периода, и о том, что пресловутая выдуманная постельная сцена не на шутку Машу взволновала и выбила из колеи, и о том, что Маша, оказывается, в первый раз в жизни чувствует себя до боли неуверенно. Ну а как иначе объяснить всю эту странность? В голливудских фильмах страсть зачастую вспыхивает внезапно, утягивает в свое жерло и взрывается раскаленным фонтаном лавы. В книгах ее описывают более объемно и разносторонне, где-то трепетно, где-то нежно и чувственно, где-то грязно и пошло. В жизни… В жизни все гораздо более приземленно. В чем Маша за свои четверть века с хвостиком убедилась с лихвой, так это в том, что никогда ничего схожего с книгами и фильмами с ней не происходило. Было неловко, было пьяно, было спонтанно. Было глупо и с сожалениями или, наоборот, осознанно, без сожалений и последующих встреч. Было душно, было по-дурацки, было приятно и было никак. Ничего общего с тем, из-за чего начинались войны, из-за чего совершались подлости или большие поступки, из-за чего великие готовы были отдавать самые драгоценные драгоценности, из-за чего мир бы перекручивался и больше не вставал на прежнее место. Но никогда все это не сопровождалось такой тотальной неуверенностью в себе самой. Маша в принципе в себе-то как раз по жизни была очень даже уверена. Считала себя вполне симпатичной – ей нравились и пышные непослушные светлые волосы, и темно-серые глаза, и крупный нос с небольшой горбинкой, который мама всегда называла «отголоском римского профиля». Нравились узкие изгибы фигуры, худоба и высокий рост, нравились острые коленки, нравилась родинка с правой стороны шеи и родимое пятно на бедре. Маша в себе таких уж явных изъянов не видела. Может быть, немного угловатая – ввиду роста, – или сутулится иногда, потому что офисный сидячий образ жизни и отсутствие спорта делали свое дело. Но это же все такие мелочи. А мелочи ли для Арсения? Маша не знала, конечно, наверняка, но вдруг его бывшая супруга была жгучей брюнеткой, как, например, Сальма Хайек? Или же, наоборот, изящной тонкой Мерил Стрип? А может быть меланхоличной Леей Сейду? Мало ли какие у Арсения предпочтения. Женщине совсем ведь не обязательно чувствовать себя желанной, чтобы обрести в себе уверенность и сверкать ярче самого красивого бриллианта на свете. Но чувствовать, что она не желанна любимым человеком – это уже ситуация из серии «нетривиальных». А кто тогда желанен, если не Маша? А если все это профанация? А если все, в чем она тонет долгие недели и месяцы – просто временная затея? А Петя, все еще наглый Петя, язвительный и ехидный, все еще мастер подколов и дурацких шуток, все еще один из самых раздражающих людей в Машиной жизни – этот самый Петя был еще и очень-очень чутким, родным и, господи боже, понимающим. Поэтому он назвал Машу тупой курицей. А еще посоветовал выбить дурь из бошки и поговорить с Арсением по-человечески, без выкрутасов и молчаливых рефлексий. Пояснил, что именно так взрослые люди решают взрослые проблемы – разговорами, обсуждениями, диалогами. Напомнил, что телепатия – это выдумка авторов комиксов о супергероях, а также вновь заявил, что Маша – худший выбор для счастливой и стабильной семейной жизни. Маша с рядом утверждений согласна не была, но в одном Петя, по ее мнению, точно был прав. С Арсением стоит поговорить. Тем более он сам просил Машу разговаривать с ним прямо. Маша так и поступит.  

***

  Маша на все высокие выводы положила огромный болт. Без веских причин – она просто не нашла нужного времени. Ну а когда такое обсуждать? За завтраком? С щеткой во рту ранним утром? На прогулке между делом? Маша не знала, каким образом подступиться, не знала, когда и не знала, как. А еще Маша все еще иногда откладывала проблемы в долгий ящик – особенно тогда, когда совершенно не понимала, как эти проблемы разруливать. Так что да. Маша положила огромный болт. – Я что, многого прошу? – не унималась она, негодующе испепеляя экран ноутбука, где горело несколько виноватых лиц ее коллег в корпоративной видеоконференции. – Я вот этот запрос могу сделать за полчаса. С первого раза, кстати говоря. Другое дело, что у меня времени на это нет. Если я сейчас все брошу и переключусь на него, вы мне зачем вообще нужны тогда? Арсений аккуратно заглянул в кухню – в белой рубашке, обмотанный двумя сумасшедшими галстуками и с недавно уложенной глиной – заметьте, косметической глиной, не гелем, потому что «гель – звенящая пошлость», – прической. Оценивающе окинул взглядом обстановку. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. – Почему мне только за Сашей не надо ничего проверять? – продолжала наседать Маша. – Где он, кстати? – Да тут я, тут, – Санек включил камеру и очень недовольно зыркнул – все еще дулся из-за последней офисной ругани. – Саша, дорогой мой, – Арсений выгнул бровь, – возьми запрос, а контроль этот вонючий перенесем на следующую неделю тогда. Я его, может, сама сделаю. – Понял, – лаконично отозвался тот и, похоже, вышел с собрания. Маша даже на это не обратила внимания – сил уже больше нет никаких. Арсений тихо прошел в кухню – видимо решил, что буря потихоньку миновала, и можно попробовать подобраться к взрывоопасному объекту поближе. – Завтра буду в офисе, – мрачно завершала созвон Маша. – Жду результата, иначе мы с вами все вместе вылетим из этой богадельни, как пробки. Вопросы? Вопросов не было, а даже если и были, лишний раз вылезать никто не стал. Как только появилась возможность, нахлобученные трудящиеся в мгновение ока поотключались из конференции, будто и не было. Маша обмякла на стуле и устало выдохнула. – Не бережешь себя и свои нервы, – заметил Арсений, положив обе ладони на Машины плечи. Она прикрыла глаза и откинула голову назад, куда-то в область его живота. – Ты их будто собственных студентов гоняешь. У тебя, кстати, неплохо получается. – Хоть увольняйся, – риторически бросила она. Приоткрыла один глаз. – Готов уже? – Почти, – Арсений, довольный, что на него наконец обратили долгожданное внимание, отстранился, отошел подальше и поочередно приложил к шее оба галстука. – Какой? – Лучше без, – отмахнулась Маша. Он миролюбиво пожал плечами и кинул не нужные теперь аксессуары на столешницу. – Точно не хочешь со мной? Арсений весь день собирался на какое-то свое мероприятие – киношная тусовка, куда намылился почти весь коллектив, работавший над его фильмом – актерский состав, режиссер, Машин любимый сценарист, питавший отдельную слабость к постельным ценам, и иже с ними. Тусовка была полуофициальной, а вот дресс-код – очень даже официальным. Там вроде какие-то видные личности отечественной киноиндустрии должны были заглянуть, поэтому Арсений был чрезмерно воодушевлен. Летал по Машиной квартире аки бабочка, перемерил три рубашки и два костюма, повертелся перед зеркалом, выбирая подходящую обувь, долго торчал в ванной, пока пытался идеально уложить непослушные волосы. И, конечно же, каждые десять минут отвлекал Машу от работы безумной вариацией вопросов. Маша помогала, как могла. А в конце даже плюнула на недоделанную задачу и поплелась выливать лак для волос Арсению на голову – одной глины ему было мало. Короче, собирался он, как вор на ярмарку – очень ответственно и слишком долго. С Арсением Маша так и не поговорила, а сам он отчаялся и оставил попытки ее разговорить. Впрочем, долго держать удар против всех на свете ей все равно не удалось, и постепенно ее настроение входило в нормальные русло, тем боле что бытовые заботы совсем утянули в безумный водоворот. А Арсений и вовсе перетащил, казалось, половину собственного гардероба к Маше в квартиру, что ей казалось добрым знаком, удовлетворительным обстоятельством и индикатором надежности и благополучия. А уж совсем Маша подобрела, когда Арсений принялся настойчиво ее зазывать вместе с собой на это киношное мероприятие. Маше было приятно по нескольким причинам – во-первых, Арсений явно туда идти вместе с Машей хотел больше, чем в одиночестве, хотя и не прибегал к шантажу и манипуляциям, а просто смирился с ее отпирательствами; во-вторых, если Арсений Машу зазывал, то явно не в качестве доброго друга или ассистентки актера первого плана – а в качестве… своей пары, видимо. Ну, и в-третьих, Арсений не переставал чутко кружить вокруг Маши, не боясь попасть под горячую руку – напротив, он всеми силами старался сгладить углы, и это не могло не подкупать. Основной проблемы, конечно, не решало, но не подкупать, вот правда, не могло. Хоть Маша и не собиралась никуда идти. – Нет, Арсений, у меня работы непочатый край. А еще я не люблю такого рода… тусовки. – Потому что туда нельзя надеть джинсы? – с ухмылкой поддел он. – В частности, из-за этого, да. – Ладно, молодежь, – он глянул на часы на духовке и накинул пиджак. Выглядел он, конечно, просто крышесносно. Маша глубоко вздохнула и заправила волосы за уши. Пусть бы уже умотал на свою эту тусовку, сколько можно мозолить ей глаза своей идеальностью. – Я же, – он на секунду замялся на полпути к входной двери, – могу приехать после? – Можешь, конечно. Что за вопросы? – Ну, мы допоздна. Не знаю, в котором часу закончим. – Забей, – махнула рукой Маша, – я все равно не буду спать, скорее всего. Открою дверь. – Но если… – А если не открою, то позвони, и я открою. Все, – она поднялась со своего места, тесня Арсения в коридор, – давай, иди, Ален Делон. Маша и правда подобные мероприятия до ужаса не любила – ей хватило эпохи юности, как высокопарно она окрестила свой подростковый период, когда родители беспрестанно таскали ее и Петю на каждый юбилей отцовского партнера, на деловые мероприятия его же компании, на бесконечные тематические вечера, собрание виноделов и дегустаторов и прочие увеселения. Матушка такие развлечения просто обожала – каждое для нее бывало личным праздником, требующим основательной подготовки. Отец ко всему относился так, будто надо просто перетерпеть и забыть. Петя, конечно же, тусоваться обожал. А вот Машу шпыняли и дергали по каждому поводу. То спину она не держит, то ходит враскорячку, то сумку выбрала совсем не того оттенка, что подошел бы этому черному платью – и какая разница, что сумка тоже черная. То Маша много пьет, то Маша мало пьет, то у Маши тушь потекла, то глаза слишком ярко намазаны. То Маша необщительная какая-то, то в каждой бочке затычка. В общем, для Маши всякое такое эдакое было просто каторгой. Она даже несколько раз откровенно притворялась больной, чтобы пропустить очередной семейный выход в свет. Так что в своей пустой тихой квартире она себя чувствовала вполне комильфо. У нее тут чай, работа у нее тут, свежий сотый сиквел «Астрала» вышел в хорошем качестве – чем не развлечение? Можно книги почитать, можно музыку послушать, можно второй раз за неделю прибраться. Можно даже за продуктами сходить – пельмени сами себя не купят. Инстаграм полистать можно на худой конец. Спустя часа полтора, переделав все дела, до которых только могли дотянуться руки, она действительно бездарно уткнулась в инстаграм. Покрутила ленту. Похихикала над короткими видео. Полазала на профилях одноклассников и однокурсников, отмечая, что каким-то образом все уже давно переженились, перевыходили замуж, понарожали детей и успешно поддерживали демографическую ситуацию в России. Залезла в истории. Залезла в историю Арсения. Покой и умиротворение как ветром сдуло. Вот горящий софитами зал. Вот разноперая, блестящая толпа, вот бокалы игристого в руках. Вот музыка – легкий, но вполне танцевальный хаус. Вот, кажется, Бондарчук – ого. А вот и Оля. Или Аля. Или Валя. Смотрит в камеру, машет наманикюренными пальчиками, увешанными массивными кольцами, отчего золотой браслет на запястье звенит и переливается на свету; улыбается омерзительно лучезарной улыбкой, что-то говорит в камеру, кажется, что-то очень глупое, но очень с претензией на флирт. Или Маша все надумала? Помотала головой и перезапустила видео. Да нет же – эта кто-то «-ля» определенно щебечет рекламу нового фильма «дорогим подписчикам», а также что-то из серии: «А потом мы поедем на афтерпати!». Кто мы-то, кто мы? Шлет воздушный поцелуй зрителям. Зрителям ли? Маша пересмотрела снова. И еще разок. И еще пару раз. Девушка на «-ля» ко всему прочему выглядела впечатляюще, что тут скрывать. Настоящая звезда в роскошном платье и без сомнения дорогих украшениях, с безупречным макияжем и плавными кошачьими движениями. Машин Арсений тоже – звезда, легкая неаккуратность в волосах и традиционно сбившийся воротник рубашки так ему идут. Итого, получается, две звезды – Маша математик, она считать умеет. До двух уж точно. Отложила телефон. Тяжело встала с дивана, на пробу прошлась по гостиной. Поглядела в окно, в глубокий вечер. Темнота отражала Машино лицо – нахмуренное, потерянное и настороженное. Лохматящиеся волосы в полном беспорядке – явно не кудри «звезды». Заметила, что крепко сжимает телефон в руках. Зашла в диалог с Арсением – тот не был в сети часа два. Веселуха, видимо. Отбросила телефон на диван – она еще не совсем двинулась башней, чтобы бомбардировать Арсения сообщениями после всего лишь какой-то там истории в социальной сети. Маша очень и очень упорно себя в этом убеждала. Плюнула и снова подхватила телефон, зашла в контакты и набрала номер, который знает наизусть. Два гудка и встревоженный голос: – Маша? Что-то случилось?  

***

  Маша еще не совсем двинулась башней, чтобы бомбардировать Арсения сообщениями после всего лишь какой-то там истории в социальной сети. Маша двинулась башней гораздо, гораздо сильнее. Мерседес класса одной из латинских букв мерно катился по Москве. Температура в салоне была комфортная. Предпочтений по музыкальному сопровождению не нашлось, телефон к аудиосистеме подключать не было необходимости. Воды не хотелось, леденцов в углублении на подлокотнике – тоже. Маша ответила на все эти вопросы буквально на автомате, поскольку заботили ее в данный момент совершенно иные проблемы. Например, как бы не растрепать с трудом уложенную прическу. Или, вот, как бы не заляпать в луже длинную брючину вечернего наряда. Или как не посеять темные очки, которые ей впихнули в небольшой клатч прямо перед выходом – ночью-то темные очки незаменимы, верно? Все произошло быстро, с минимумом обсуждений, удивлений, вопросов и прочих заминок. Буксанули они только в самом начале. После своего спонтанного звонка Маша ждала, как на иголках, мечась в сомнениях. А когда впустила гостей – гостью и гостя, – в квартиру, то пожалела минут через десять. Матушка впорхнула голубкой, повела носом и придирчиво осмотрелась. Одарила, тем не менее, Машу самой приветливой улыбкой, повертелась вокруг своей оси, видимо, разыскивая подставку под сумку. У Маши, конечно же, подставки под сумку не было, поэтому сумка была устроена на диване – наиболее комфортном месте для подобных сумок. Мама, как и всегда, выглядела безупречно. В телефонном разговоре она пообещала приехать в течение часа, даже не поинтересовавшись причиной внезапного порыва, но вот когда она успела приодеться так, чтобы явиться при всем параде – загадка. И ведь даже не уточнила всех странностей Машиной просьбы. Сердце-то материнское чувствует все, как ни крути! Чувствует, да не очень, потому что мама притащила с собой группу поддержки в виде Петра, который давил лыбу пуще счастливого мужика из рекламы пива. Маша тогда, кажется, скрипнула зубами. И вот они втроем сидели в гостиной. Ах, нет – вчетвером. Мама и Петя – на диване. Сумка – тоже на диване. И Маша – в кресле напротив. Сидели, улыбались и молчали. У Маши в голове проносилось беспощадное «ну приехали». – Машустик, – мама сцепила пальцы в замок, – у тебя все хорошо? Светский разговор – фундамент успешного сотрудничества. – Отлично все, – уверенно кивнула Маша. – Я очень рада, – не переставала улыбаться мама, а Петя же подпер голову кулаком и наблюдал за развернувшейся картиной с непередаваемой иронией. – Тебе, может быть, чем-то нужно помочь? – Может быть, – переговоры надо вести аккуратно. Тем более с мамой. Мама – она такая, может и понять, а может и подстебнуть так, что мама не горюй. Ох, как бы оценил этот каламбур Арсений. Маша ухмыльнулась сама себе. Что ж. Зачем-то они все здесь собрались, а время замедлять свой ход очень уж не любит. – Ладно, милая, – мама с видом всезнающего человека, потерявшего всякое терпение, потянулась к пакетам, которые притаранила с собой и предусмотрительно оставила под рукой – чтобы у Маши не было путей к отступлению, – повыпендривались, и хватит. Примерь, пожалуйста. Спорить с мамой – смерти подобно. И началось. Маша примеряла наряды, которые мама прихватила из дома. Все эти наряды были Машиными – преспокойно висели в гостевой гардеробной, заботливо уложенные в чехлы и время от времени проверявшиеся чутким маминым надзором на предмет любых повреждений. Ведь если бы мама внезапно узнала, что в доме завелась моль, Прокофию, вероятнее всего, пришлось бы все к чертям сжечь. И речь не только об одежде. В течение пятнадцати минут Маша устраивала дорогим родственникам показ мод. Петя фыркал на каждый образ, мама натянуто улыбалась. Ну, не привыкла Маша носить такое. Отвыкла, если быть точной. Красный сарафан забраковал Петя. Светло-голубой брючный костюм не понравился маме – больно дешево смотрится. От юбки в блестках у Маши глаза полезли на лоб. Сошлись на черном комбинезоне – потому что он, во-первых, черный, а также потому что это не платье. Мама пыталась спорить – Диор ведь лучше, чем Шанель, на сугубо мамин взгляд, – Маша стояла на своем – ей понравились позолоченные пуговицы. Петя сказал, что открытая спина смотрится «норм». На том и порешили. Время все же неумолимо спешило и не позволяло думать дольше двадцати минут. Следующим этапом экзекуций была укладка. Мама увлеченно накручивала лохматые патлы на утюжок, пока Петя, откровенно заскучавший среди всей этой лабуды, со скепсисом рассматривал Машин холодильник. – Когда я была гораздо младше, чем ты сейчас, – рассказывала она, пока Маша пялилась в зеркало с нечитаемым выражением лица, – мы с твоей бабушкой всегда заказывали одного и того же стилиста перед праздниками. А однажды он заболел, представляешь? И прислали какого-то слабоумного. – Как ты это пережила? – хмыкнула Маша, и ее пышную шевелюру ощутимо дернули – явно не случайно. Маша рот благоразумно закрыла. – Пришлось научиться делать прически самой. Тебе бы, милая моя, тоже не помешало, – мама накрутила локон на палец и воззрилась на Машу через зеркало. – Объяснишь мне, какая муха тебя укусила? – Надо кое-кого сразить, – больше для себя, чем для кого-то еще разъяснила Маша. – Вот оно что, – мама просияла, – и кого же? – А это, мам, – вывернуться из железной хватки оказалось сложнее, чем думалось на первый взгляд, – строго конфиденциальная информация. – Ты всегда так говоришь. И тебе бы стоило сделать макияж. – Я справлюсь. – Я помогу. Короче говоря, волшебными мамиными руками и Петиными молитвами Маша потихоньку превратилась во вполне себе деловую мадам. Отказалась надевать каблуки, потому что шаталась на них как плакучая ива на ветру, поогрызалась на восторженные хвалебные оды ее образу и проиграла бой Петру, который с готовностью вызвал дорогущий тариф такси, чтобы «его сестра была настоящей королевой». Теперь «королева» мчала на вечеринку киношников и совсем не была уверена, что правильно поступает. А еще очень было боязно налажать. А еще не хотелось ругаться с Арсением – он и не ждет ее совсем, он там в своей стихии, к месту ли ему будет Маша, когда вокруг буквально его мечта? Сомнений было много, но они уже не имели места, потому что такси остановилось у дверей большого лофтового пространства где-то в районе Белорусской, судя по адресу на навигаторе. Водитель – таксистом назвать этого лощеного мужчину в строгом костюме было бы чуть ли не фактологической ошибкой, – галантно распахнул дверь и даже подал руку. И подмигнул. Кажется, в услуги сервиса это не входит. Маша обогнула автомобиль и встала перед дверьми в мир отечественной богемы. И вот сейчас она очень сильно захотела вернуться домой, откатить назад все приложенные усилия, все импульсивные идеи и просто дождаться Арсения – поговорить с ним по-человечески. Это ведь все так на нее не похоже. Ни наряд этот дорогущий, ни внезапный рывок до киношной тусовки, ни сомнения в себе, ни глупые мысли в голове – вся эта театральщина абсолютно не для нее. Маша всегда, всю жизнь верила в свое здравомыслие, и хоть и была способна на странные внезапности, но чаще всего эти внезапности были безопасные, обоснованные и объяснимые. А вот объяснить сейчас свое поведение она не могла, лишь могла бы только, наверное, придумать оправдания и снова выкрутиться – в этом она мастер. От этого голос разума, шептавший, что выступила Маша по первой дорожке и скатилась до уровня бульварных романов, тише не становился. За секунду до того, как она все-таки решила развернуться и расчехлить приложение такси, на периферии слуха возник знакомый смех. Маша повернула голову на звук и распознала Арсения – в одной рубашке, без пиджака и верхней одежды. Так и простудиться недолго. Впрочем, согревало его общество пресловутой «..ля», которая поддерживала задорную атмосферу своим хитрым – Маша была уверена, что оно хитрое, – хихиканьем, размахивая зажатой меж пальцами длинной тонкой сигаретой и – кошмар какой, – вертевшейся в Арсеньевском пиджаке, накинутым на плечи. Ну нет, теперь Маша никуда не уедет. «..ля» определенно подписала себе приговор. Хихикают они, как же. Расправить плечи, не глядеть под ноги, чтобы не казаться жирафом с поломанной шеей, не совать руки в карманы пальто и ни в коем случае не трогать прическу – все эти советы раздала мама уже Маше в спину перед самым выходом. Маша советы запомнила и игнорировать не намеревалась. Она вообще редко игнорировала советы, когда дело касалось ситуаций, в которых она до глупости плоха. В светских вечеринках Маша была плоха. Но никто этого не узнает. Маше хотелось верить, что в своей походке она сравнима с какой-нибудь голливудской звездой. Те обычно выбираются из своих лимузинов, опираясь на руки водителей, телохранителей и партнеров, затем – задерживаются, чтобы стилист убедился в безупречности их образа, сравнял волоски, подколол при необходимости платье. Надевают те самые солнцезащитные очки – чтобы вспышки журналистских камер не слепили глаза. Проходят по красной дорожке либо просачиваются сквозь толпу, которая расступается под натиском секьюрити. Машут руками, улыбаются, сверкая идеально ровными улыбками, а после – попадают на первые страницы журналов, восхищая фанатов и девочек-подростков, кои в будущем станут усиленно стараться походить на своих кумиров. У Маши кумиров не было. Маша сама себе кумир. Поэтому она попыталась как можно эффектнее пересечь тротуар. Не растрепать прическу. Не заляпать в луже длинную брючину вечернего наряда. Не посеять темные очки. Успех следовал за ней попятам, а глаза Арсения, который, естественно, заприметил сие явление еще издалека, расширялись все сильнее с каждым шагом. – Привет, – несколько ошарашенно выдал Арсений, как только Маша приблизилась. Быстро взял себя в руки, улыбнулся и, невесомо приобняв ее за талию, развернулся к своей коллеге. – Маша, это Галя, моя… – Жена, – ухмыльнулась Маша и инициативно протянула ладонь для рукопожатия. – Наслышана, Галя. Очень приятно. Строго говоря, особо Маша о Гале наслышана не была. Пара фраз от Арсения и длинная, возмутительно подробная постельная сцена. Галя, значит. Галя же, недоумевавшая, кажется, больше, чем Арсений, уже было открыла рот, но важную, без сомнения, мысль, ей высказать не дали: – Если ты нас извинишь… – и вот Арсений потянул Машу куда-то внутрь здания, ловко лавируя меж другими гостями, не выпуская ее руки из своей ладони. События летели со скоростью света. Маша не удивлялась. Маша была готова к полной херне. Она херню, собственно, и сотворила – вот, пожинает плоды. Арсений все-таки Машу убьет, сомнений почти не оставалось. Поэтому Маша все сильнее сожалела о своем прибытии. Настолько, что умудрилась на ходу схватить с пролетающего мимо бара бокал шампанского и одним глотком вылить содержимое себе в рот. Чуть не подавилась, однако, когда Арсений, наконец, завершил свой спринт по пересеченной местности и с настойчивым взглядом повернулся к Маше, она уже добродушно сияла во все тридцать два, как пингвин из «Мадагаскара». – Что-то случилось? – в его голосе прорезалось неподдельное беспокойство, а лицо совершенно не выражало вежливой увлеченности, которая так и сочилась в компании с Галиной, и, упаси боже, легкой игривости, радушной непринужденности и прочих позитивных настроев. Ужас, конечно. – Ничего не случилось, – абсолютно честно ответила Маша, а самой хотелось удариться головой о стену. – Просто решила составить тебе компанию. Арсений подозрительно всмотрелся в Машино лицо. – И даже не предупредила? – А в этом была необходимость? – наивно поинтересовалась она. – Ну, – Арсений многозначительно кивнул, – так было бы удобнее, не находишь? А если бы меня не было на улице? Если бы я уже уехал? – Было бы, наверное, очень смешно, – шире улыбнулась Маша. Арсений веселости не разделял. – Вот тогда бы я позвонила. Бессмысленный диалог, а также чувство собственного идиотизма вызывали головную боль. Маша беспечно огляделась. Нырять – так с головой. – Уже болтал с Бондарчуком? Арсений нахмурился – явно не поспевал за сменой Машиных настроений, но, тем не менее, тему поддержал: – Не довелось. Слежу за ним весь вечер, как настоящий сталкер. – Это заведомо проигрышная тактика. Идем, – лысая голова, единственная в своем роде, сверкнула в толпе, а в мозгах задорно поигрывали пузыри брюта. Маша потянула охуевающего недоумевающего Арсения за руку. – Идем-идем. Раз уж я здесь, нельзя упускать шанса. На ходу она хлопнула еще бокальчик – для куражу, смелости и притупления своих сокрушений по былой разумности, – и нырнула в толпу, как и завещалось, с головой. Арсений неизменно следовал позади, не выпуская Машу из поля зрения, а Маше было от этого очень тепло – с Арсением за спиной она точно не потеряется в незнакомом здании, не запутается среди чужих людей и не будет выглядеть беспомощной дамой в беде. А от вечера и правда стоило взять по максимуму – это все, что ей оставалось на подводной лодке. Маша буквально выволокла Бондарчука, – подумать только! – из цепких лап его знакомых собеседников, представилась, и завела непринужденную беседу. Бондарчук явно хотел свалить. Маша ему свалить позволить не могла. Она трещала и трещала обо всем на свете и слово за слово, провал за провалом, шутка за шуткой все же завладела его вниманием, заставила растечься о новых проектах, свежих идеях, мнении о последних Каннах и критике в адрес соотечественников. Арсений за всем наблюдал больше шокированно, чем увлеченно, но со временем тоже влился, отмочил парочку удачных юморесок, ненавязчиво перевел внимание на собственный фильм, и вот уже сама Маша стоит у него за спиной, наблюдая за беседой, но совершенно в ту не вслушиваясь. Хлопнула еще бокал. Плечи все еще расправлены, клатч на месте, напротив – очередной актер среднего пошиба расплескался на тему упадка искусства и политизированности фестивалей, как кинематографических, так и музыкальных. А вот и Арсеньевский режиссер – какие большие надежды на свое творение он возлагал! Лица сменяются лицами, бокалы бокалами, Маша уже и позабыла и о прическе, и о макияже, и о собственном наряде. Арсений неизменно маячил где-то неподалеку, а Маша летала по всему лофту, развлекая и развлекаясь, вертя шампанское в руках, задорно хохоча от действительно удачных шуток и с интересом вслушиваясь в чужие истории. Один мужик – сценарист Арсения, похоже, тот самый любитель постельных сцен, – оказался и любителем покера, так что с ним Маша балаболила добрые сорок минут – там было, где разгуляться. Разболталась и с Галей – какой это уже бокал по счету? Галя, на удивление, интересная баба! С ней и за бытовуху затереть можно было, и за экономику, и в политике она неплоха. Смущал лишь Арсеньевский пиджак на ее плечах. Собственно, ради этого пиджака Маша к Гале и подобралась – миссия, достойная шпионских триллеров. Пока Галина рассуждала, что с ростом потребительского кредитования Центробанку ничего не остается, кроме как поднять ключевую ставку еще на сто базисных пунктов, Маша, которая совершенно не была солидарна с этим мнением – потому что сотка никак не повлияет, а помогут теперь лишь макропруденциальные меры, – мимоходом стянула пресловутый пиджак в ненавязчивом объятии, распрощалась вежливо и изящно и вернулась к своему Арсению. Арсений все охуевал. Маша была в ударе. Остаться с Арсением более-менее наедине удалось лишь у барной стойки, когда у Маши, кажется, уже болел язык от собственной болтовни. Тот потягивал минералку, и очень настойчиво лезли догадки, что он держит себя в узде, чтобы уследить за своей подвижной, как ртуть, спутницей. Он все еще ничего не понимал, но благородно помалкивал. И не отводил от Маши взгляда. Маша же, порядком принявшая за воротник шампанского, осмелела, оборзела, откинула сомнения. Кошмар, какой же кошмар. – Арсений, – Арсений, кажется, только того и ждал, и напустил самый участливый на свете вид, – Я думаю, нам надо поговорить. – Я и не надеялся. Мне радоваться или опасаться? – сквозь участливость теперь пробивалась настороженность. – Не знаю. Арсений глубоко и задумчиво кивнул. Допил минералку. Помолчал. – У нас все хорошо? Маша встрепенулась: – Конечно. Конечно, все хорошо. Ты о чем вообще? Теплые ладони легли на талию, а в глаза забрался внимательный взор светлых глаз. – Каждый раз мне кажется, что еще больше ты меня удивить не сможешь. Но сегодня я чуть инфаркт не схватил. – Да ладно, – Маша нервно мотнула головой, – не тот возраст еще. Выпад Маше показался смешным. Арсений на это лишь улыбнулся уголками рта – конечно, он-то минералку пьет. – Поедем домой? – предложил он. – Потанцуем? Вот теперь Арсений снова смотрел своим странным нечитаемым взглядом. А Маша чувствовала, что сейчас доставляла ему больше беспокойств, чем радости, внеся смуту в его бесхитростный вечер. Ворвалась, как тайфун, навела шумихи, приковала переживаниями о собственной персоне и все продолжала чудить. Она теперь четко осознавала, что идея приехать сюда с самого начала была просто умопомрачительно глупой. И пыталась исправить ситуацию как могла. Поэтому покорно пошла на танцпол, ведомая чужой рукой. Покорно и завороженно, потому что раньше с ней подобного не происходило. Как оказалось, это не так уж и страшно. И раньше она не звала никого танцевать, раньше она не клала руки на плечи в белой рубашке, такие любимые и незаменимые, раньше она не смотрела глаза в глаза в мелодичных переливах, не обращая внимание на собственные ноги. Она никогда не была в танце так близко к партнеру, она никогда не думала, что простые движения могут вызвать столько нежности и волнения. Ее никогда не поддерживали так бережно, никогда не крутили в плавном изящном пируэте так умело, никогда подобный момент не вызывал трогательной влажности в уголках век. Арсений довольно скоро отпустил свой странный взгляд, вернул теплую улыбку, смешные ремарки тихим голосом на ухо. Лишь крепче сжимал Машину талию, лишь глубже всматривался в душу и вызывал непроизвольную улыбку. Маша тонула в волшебстве и тонула в Арсении. И это, наверное, единственное, что за сегодняшний вечер ей бы не хотелось изменить. – Ты говорила, что не умеешь танцевать, – с улыбкой напомнил Арсений. – Неужели, поверил? – Маша коротким движением провела по его плечу. – Конечно, не поверил. Они плавно двигались в танце. Маша боготворила свои давнишние занятия и то, что сбежала с них лишь спустя несколько лет, а не сразу – ведь сейчас пришлось бы ловить испанский стыд каждую секунду. А может, и нет – Арсений вел, вел и направлял мягко и уверенно, не оставляя шансов оступиться и позволяя полностью забыться в моменте. Смотрел, и в животе тоже что-то танцевало – наверное, это называют «бабочками». Все метафоры литературы и кинематографа резко стали близкими и знакомыми, они не врали – так оно действительно и бывает. Сносит голову, порхают бабочки в животе, глаза светятся, звуки притупляются. Маше уже не казалось, что она приехала сюда совсем уж зря. Иначе она бы не получила такого… Такого невероятного, незабываемого и непередаваемого… Боже, да слов-то не подобрать. Не зря она все же приехала. Зря, наверное, отказывалась изначально. Музыка закончилась. Арсений оставил легкий поцелуй на тыльной стороне ладони, а затем и на щеке. Шепнул спокойно и еле слышно: – Поехали домой.  

***

  Маша прикрыла за собой дверь. Ткнула в выключатель на стене – коридор озарился светом, явив стоящего напротив Арсения. В пиджаке – слава Машиному терпению и ее же рукам загребущим, ведь Галя явно не намеревалась отдавать пиджак до победного. Они стояли друг напротив друга в тишине. Каждый думал о своем. О чем думал Арсений, Маша не знала, а сама она понимала, что разговор уже неизбежен. Серьезный разговор – из тех, в которых Маша была до больного плоха. Она плоха в серьезных разговорах и светских вечеринках – две Ахиллесовы пяты. Готовит еще паршиво. Три пяты, получается. Не так плохо, конечно, но могло бы быть и лучше. В подтверждение Машиным догадкам Арсений засунул правую руку в карман брюк и уточнил: – Теперь поговорим? Поговорить было бы неплохо. Но Маша чувствовала, будто снова феерически облажалась. Чувство это не приносило ясности уму и не помогало формулировать мысли во внятные изречения. Почесала бровь: – Говори о том только, что тебе ясно, иначе молчи… – и умолкла. С чего начинать-то? Как о таком говорить? Как вообще говорить? Маша, возможно, разучилась. – Я поставлю чай, – равнодушно бросил Арсений и двинулся на кухню. Смирился, поди. Маше снова хотелось расшибить голову о стену. – Стой, – Арсений послушался и медленно, словно нехотя, повернулся. Маша явно вымотала ему весь мозг. – Это всего лишь Толстой, чего ты? Не поговорить с человеком, который достоин разговора – значит потерять человека, – Арсений закатил глаза. – А это Конфуций. Так. Дай мне две секунды. Маша, удостоверившись, что никто никуда не собирается ретироваться, оперлась на входную дверь – она еще даже не успела снять обувь, потому что каждое действие давалось ей с трудом, очень медленно и вдумчиво, будто это позволило бы замедлить приближение неизбежного. – Ты читал Библию? Арсений уже в лице не менялся – устал. Просто согласно кивнул, согласно и вымученно. Маша все еще считала, что расшибиться о стену – не самый плохой выход. – Там же семь смертных грехов, помнишь? Гордыня, жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. – Было такое. – Вот. Мне всегда казалось, что это какая-то странная классификация грехов. Смертных именно. То есть, – она глубоко вздохнула, четко понимая, что начала слишком уж издалека. Возможно даже, она несет чушь. Зато знаниями блеснет, что уж там, – уныние – какой-то дурацкий смертный грех. Да простит меня господь, если что, я надеюсь. Но ведь серьезно – а если у человека депрессия? Он же это не контролирует. Арсений молчал и слушал. Терпеливо, давая потоку сознания вырваться наружу. Явно не то, о чем он хотел бы поговорить, но, как говорится, чем богаты. – Я думаю, что есть восьмой смертный грех, – Маша гордилась уже тем, что довела свой бред до логической развязки. – Ничего себе. – Погоди. Я только настроилась, – она подняла ладонь, собираясь с мыслями. – Угадаешь, какой? – Что? – Восьмой грех. – Нет. Ну вот. И на что только Маша надеялась? Арсений уставился в стену и поджал губы. – С тобой невозможно говорить на серьезные темы. – Возможно, – возразила Маша. – Нет ничего невозможного. Мне просто тяжело. Но я стараюсь, без шуток. – Хорошо, – кивнул он – принимал правила игры, как и всегда. Чудесный, чудесный Арсений. – Восьмой смертный грех, я понял. И это?.. – Это, похоже, ревность. Вопреки ожиданиям Арсений не рассмеялся, не начал бросаться ироничными комментариями, не шутил и не подтрунивал. Маша сглотнула вязкую слюну. Больше она ничего не скажет. Она даже не знает, как продолжать этот странный разговор. – И к кому же? – а вот Арсений был настроен основательно. По прогнозам, переговоры должны были пройти в более непринужденной атмосфере. Тому должен был поспособствовать ликбез в основы теологии и цитаты великих. Но, кажется, не клеилось. Маша приняла поражение. Наверное, можно говорить открыто. – Я… – открыто говорить, правда, тяжело. Собственная глупость разъедала изнутри. – Я прочитала твой сценарий. До конца прочитала. От корки и, – хитровыдуманный жест руками, – до корки. И там… – Постельная сцена, – снова кивнул Арсений, словно уже знал все наперед. – Она самая. И еще потом… – История в инстаграме, – подсказал он. Маше можно в принципе помолчать – за нее и так все скажут. – И это тоже, да. – И ты приехала после того, как посмотрела это видео? – Похоже на то. Арсений был серьезен, как никогда. Маше было страшно, как никогда. Больше всего от того, что Арсений мог бы прямо сейчас назвать ее дурой и хлопнуть дверью – и был бы прав в каждом слове и действии. Маша все это понимала. Ей было, если честно, стыдно. – Ты настолько мне не доверяешь? – он склонил голову набок, всматриваясь в Машины черты. – Я тебе доверяю полностью и безоговорочно, – Арсений все смотрел, понимания в его глазах не прослеживалось. – Я, наверное, не доверяю себе. – В каком смысле? – В таком, – пульс поднялся до какого-то опасного для жизни темпа. Маша мяла пальцы левой руки в правой, это немного отрезвляло, но лишь немного. – Это я для красного словца. Нельзя же сказать «не доверяю в себя», а сказать «не верю в себя» – пошловато. Не суть, – она махнула рукой. – Вот это все, – она очертила собственную фигуру в нарядных тряпках, сверкающих украшениях и тонне макияжа, – совсем не я. А то, что я – как будто такое все… Да что я вообще рассказываю. Ты разве никогда не ревновал? – Ревновал, – согласился Арсений. – Много ревновал, часто. Но у меня были причины. – Понятно. Они помолчали. Молчание было до ужаса неуместным в этом разговоре, в квартире и в Машиных ушах. Если она не может выдавить из себя больше ни звука, пусть хоть Арсений что-нибудь скажет. Он же должен понять – всегда понимает. Малодушно, конечно, сбрасывать ответственность на другого человека – Маша такое не приемлет вообще, – но в данной ситуации ей казалось, что выхода больше нет. – С восьмым смертным грехом нам будет очень тяжело, – тихо произнес Арсений. – Ты же понимаешь, что я артист… – Актер, – встряла Маша. – Не перебивай, – отмахнулся он. – У меня всегда будет фанатская база, а у тебя всегда будут поводы беспокоиться. Поводы, – подчеркнул, – не причины. На съемках – тоже. – Я это знаю. – Я рад, что ты это знаешь. Тогда что конкретно происходит? Маша пожала плечами. Комбинезон давил, будто сжимая ребра и не позволяя легким наполниться кислородом. Щеки ощутимо горели, а в висках стучала кровь. – Наверное, я боюсь, что перестану быть тебе интересной. Рано или поздно. Вот показалось, что все же рано. Теперь Арсений смотрел в пол – что-то обмозговывал. Обмозговывал он это «что-то» довольно долго, так что Маша перестала надеяться на ответ. Нервишки шалили нещадно, а нервишки у Маши обычно не шалят, но с Арсением все всегда наперекосяк. И дело не в нем – дело в Маше. В том, как сильно она его любит, как сильно боится потерять то, что раньше казалось недостижимой мечтой. И в то же время мириться со всем, что можно только придумать, лишь ради того, чтобы эта мечта не рассеялась восвояси, она не собиралась. Мечта мечтой, но принципы у Маши были. Арсений оттолкнулся от стены и сделал шаг в Машину сторону. Любил он вот так не оставлять ей путей к отступлению. – Я, Маша, ревновал тебя так, что прям злость брала, – внезапно выдал он. Маша подняла глаза – Арсений теперь был довольно близко, так близко, что можно было рассмотреть каждую мимическую морщинку на его лице. – Чтобы ты понимала масштаб катастрофы – ревновал тебя к Пете. – Пожалуйста, конкретнее, иначе я могу рассмеяться, – нервно хмыкнула Маша. – Это было до того, как я узнал, что вы с ним близнецы, – великодушно уточнил Арсений. – Двойняшки. – Какая разница? – и правда, особо разницы нет. Стена – вон она, можно просто приложиться головой и все закончится. – Потом – Саша со своими розами. Причина же? – Причина, – покорно согласилась Маша. – Ты никогда не говорил. – Потому что это глупо. Маш, – Арсений незаметно оказался так близко, что аж дух захватывало – когда успел-то? Даже широко распахнутые глаза не могли вместить целиком его высокую фигуру, – я подниму эту тему один единственный раз просто потому, что это, оказывается, не очевидно, – Маша очевидности была бы очень рада. – Ты для меня очень важна. И я настроен серьезно. Она, кажется, не дышала уже. Комбинезон давил и давил, перекрывая доступ к воздуху. Так можно поймать кислородное голодание. Поначалу эффект может быть интересным – галлюцинации там, например, – а потом мозг умрет. Было бы очень не к месту. О чем Маша думает вообще? – Я уже однажды облажался и развалил свой брак. И я не хочу, чтобы то, что у нас с тобой сейчас есть, так же бездарно развалилось. – Все из-за ревности? – выдавила Маша. Арсений неопределенно пожал плечами. – В том числе. Одной причины не назвать. И я все еще не хочу говорить с тобой об этом здесь и сейчас. – Ну, нет так нет, – Арсений, кажется, поморщился – пора бы смириться, что у Маши язык без костей, – но сейчас она вставляла свои пять копеек хотя бы для того, чтобы убедиться, что еще не умерла. А она может – прямо в эту секунду. – Если мы с тобой собираемся продолжать, – он снова коснулся Машиной талии – она это очень любила, – и провел пальцами в успокаивающем жесте. Плечи немного расслабились, – я прошу тебя не сомневаться ни во мне, ни, тем более, в себе. А теперь, похоже, надо что-то ответить. Маша постепенно училась вести серьезные разговоры. Еще парочка феерических глупостей, и она станет гуру. – Я не буду. – Отлично. Мы с тобой говорили о ревности? – Маша слабо кивнула. – Знаешь, когда я последний раз ревновал? Теперь Маша помотала головой. Только на это и была способна. – Буквально полчаса назад, – пояснил Арсений. – Представь, как я удивился, когда увидел тебя на улице. Ты была красивее, чем любая другая девушка в этой толпе. – Была? – бессовестно брякнула Маша. – Есть. Ты всегда красивее любой другой девушки в любой толпе. Так лучше? – Так нормально, да. – Ты бы видела, как на тебя смотрели. Ужасными взглядами, Маша. Ужасными, – Арсений переместил ладонь ей на плечо. Плечо почти воспламенилось. – И твой наряд тоже просто ужасен. – Спасибо, я очень старалась, – Маша не отрывала взгляда от лица напротив. Ей совсем такое было не свойственно. Но все бывает в первый раз, правда? Поэтому: – Под ним, кстати, ничего нет. – Я так и понял, – многозначительно хмыкнул он. – Вот когда понял, понял и то, что сегодня мне придется твой ужасный наряд снять. – Он настолько ужасен? – делано изумилась Маша. Вышло, видимо, неубедительно. – Просто кошмарен, – пальцы легли на золотые пуговицы. Первая вылетела из петли. – И твои бесконечные черные футболки, – вторая последовала за ней, – и джинсы твои – сущий ад. Третья пуговица освободилась от ткани. Осталась последняя. Арсений вплотную приблизился к Машиному уху, от чего мурашки пробежали вниз по шее и куда-то дальше. – Как думаешь, почему я сплю на диване? – Потому что ты идиот? – предположила Маша. – Самый настоящий идиот, – последняя пуговица ослабила хват на животе. Маша, наконец, свободно вздохнула. – Ты закрыла дверь? – помотала головой. – Очень беспечно. Арсений просунул руку куда-то Маше за спину. Послышался щелчок замка. Лица были в ничтожном друг от друга расстоянии. Одно движение – и губы коснутся губ, и тогда процесс уже будет необратим. Один шаг – и все. У Маши ехала крыша. – Лучше без света? – глупо уточнила она. – Мне все равно. А дальше… А дальше – тягучий, долгий, не прекращающийся поцелуй, который забирает дыхание без остатка и опустошает мысли. Дальше горячие ладони на ребрах и тонкие пальцы на ремне брюк. Дальше медленные шаги, куда – непонятно, да и неважно. Дальше кожа к коже, выдох и вдох, трепет ресниц на щеке. Холод паркета под босыми ногами, соприкосновение колен в тех же неудобных медленных шагах. Черный комбинезон, оставшийся позади вместе с пиджаком – где-то еще у порога квартиры. И это тоже неважно. Распахнутая рубашка и спокойный рельеф мышц. Скольжение ткани по бедрам вместе с очередным роем мурашек. Светящиеся в полутьме глаза, глаза, которым невозможно не доверять и в которых теперь невозможно сомневаться. Прохладные простыни кровати, тихий скрип прогнувшегося матраса. Поцелуи на шее, на ключицах, за ухом, у линии роста волос. И снова вдох и выдох, кожа к коже. Теплые объятия, руки, обвивающие шею сзади, свои и чужие руки. Чужие, но очень знакомые, будто известные наизусть. Ладонь на лодыжке, на колене, на бедре, ладонь на груди, на животе, на щеке. Влага губ – везде, где только можно представить. Вдох и выдох, тихий и шумный, резкий и долгий. Пальцы переплетены в замок, прижаты к подушке, которая окончательно сбилась под телом, глаза в потолок, глаза закрыты и снова распахнуты, потому что невозможно не смотреть. А смотреть тоже невозможно – пелена застилает взгляд. Хватка на талии до красноты, мягкие волосы в руке, в руке лицо, в руке чужие родные плечи, в руке целый мир. Это больше, чем чувства, это что-то, для чего человечество еще не придумало название. Это полеты во сне и наяву, потому что сон и явь теперь неотличимы, но так хочется верить, что все по-настоящему. Снова и снова – чтобы запечатлеть в памяти реальность момента. Еще и еще раз, чтобы не усомниться, чтобы почувствовать каждым нервным окончанием, каждой клеточкой, каждым уголком. Больше ничего нет – только оглушительное в тишине квартиры дыхание, только имя на губах, только березжущий за окном рассвет. Маша побывала в голливудском фильме и на страницах классики художественной литературы. Она дышала своим счастьем, дышала и чужим счастьем, это самое счастье переплелось во что-то единое так же, как переплелись души и тела. Это было сродни оазису в пустыне, теплому ветру на холоде, необходимому и достаточному условию существования. Самая правильность щемила сердце, щемили сердце крепкие объятия и твердые руки, укрывающие от большого и неприветливого мира. Одеяло – тоже укрывало, но горячего тепла Арсения под боком было бы достаточно с лихвой. Через пару-тройку часов придется вырвать сознание из этой сказки, и совсем неизвестно, хватит ли на то силы воли. Потому что пока Маша не представляла, как же она добровольно сможет от нее отказаться, пусть и на время. – Она замужем, – голос Арсения нарушил священную тишину. Он точно знал, что Маша не спит – наверняка чувствовал неровное биение сердца прямо рядом со своим. – Кто? – Галя. Она же тебя беспокоит. Маша придвинулась ближе и обхватила его грудь своей худой рукой. В рассветных лучах кожа казалась бледной и полупрозрачной – почти в тон кожи Арсения. Как могут быть люди такими разными и такими одинаковыми одновременно? – Муж не стена – подвинется, – пробормотала она первое, что пришло в голову. – Вот оно как, – в голосе не было укора, только неудержимая ирония. – Галя вышла замуж пару недель назад. Как тебе такое? – Крыть нечем, – вяло сдалась Маша. Ей, если честно, на эту Галю теперь было плевать с высокой колокольни. Арсений повернул голову и прижался губами к Машиному лбу. Она прикрыла глаза. Спать хотелось, но не хотелось засыпать и тратить этот момент на дурацкие базовые человеческие потребности. У Маши сейчас одна потребность – чтобы Арсений никуда не уходил. – Так почему ты дрых на диване все это время? – Не хотел спешить. От абсурдности последнего Маша даже распахнула глаза, приподнялась на локте и недоуменно уставилась на Арсения. Он никак не смутился – прямо глядел в ответ, готовый к бою. Хотя нет, к бою он явно уже не был готов. Так, к символической потасовке. – Ждал момента, если тебе угодно. – Это какая-то фигня, – нахмурилась Маша. – Нет, – он хохотнул, – это просто суть романтики. А ты просто отвратительно прагматична. – И я этим горжусь. – Ужасно, Маша. И, – он настойчиво уложил ее голову обратно к себе на плечо, – чтобы ты снова себе чего-нибудь не надумала – Маш, правда, ты меня когда-нибудь убьешь своими выкрутасами, – все это не из-за твоих кринолинов. – А я уж расстаралась. – Все из-за того, – невозмутимо продолжал Арсений, – что сегодня просто был момент. – Да какой момент-то? – Тот самый. Больше на эту тему Маше от Арсения добиться ничего не получилось. Пришлось принять это как данность. Был просто момент. Наверное, момент многое решает. Оставалось спать не больше трех часов. Это были самые спокойные, самые крепкие и самые чудесные часы за последние годы. Если бы Маша спросила Арсения, он бы без сомнений согласился.