Больше никаких какашек (?)

Я решил написать рассказ о том, как вылез из жопы мужика, играющего в «танки» на унитазе. Да, люблю эффектные вступления. К тому же, такова сама реальность: в жизни каждого мужчины наступает день, когда поход в туалет оборачивается незабываемым приключением. Особенно, если этот мужчина танкист. Рассказ должен был создать в голове читателя мощную синусоиду, ведущую от сакрального к профанному и обратно. Как это работает. Сначала мы с читателем смакуем обстоятельства коричневого рождения и вспоминаем кинофильм «Чернокнижник-2». Затем в повествование врывается протяжная лирическая нотка с аллюзией на текущую войну… На позабытом телефоне безнадёжно проигрывалась партия в «Танки» — советские монстры метали в воздух башни и клубы дыма. …А потом узнаём, что я появился в заднице пятидесятилетнего менеджера среднего звена неслучайно. У меня есть Миссия, а Роман Никифорович — Избранный. Написал, значит, солидную часть текста и даже придумал концовку. Однако писателя, как и мобильного танкиста, на каждом шагу подстерегают опасности. Внезапно я спросил себя: зачем всё это? Нет, ну сама история хорошая! Фекальный Мефистофель искушает среднестатистического россиянина разорвать привычный круг рутины. Обещает остановить личное кредитное колесо Сансары и даровать россиянину свободу. Между строк поднимается тема свободы в капиталистическом обществе, вольно цитируется Фромм. Для эстетов припасено изначальное отсутствие четвёртой стены и слияние жизней литературных персонажей, автора и читателя в единый метатекст. Ну и какашки, конечно. Какашки… Откуда, откуда же только лезут из меня все эти бесконечные реки говна и как бы случайное прощупывание чувствительных «мужских» тем? Зачем?! Протискиваясь к сияющему анусу Романа Никифоровича, я случайно заехал локтем в простату. Задний проход сладострастно сжался, заслонив свет. Да-а-а… похоже, в мужской беременности есть определённые плюсы… Почему я не могу поговорить с читателем честно? Установить искренний контакт без вымученного бутерброда из гомосексуализма, говна, политической актуалочки, спонтанных порывов откровенности и усердной дрочки на литературную форму? Я поговорил об этом с психологом. У меня были надежды, что я просто латентный гей. Я это себе представлял так: психолог это доподлинно установит и выдаст сертификат гейства, который можно обналичить в полусекретном магазине для голубых вроде памятной советской «Берёзки». Ну, знаете, такие магазины, где показываешь сертификат с голубой печатью, и тебе без разговоров дают депутатский значок, музыкальную премию, уродливый дорогой автомобильчик и столько денег, чтобы никогда больше не ходить на работу. И ещё кокаин, но кокаин мне не нравится, я готов обменять его на второй уродливый автомобильчик, потому что с детства люблю машинки. Сейчас я уже взрослый, имею настоящий автомобиль, но также дома стоят на столике целых три игрушечных машинки. Я до сих пор играю с ними. Это важная деталь, запомните. Должен признаться, мои представления о психотерапии заметно расходятся с действительностью. Оказалось, психологи не выписывают гейские сертификаты! Да и вообще потом выяснилось, что мужчины мне не нравятся. Так что в голубую «Берёзку» ход заказан, и депутатом мне не стать. В общем, вместо аудиенции с Элтоном Джоном, мы с психологом отправились в детские воспоминания, и, конечно же, ответ лежал на поверхности. Всё как всегда: достаточно честно поглядеть в прошлое, чтобы сразу понять, почему страдаешь в настоящем и будешь страдать в будущем. Одно из моих первых ясных детский воспоминаний о том, как я обкакался. Это было время, когда я уже понимал, как пользоваться горшком, но ещё иногда забывал снять перед этим колготы. Я ставил горшок возле разложенного дивана, заваленного машинками. Снимал или забывал снять колготы. Садился и гонял стальных коней по велюровым трассам, пока жопа проворачивала шоколадные дела. В этом смысле упомянутый выше лирический герой Роман Никифорович это я и есть. Ничего удивительного. В общем, в тот день я смачно навалил в коричневые колготки, сидя на горшке. Мамы дома не было, только дедушка и папа. Мыл меня дедушка — папа брезговал и держал с моими какашками дистанцию. Я хорошо запомнил эту сцену: стою в ванной, дедушка меня моет. Папа при этом заглядывает в ванную, кричит, какой я дурак, раз опять забыл снять штаны перед горшком, но видит какашки и моментально выбегает из ванной. Один раз, второй, третий… Папу я боялся. Когда он приходил пьяным, то мог на что-то обидеться и прицепиться ко мне. Однажды влепил пощёчину. Трезвым папа был напускно суров, чтобы поменьше со мной взаимодействовать. Долгая история, расскажу в другой раз. В общем, папа был недосягаемым, строгим и страшным взрослым. Который боялся моих какашек. Дети такие моменты просекают моментально и цепляются за них мёртвой хваткой. После того случая, какашки, да и вообще все составляющие анальной фиксации, стали моим оружием и моей бронёй. Тогда, и сейчас. Мир вокруг с каждым годом всё страшнее. А когда мне страшно, я знаю, что делать. Нет такой проблемы, нет такого врага, которого бы не смыли говняные реки с выпирающими упругими голубыми берегами. Поэтому ничего удивительного в говняном мужерождении нет. Есть только грустная история маленького мальчика, у которого не было ничего, кроме какашек, чтобы себя защитить. Но что там с Романом Никифоровичем, кредитной «Вестой» без подушек безопасности, карьерой хрен-пойми-кого и танками десятого уровня? В рассказе я предложил честную, на первый взгляд, сделку: променять «День сурка» на «День миномёта». То есть, поехать к Мавзолею, перебить охрану и похитить труп Ленина. Предполагается, что я сделал это по заданию СБУ, потому что помимо всяких анальных штуковин, читателей хорошо включает политическая актуалочка. Одни будут любить, другие ненавидеть. То есть, внимание читателя гарантированно. Роман согласился. На трёх страницах я смачно расстреливаю из пулемёта сотрудников службы охраны, а Роман Никифорович прячет труп Владимира Ильича в своём, и без того уже изрядно растянутом, заднем проходе. Ещё никогда Владимир Ильич Ленин не втягивался так быстро в дела революционной важности, как в эту ночь. Вернувшись к Никифоровичу домой, мы пьём водку и слушаем приближающиеся сирены. Здесь я задумал сильный сюжетный твист: Роман понимает, что я его обманул, и одну рутину подменяю ему на другую. Глобально, он как был рабом своего колеса, так и останется. Просто вместо демо спринтов будут проверки ануса в тюрьме строгого режима. Раскрыв обман, Роман Никифорович совершает невозможное для персонажа литературного текста: исчезает. Исчезает, оставив меня с дырой в тексте и с перемазанным калом трупом Ленина, который начинает мерзко хихикать. И ещё со мной остаются мысли. Кто я? В чём моя рутина? Работу я люблю, она нескучная и какая-то светлая, что ли. С женщиной, хоть это и сложно, но всё-таки пока удаётся выбираться из колеи, что-то менять, откровенно говорить, открываться и доверяться. Поэтому в отношениях я тоже не чувствую оборотов колеса, зато чувствую тихое счастье. А вот в отношениях с миром вообще — ну… Членодевки, геи, коричневые гейзеры и беременные мужики ощетиниваются упругыми мясными отростками — и реальный мир отступает. Дело даже не в антураже клипов группы Erasure, а в том специфическом отношении к миру, при котором я постоянно жду беды. А чтобы не сойти с ума от постоянного ожидания, я свою тревогу постоянно зашучиваю с помощью специфического болезненного юмора. Часто этот юмор направлен против меня же. «Бей своих, чтоб чужие боялись», да. Как-то я наелся мухоморов и увидел собственную тревожность со стороны. Ей оказался маленький серенький хомячок, который быстро-быстро бежал в нескольких направлениях, распространяясь в прошлое и будущее одновременно. Я нажал «стоп» и посмотрел на застывшего хомку, тянущего лапку в попытке зигануть. «Это вот и есть я, когда тревожусь?». Да. Это я и есть. Теперь я хочу сделать то же, что сделал Роман Никифорович, оказавшийся намного меня мудрее и глубже. Я хочу исчезнуть. Но не как личность, а как набор тревожных инструментов, которыми бесконечно ощупываю реальность. Исчезнуть, как упомянутая синусоида, тянущая моих немногочисленных читателей по сюжету. Я хочу остановить колесо. Именно поэтому перед вами сеанс саморазоблачения. Текст и его автор полностью препарированы. У читателя больше нет шансов обмануться моими коричневыми художествами. Теперь вы знаете, что таится за эпатажем, безумием и декадансом. Ничего особенного: большую часть своих текстов я написал трезвым, попивая чай и лопая бутерброды с колбасой. Я хочу другую форму контакта, чище и честнее. Верю, что могу быть интересен даже если в моих текстах бомжи не будут трахать собак (или наоборот). Верю в себя, но не доверяю себе, поэтому без жалости палю все явки и пароли. На случай рецидива. Вы знаете правду, и это даёт мне шанс прорваться сквозь текст, оставив в нём такую же рваную дыру, какую до этого проделал дорогой Роман Никифорович. Поэтому я сбегаю из повествования, оставляя вас в разгромленной гостиной, куда вот-вот ворвётся спецназ. Осмотритесь. Труп Ленина мерзко хихикает из-под дивана. На столе потеет бутылка водки, наполовину полная, если вы, конечно, оптимист. Чистые стаканы на кухне, в буфете. Ещё есть время опрокинуть рюмашку, аппетитно хрустнув солёным огурчиком. Откинуться на диване, смотря на белое небо потолка. Подняться. Отодрать Ленина в очко. Налить и выпить. Может быть, вы курите? Это уместно. Спецназ собирается у двери квартиры. Сейчас начнётся! Пулемёт за занавеской, аптечка на столе, под соломенной шляпой. Боритесь! Но если, всё-таки, надумаете уходить, тогда цельтесь меж двух пробоин в тексте, едва различимых на фоне ковра. Там тонко, прорвётесь. Теперь всё зависит от вас. Удачи!