Часть 14. Потеря

Снаружи все льет и льет дождь, улицы практически пустынны. В запряженной лошадьми крытой повозке, пробиравшейся по грязным тропинкам, Эмилия постоянно обращает внимание на каждый громкий шум или движение, одетая в свою обычную одежду — простую рубашку, брюки и зеленый плащ. Из-за внезапно свалившихся на нее документов Эмилия смогла выехать только ближе к вечеру, несмотря на то, что имеет официальное разрешение от Эрвина отлучиться на день. Не хотелось потом в суматохе разбираться со всеми бумажками. На лице застывает мрачное выражение, а разум полон мыслей о тревоге и беспокойстве за родителей. Дождь льет нещадно, создавая водяную завесу, застилающую обзор. Вдалеке гремит гром, низкий и угрожающий, сопровождаемый вспышками молний, которые на мгновение освещают локацию, прежде чем улицы вокруг вновь погружаются в полумрак. Лужи образовываются стремительно, и от каждого нового всплеска на их поверхности появляется рябь. К концу пути поднимается ветер. Эмилия прибывает на место с колотящимся сердцем. Она быстро оказывается на земле, плотнее оборачивая плащ. Ботинки ее хлюпают по грязи, капюшон моментально намокает. Зрелище не из лучших — семьи жмутся друг к другу, чтобы защититься от дождя, дети плачут, взрослые бормочут молитвы себе под нос. Глядя на этот царящий хаос, Эмилия ощущает прилив сочувствия к тем, кто пострадал от внезапной эвакуации. Но, по крайней мере, им предоставили временное убежище, место, где они могут жить спокойно до тех пор, пока не найдут что-то получше. — Вашей фамилии нет в списке, Эмилия. — Что? — Что? — каким-то противным голосом передразнивает мужчина, отвечающий за сбор информации об эвакуированных из Троста гражданских. — Посмотрите еще раз. — Уже три раза проверил. Если фамилии нет, значит, ваших родителей среди эвакуированных тоже нет. Чувство страха охватывает женщину. Ее матери и отца нет в списке? Возможно ли, что они не успели эвакуироваться вовремя? Мысли моментально поглощаются беспокойством и неуверенностью. В очередной раз оглядывая толпу в поисках знакомых силуэтов, Эмилия задерживает дыхание. Терять самоконтроль нельзя, ей нужно оставаться сосредоточенной. Родители неглупые, являются находчивыми людьми; возможно, они нашли убежище где-то в другой части территории, отведенной для эвакуированных. С каждым шагом сердцебиение отдается эхом в голове все сильнее. Женщина тщательно осматривает местность, вглядываясь в каждое лицо, в каждый уголок. Взгляд скользит по всем предметам вокруг, Эмилия то и дело трет нос пальцем, отмечая всех, кто проходит мимо. Протискиваясь между рядами сложенных друг на друга ящиков, обходя лужи, Эмилия постоянно оборачивается. Поиски продолжаются еще в районе тридцати минут. Эмилия пробирается сквозь лабиринт палаток и самодельных сооружений, подавляя усиливающуюся тревогу. Время от времени женщина останавливается, чтобы прислушиваясь к голосам. Хотя внутри и поселяется отчаяние, она не теряет надежды. Проходя мимо костров, которые развели, как только дождь закончился, Эмилия как ненормальная всматривается в лица всех. Неподалеку играют дети, не обращая внимания на окружающий их кошмар. Старики сидят, сложа руки на коленях, вспоминая о днях в Тросте, в то время как парнишки предпринимают попытки произвести впечатление на девчонок рассказами о своей храбрости. Эмилия заглядывает даже в темные углы, где в мерцающем свете фонарей устрашающе пляшут тени. Ничего. Родителей нет. Осознание этого приходит не сразу, но с каждым новым шагом становится все отчетливее. Отца и матери нигде не видно. Их нет среди нескольких десятков людей, они не прячутся ни за каким построением, ни за углом, ни в переулке. Это как удар под дых. Волна отчаяния захлестывает Эмилию, не проходит и пяти минут, обдавая мысли ледяным холодом. Желудок скручивается в узел, руки сжимаются в кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев. Зрение затуманивается, пока Эмилия обрабатывает информацию. Ей кажется, что мир вокруг рушится, однако женщина заставляет себя не терять бдительность окончательно. Она не может позволить себе поддаться отчаянию. Не перед людьми. Еще раз осматривая окрестности, пытаясь найти хоть что-нибудь, что указывает на нахождение матери и отца на территории, Эмилия сглатывает. Она снова обходит ближайшие скопления людей. Но как бы ни старалась, как бы долго ни искала, нигде не может найти родных. В горле образовывается комок, заглушающий все звуки протеста. Глаза щиплет от образовывающихся слез, однако женщина лишь трясет головой. Она не собирается плакать. Нет, нельзя. Не тогда, когда на нее смотрят испуганные гражданские. Какую картину солдата разведкорпуса она сформирует, если позволит себе разрыдаться? С выражением решимости Эмилия направляется к нескольким повозкам, стоявшим неподалеку. Шаги уверенные, широкие, взгляд прикован к одному конкретному транспортному средству. Подойдя к кучеру, женщина окликает его грубым голосом: — Эй! — говорит, указывая в сторону города. — Трост, — добавляет тоном, не терпящим возражений. Кучер реагирует незамедлительно. Он усмехается, явно раздраженный тем, что было потребовано. — Трост? — повторяет мужчина, вскидывая брови. — Сейчас там проходят работы по восстановлению города. Кому, как не вам знать? — смотрит на капюшон и пожимает плечами. — Вы же из разведкорпуса? Эмилия не двигается с места. — Мне нужно попасть туда, — с этими словами она лезет в карман, доставая тканевый мешочек, доверху наполненный монетами. Стоит только мужчине протянуть руку, Эмилия сразу замечает, как он раскрывает рот. — Тут в два раза больше, чем ты получаешь за самую длинную поездку. Не прошу тебя заезжать на огороженную территорию, высадишь рядом. После недолгого молчания мужчина уступает. Из его горла вырывается сдавленный стон, когда он хватает мешочек, оглядывая Эмилию, щурясь. Как только женщина оказывается внутри, кучер дергает поводьями, и лошадь двигается вперед, колеса скрипят по грунтовой дороге. По приезде на место, не теряя ни секунды, Эмилия буквально выпрыгивает из повозки. Она игнорирует взгляды, брошенные в ее сторону кучером и несколькими солдатами. Как только женщина ступает на огороженную территорию, видит, как к ней приближается группа вооруженных людей. Выражения их лиц суровые. — Кем, черт возьми, вы себя возомнили? — выкрикивает один из них, явно недовольный такой наглостью. — Вы не можете просто так заявиться в Трост, как будто это ваш собственный чертов задний двор. — Командир! Мартин почти подбегает ближе, говоря всем, что он разберется. Все еще не опуская оружия, солдаты расходятся с ярко выраженным подозрением на лице. — Что вы тут делаете? Пришли посмотреть, как мы справляемся с работой? — Еще чего. Я здесь, потому что мне нужно кое-что увидеть, — голос ее низкий и хрипловатый. — Не отвлекай меня. — Я не могу пропустить вас без письменного разрешения, подписанного главнокомандующим. Уголки рта Эмилии слегка дергаются, выдавая легкое раздражение. — Давай сделаем это без бумажки. Мне нужно идти. Мартин осматривается, чтобы убедиться в том, что никто не подслушивает. — Я могу пропустить вас, если пообещаете разрешить нам погулять после отбоя по территории лагеря. Завтра и послезавтра. После этих слов Эмилия хмурится. Она терпеть не может оказываться в ситуациях, обстоятельства которых вынуждают давать обещания, особенно когда это касается отряда. Но сейчас ей придется согласиться. — Договорились, — Мартин отдает честь сразу после того, как Эмилия дает положительный ответ. — Но только не маячьте перед окнами главнокомандующего. Проскальзывая мимо Мартина, Эмилия закусывает губу. Некогда крепкие сооружения теперь представляют собой лишь щебень, разбросанные обломки и искореженный металл. Воздух насыщен пылью и каким-то неприятным запахом. Эмилия идет среди руин, ботинки хрустят по битому кирпичу и расщепленному дереву. Теперь Трост — город-призрак, улицы его пугающе тихие под мрачным небом. Некогда оживленные рынки не украшены, палатки с продуктами разрушены и заброшены. Патрулирующие территорию солдаты делают это с осторожностью, нервно оглядываясь по сторонам. Тишина нарушается лишь редкими звуками хрустящего под ногами битого стекла или слабым эхом отдаленно проносившихся приказов. При каждом шаге каблуки сапог Эмилии стучат все громче и отчетливее. Женщина перебирает ногами быстро, почти бегом, пока направляется к дому своих родителей. Она вдыхает коротко и прерывисто, слегка вспотевшая. Ветер треплет мокрые волосы, некоторые пряди прилипают лбу. Приблизившись к дому, Эмилия замедляет шаг. — Нет… Нет-нет-нет… Взгляд скользит по остаткам здания; зрелище вызывает прилив горького гнева. Все разрушено. От дома ничего не осталось, кроме обломков. Картина, представившаяся следующей, определенно, будет преследовать Эмилию до конца дней. Аккуратно перешагивая через кучу обломков, женщина замирает, желудок словно сжимается, когда она замечает тела своих родителей. Неожиданно накатывает волна тошноты и приходится крепко сжать челюсти, чтобы удержаться от рвоты. Под ногами хлюпает размокшая земля, вокруг какой-то странный запах… Эмилия сглатывает. Это запах, который она знает слишком хорошо — зловоние смерти. На миг женщина ощущает себя парализованной, неспособной двигаться и даже думать. Эмилия сама не понимает, зачем окликает родителей, подходя ближе. Их тела едва узнаваемы под обломками. Местами плоть разорвана, кости торчат из месива. Земля вокруг испачкана кровью. Одежда изодрана в клочья и грязна, пропитана темно-красной жидкостью. Опускаясь на колени перед родителями, Эмилия прикусывает кончик языка. На их лицах застыло выражение абсолютного ужаса, а взгляд широко раскрытых глаз, казалось, проникал в глубину души. С трудом выдыхая, Эмилия опускает веки, пытаясь прогнать подступающую к горлу желчь. Она едва может дышать. Нос Эмилии непроизвольно подергивается. Знакомый запах — запах полей сражений и резни, вонь крови и потрохов. Женщина предпринимает попытку сглотнуть, но во рту пересохло. Дождь начинается снова, смешиваясь с кровью и грязью, образуя мутную жижу, просачивающуюся между трещинами в каменном покрытии. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. Это не первый раз, когда Эмилия находится рядом с трупами, но вид изуродованных тел родителей отпечатывается в сознании неизгладимым шрамом. Дрожащими руками Эмилия дотрагивается до лбов родителей. Холодная кожа является резким контрастом с обжигающим жаром воспоминаний, затопивших чувства. Как только по щекам начинают скатываться слезы, женщина неосознанно расслабляет плечи. Дыхание то и дело сбивается. Дрожь в теле начинается с кончиков пальцев; зрение становится мыльным, но Эмилия не сразу моргает. Она понятия не имеет, сколько времени прошло. Уже стукнул час отбоя, до которого ей нужно вернуться в лагерь? Мир вокруг померк, превратившись в размытое пятно цветов и форм. Все, что имеет значение, — это маленький клочок земли под Эмилией, две фигуры, прижавшиеся друг к другу, и непрекращающийся дождь, пропитывающий одежду. Дыхание все еще прерывистое. Женщина действительно чувствует себя оцепеневшей, застывшим на месте, пока слезы продолжают течь по щекам. Мысли полны образами из прошлого, из жизни до этого момента. Смех матери, строгие нотации отца, последний визит к ним. Все должно было закончиться не так… Каждое воспоминание вонзается словно нож, выворачивая наизнанку. Эмилия цепляется за них, находя успокоение в картинках из прошлого. Это все, что у нее осталось. Теперь Эмилия одна. По-настоящему одна в этом мире. И осознание этого причиняет боль сильнее, чем что-либо другое. В горле зарождается рычание, через секунду переходящее в сдавленный стон. Эмилия все никак не может перестать плакать и дрожать. Отвратительно. Медленно поднимаясь на ватных ногах, Эмилия вытирает щеки тыльной стороной ладони, чтобы стереть следы своей слабости. После она поворачивается спиной к трупам, предварительно посмотрев на них в последний раз. Нужно возвращаться в лагерь.

***

Эмилия протискивается сквозь толпу капитанов призраком, тенью того человека, которым она была еще несколько часов назад. На приобретающее бледный оттенок лицо никто не обращает внимания, и Эмилию окутывает облегчение от этого. Обычно уверенная осанка теперь сутулая, плечи опущены под тяжестью горя. Движения медленные, шаги обдуманные. Вдохи даются с трудом. Вновь проходя мимо сослуживцев, склонив голову, Эмилия вскоре ощущает прикосновение к руке. — Эй, я думала, что ты вернешься раньше. — Не трогай меня. Без предупреждения Эмилия одергивает руку резким движением. Молчание Ханджи в ответ заставляет чувствовать себя еще хуже. То, что Зоэ ничего не говорит, не предлагает никакого утешения, хотя Эмилия сама отвергла, только подливает масла в огонь. В груди все сжимается. Боль от тоски такая сильная, что почти переходит в физическую. — Поговорим позже, ладно? За секунду до того, как отвернуться, Эмилия видит знакомую фигуру, стоящую позади Ханджи. Достаточно далеко, чтобы услышать короткий разговор. Аккерман находится около стены, немного пошатывается на месте, скрестивший руки на груди. «Стоя так далеко, он мог увидеть, что я продолжительно ревела?» Эмилия вваливается в свою комнату, едва держась на ногах. Ненадолго замирая, она падает на кровать, зарываясь в прохладную ткань подушки, которую в следующую же секунду пропитывает очередная порция слез. Рыдания начинают сотрясать тело. Сворачиваясь калачиком, обхватывая себя руками, словно пытаясь защититься от нахлынувших эмоций, Эмилия жмурится. Весь мир рухнул в одно мгновение, и Эмилия осталась стоять среди обломков, к сожалению, четко осознавая всю тяжесть потери. Эмилия лежит, полностью опустошенная. Прикусывая нижнюю губу и стискивая зубы, женщина всеми возможными способами старается заглушить крики, грозящие вырваться наружу. Сама она сильно трясется, стискивая простыни, пытаясь унять дрожь. Боль невыносимая, будто Эмилия полностью охвачена огнем. Ощущение такое, словно кто-то взял раскаленную кочергу и воткнул прямо в сердце. — Это неправильно… Все неправильно… Внезапно накатывает волна тошноты, и Эмилия даже не успевает встать с кровати, просто свешивает голову, и ее рвет всем, что она съела за день. Содержимое желудка выплескивается на деревянное покрытие. Через минуту ее вырвало снова, но кроме мутной жидкости изо рта ничего не вытекло. Заставляя себя подняться с кровати, Эмилия в этот же миг момент, насколько сильно у нее кружится голова, поэтому тут же падает обратно на мягкую поверхность, после чего кутается в одеяло, будто в кокон. Последнее, что испытывает Эмилия перед тем, как неожиданно уснуть — облегчение. Облегчение от боли, от страха, от эмоциональной борьбы внутри. А потом только темнота. И полная тишина.

***

Леви делает глубокий вдох.

Как он вообще здесь оказался?

Стоя прямо перед дверью в комнату Эмилии, Леви понимает, что никогда не был более беспомощным, чем сейчас. Он с трудом, но все же смог разглядеть раскрасневшееся от, кажется, продолжительного плача лицо Эмилии и все никак не может выкинуть это из головы. Как и заставить себя встретиться с ней — во всяком случае, пока. Проходит около пяти минут, прежде чем Леви принимает решение. Не надо стучаться. Что она подумает, если заявиться к ней вот так почти в час ночи? Аккерман и сам не понимает, зачем вообще сюда явился. Резко разворачиваясь на пятках, Леви сначала отходит на несколько метров от двери тихими шагами, после чего ускоряется, засовывая руки в карманы брюк. Пускай рыдает. Кого этого вообще волнует?